Всеобщий пух

   В августовских полях разложены симметрично, как будто сервированы, туго свёрнутые колобашки готового сена. Не стога, похожие на конфету "Трюфель" ручной работы, а большие сенные суши с начинкой из всех возможных трав.

 - Вам палки принести или вилы?

На случай, если кто-то тайный, большой и жвачный придёт здесь поужинать.

   Ну, а мы, не тайные, смотрим на коротко стриженные поля, ряды и ряды сухих сенных суш. Считаем их, как бесконечные вагоны товарного состава. Как медленно проплывающие перед глазами августовские дни...

   Вдруг - стоп! Поле пушисто.

О, как пушисто было это ничейное поле. И над ним - столь же пушистое - всеобщее поле в облаках.

   Всеобщий мир.

Всеобщий пух.

   В августе покидают эти места свирепые насекомыши, в августе мягко.

Вылупись, как птенец, и смотри впервые, отделяя свет от тьмы, небо от земной тверди. Учись у пуха летать.

   А пух летал. Высокие косматые растения раскачивал ветер, в котором уже чувствовался намёк на близкую, неизбежную осень. Но сегодня ещё не бойтесь, ещё идите в мягкие поля под мягким небом.

   Ещё летите.

Оглядываясь через плечо на август, как на гнездо. На этот раз покинутое навсегда.

В августовские гости

   Если август, то в гости хочется идти не с тортом. Не с коробкой затейливых пирожных. В августе в гости напрашивается сам собой крупнейший розовый виноград, и в тон ему гармонично - персики. Такие слабоокрашенные, что в руку каждый берