Ничем не беспокоясь

   Всё больше я понимаю передвижников, которым хотелось писать: поле колосьев с одинокими соснами в нём; мокрый луг; низкие берега невзрачной речки; размытую лесную дорогу, по которой только проехала крестьянская телега, и провалилась, и пришлось тащить наравне с лошадью. Нужно было здесь и сейчас, пока не ушёл свет, писать тихие омуты, самые простые полевые цветы, поваленные замшелые стволы, печальные стога, кучевые и перистые облака - вот это всё, тысячу раз виденное, привычное и абсолютно ничем не примечательное. Написать как есть, чтобы "получилось похоже". Не останавливать мгновение - этим потом уж стали увлекаться - а превратить его в вечность. Чтобы полтора века спустя прийти мне в поля и бродить, ничем не беспокоясь. Знать, что ничего здесь не изменилось, и никогда не изменится.

   Восторг ведь охватывал передвижников. Неторопливый, спокойный восторг от простых этих сочетаний земли и воды, травы и неба, зноя и пыли, горизонтального и вертикального, в котором однажды поселился и с тех пор всё никак не может найти себя человек.

   Ищет и не может, хоть и прокладывает дороги во все концы, и самые мои любимые среди них - просёлочные: кривые, колдобистые. После хорошего дождя лужи на них таковы, что пройти получится только в обход, по высоченной осоке и конской крапиве, ай. А там фанерку в самой топкой гуще заботливый кто-то подстелил; а по самой жирной чёрной грязи прошёл тракторный след, тут же вдавилось глубоко подкованное копыто - явные признаки, что люди на планете, кроме нас, явно какие-то существуют. Только мы никогда их не видели.

На пруд

   На пруд мы шагали по знойной, прямой, совершенно безлюдной улице. Из тринадцатого, пряничного домика напахнуло оладьями, а из цветочного, двадцать седьмого, супом. Значит, люди всё-таки здесь, затаились от жары. Может быть, кто-то и в гамаке дремлет под рослой рябиной. Один дом был полностью в кедровой, сильной тени. Как будто ребёнок нарисовал: избушка маленькая, а дерево рядом - большое. Крупный кот вывалился наружу, но не испортил покоя. Птица в небе - коршун. Парит.

   Через равные промежутки, до самого горизонта, были расставлены по улице колонки - усталому путнику можно хоть умыться, хоть напиться. Настоящие, древние. Подкачай рычагом, и струя ледяной воды зашипит, ударит. Спасительница.

  Всё было на той улице в такт и в лад. Кроме названия: Максима Горького. Ну, какая здесь может быть Горького? Какого Максима? Где Горький Максим, а где этот простой и древний мир, в котором так и хочется изобрести колесо, и время совсем бы остановилось, если бы не петух. Это его крик рождает новый полдень, и жизнь продолжается. И смотровая площадка естественного происхождения, заросшая по краям совсем не декоративным бурьяном, открывает нам простор, с молчаливым синим лесом на горизонте, грузными облаками и тихой речкой, с аккуратно привязанным на лугу телёнком примерно трёх месяцев отроду. Нет, я бы совсем иначе называла здесь улицы.

   Ни одного человека по пути на пруд мы так и не встретили. Люди вовсю жарили оладьи, трудились в огородах и лежали в гамаках. А на воле разгуливал их животный мир: пара меланхоличных бежевых коз, а при них - бодрый энергичный козёл. Рога у него были в полном порядке и первыми бросались в глаза, а уж потом взгляд - нахальный и твёрдый. Козёл смотрел пристально, и ход козлиной его мысли был ясен не совсем, но шагу мы прибавили не сговариваясь. Несколько минут спустя оглянулись. Издалека, расплывчато, но козёл смотрел. Не о чем беспокоиться здешним людям, при таком-то животном мире. При таком-то верном козле.

Как мне дороги...

   Небо похоже на картину Айвазовского, только без корабля. Так же хочется просто его смотреть, не задумываясь, как это сделано. Есть, и всё. Настроение сегодня грозное, величественное. Будет шторм. А я постою на крыльце, как на берегу, кутаясь в большую местную куртку, такого же грозного цвета. В капюшоне, чтобы ветром не унесло волоса, руками в рукавах, ногами в гусиных пупырышках.

   Вот по садовой дорожке идёт к дому Игорян. Идёт в трусах, из бани, а сам цвета утренней зари. Этим летом он выучил русское народное выражение "поддать пару". Суровое мужское выражение, которое нужно применить на практике всегда и непременно, даже если от жара плавится смола на брёвнах, и невозможно держать открытыми глаза. Это ничего не значит, всё равно нужно героически "поддать", не зря ведь красуется на голове наполеоновская треуголка с надписью "В бане генералов нет".

 - Сначала было скучно, холодно, - говорит Игорян. - Я поддавал пару три раза!

   В зачитанном и заслушанном до дыр "Чистом Доре" Юрия Коваля любимый рассказ у него "По-чёрному".

"Зачерпнув ковшиком из котла, дядя Зуй кидал немного воды на камни – и с треском срывался с камней хрустящий колючий пар, и тут уж я выползал в предбанник.

Постанывая, жалуясь на холод, наконец и дядя Зуй выходил в предбанник, скидывал шинель.

– Давай подышим, – говорил он, и мы высовывали головы из бани на улицу, дышали и глядели на улицы Чистого Дора, а прохожие глядели на нас и кричали:

– Упустили или нет?

– Еще бы маленько, и упустили, – объяснял дядя Зуй."

   Невесомый белый пар валит от Игоряна, стоит над плечами туманом. А я на крыльце в большой местной куртке, с гусиными ногами. Как мне дороги эти летние сибирские вечера... Только были бы они чуть теплее, совсем чуть, без резкого переключения из жара в холод. Плавные чтобы такие были вечера, не мятные, а клубничные. Чтоб дружнее росли в доброй к плодам земли тьме, росли тайно и неуклонно нежные и колючие огурцы, а на пруду бесперебойно и жизнерадостно выли лягушки.

   Было бы так, поддать бы пару... Но мы просто молчим в темноту. И даже когда мы спим, над нашей землёй летит лето - всегда холодное наполовину. Но так уж оно сделано. Есть, и всё.

Мелкое население

   Присутствие мелкого населения в нашей летней жизни трепетно и постоянно. Отправляешь руку в колючие заросли за первой поспелой малиной, и рука возвращается не одна. Примостилась на руке прямо посреди линии ума или жизни миниатюрная, белёсая и нежная гусеница. Таких не боюсь. Отправляю обратно пастись в листву. Не верю, что вредители, другое у них воспитание. Такие бродят одиноко в бесконечности малинового куста, и мысли их не только о еде. Потом, когда ягод станет много, здесь заведутся совсем уж мелкие представители царства. Ягоды с представителями внутри нам даны для того, чтобы хоть изредка останавливаться, хоть иногда вспоминать о том, что и человек должен делиться.

   Например, самую первую малину приятно отдать муравьям. Положить в самый центр мелкого огородного муравейника и смотреть, что будет. Суета поднимется невообразимая, сбегутся все. И нам из своего мира не разглядеть, сколько в этой толпе рабочих, сколько учёных, а кто просто пришёл сделать селфи. Конечно, они там всё это давно изобрели, а по сотовой общаются не в пределах своего муравейника, а с другими планетами: с пчёлами, например. Да хоть бы и с нежными одинокими гусеницами, с мелкими представителями в самом центре малины. С толстым и мохнатым шмелем, который разговаривает только голосом Никиты Сергеевича Михалкова, и никак иначе.

   Сколько их, разных! И каждый сосредоточен на своей короткой, на своей вечной летней жизни. Они всё успеют. Солнце же успевает, и вода, и ветер. У любого кузнечика в голове явно что-то есть, когда он сидит вниз этой головой на листе осоки, когда стрекочет в прохладных вечерних травах.

Выйти утром

   Выйти ночью в поле с конём всё никак не получается. Коня, во-первых, нет. А, во-вторых, ночью хочется не в поля и не с конём, а спать. Сразу и быстро - спать. И если вдруг случится проснуться часа в три, не сразу поворачиваться на другой бок, а подойти зачем-то на цыпочках к открытому окну и всматриваться в душистый сумрачный мир, в далёкой тишине которого только что родился первый петушиный крик.

   Постоять немного так, немного замёрзнуть, чтобы охотнее вернуться под одеяло. А вокруг, на все четыре стороны, легли тёмные поля. Без меня и без коня.

   Но зато можно выйти утром! В мир, полный активных, жизнерадостных птиц. Такой светлый, как будто и не было того, тёмного. В мир, полный таинственных клубничных ягод, которые непонятно откуда берутся: вчера вечером собрали всех, а сегодня они опять. Во всём мире клубника давно отошла, а у нас только разгоняется. Июнь был дождливый и холодный, а в июле случаются туманы. И давно всем известно, что жить в таком климате нельзя, особенно летом. Но мы живём. Раздвигаем мокрые клубничные листья, стряхивая с них остатки тумана, а затылок и спину вовсю давит солнце, вынырнувшее из своих таинственных глубин под первый петушиный крик в сердце ночи. И день сегодня будет жаркий.

  Простое дело - набрать клубники к завтраку. А чувствуешь себя рыбаком, с первой в мире рыбой на крючке. Особенно когда в самой тени, под листом, обнаруживается такая огромная ягода, что хочется устроить в ней дом, непременно с верандой.

   А как она напрашивается к творогу! Никогда я в своей зимней городской жизни творог не ем. Как-то не думаю про него. Но летний творог заставляет о себе думать - лёгкий, прямо сегодня ранним (очень ранним) утром сваренный, политый такими же трепетными живыми сливками, которые не успели ещё загустеть в сметану. И всё это сделано по-настоящему, настоящей коровой, настоящими умелыми человеческими руками.

   Об этом хочется думать. Водружая сверху ту самую огромную и спелую, которая так и не стала моим домом.

Посмотреть отвыкшим глазом

   Какими бы ни были большими июньские города, июль - это всегда деревня. Ранним солнечным утром мы, как всегда, одни-единственные, вышли из вагона на маленькой станции, от которой потом ещё ехать сквозь леса и поля. За минуту стоянки нужно успеть выскочить самим и вытянуть сумки. Но мы натренированы, успеем.

 - Это Кемеровская область или Красноярский край? - ещё успела спросить у меня проводница.

 - Кемеровская! - твёрдо ответила я. Всегда приятно помочь профессионалу. 

   Но вот поезд ушёл, и теперь - свобода. Можно смотреть отвыкшим глазом, слушать отвыкшим ухом, вволю дышать напрочь отвыкшими лёгкими. Особенно в первый день, пока ты здесь ещё новичок и зритель: не знаешь, как ступить, что и подумать.

   Вдруг - чу! - за высоким деревянным забором звук, в котором слились вековечный хрум, тихие голоса трав и тёплое бурёнчатое дыхание. Так и есть. Рыжая корова с телёнком потихоньку возвращались домой из стада, прихватывая по пути пучки сочной вечерней травы, лучше всего клевера. Особенно старалась корова. Она рвала траву умело и сильно, с неутомимым равномерным аппетитом, и в то же время величественно, вечно.

   Что взять с человека, который год не видел живых коров? Такой человек моментально бежит в дом за телефоном, мысленно умоляя корову поесть ещё минуту возле нашего забора.

   Да ведь коровы никогда и не торопятся. Они задумчивы и размерены, они лениво гонят прочь хвостом назойливых злых насекомых. Они философичны, крупны и рогаты. Что за дело им до людей с камерой в телефоне?

   Но лишь только я прицелилась сфотографировать анфас, корова прекратила жевать и прытко бросилась прочь, подгоняя впереди себя телёнка. Выскочив за калитку, я увидела только два стремительно удаляющихся хвоста. Ладно телёнок, но ты-то, корова! Ты-то в этот вечерний час должна быть исполнена достоинства и молока.

Затянем часовой пояс

   Не сразу получается вернуться в свою родную реальность. Особенно если путешествие удалось. Нужно затянуть покрепче часовой пояс и привыкать заново: к тому, что мы всё-таки здесь, а не там. Но июнь на память получился замечательный. Как мечталось, и даже лучше.

   Потому что было время. Впервые в жизни мне удалось замедлиться в Москве. Не лететь сломя голову, считая часы до отъезда. Не ставить мысленно галочку напротив пункта плана в набитом плотно, как рюкзак туриста, дне: так, здесь побывали, что у нас там дальше? Не падать в изнеможении на полку поезда или в кресло самолёта, с тайным страхом перед этим бесконечно чужим, непостижимым городом, который опять выжал из меня все соки.

   Теперь у меня был здесь и зной, и дождь, и новый понедельник. Привычные станции, знакомые маршруты. А если понравилось и тянет, то мы ведь можем прийти сюда снова. Просто взять и прийти, ничего не планируя, ни к чему не стремясь, не наполняя день до тошноты ярким и новым.

  Так ходили на чем-то приглянувшийся Игоряну Арбат. Я помню его живым, и потому сейчас мне грустно: сюрреалистически пустое средь белого летнего дня кафе, куда тщетно зазывает прохожих негр в папахе и черкеске; с любой точки зрения плохие картины; распахнутые, без единого покупателя, магазины безумных сувениров (матрёшка-Пушкин за 4500 руб., ушанка из ярко-розового синтетического меха). Мы в очередной раз проходили насквозь, садились на скамейку и смотрели: ты течёшь, как река, странное название... Может быть, именно потому, что течёт.

   А ещё мы придём сюда? И мы шли, опять покупая по дороге, опять в том самом киоске, мороженое с розочкой. Не фу, кремовой, как я сначала подумала, а современной, мороженной. Самый простецкий, в общем, стаканчик, но у нас такого нет, с розочкой. А запомнить хочется всё.

   Шли, снова и снова, и в мои странные места. Люблю, когда ребёнок в путешествии наравне со мной: может много пройти пешком, а когда неудобно, тесно, устал, заложило уши и внезапно закончилась вода, просто и молча потерпит. Потому что я ведь устала не меньше, и неудобно, и тоже заложило, и полную бутылку с водой из рукава не достану.

   А главное, я люблю, когда ребёнок полностью понимает, где мы, зачем и почему, и у него есть по этому поводу свои мысли, чувства и желания. И надолго потом хватит разговоров на тему: "А помнишь?" Наравне. Почти. Потому что моя история последней воды и заложенных ушей чуть длиннее. И потуже надо затянуть мне часовой пояс, чтобы вернуться.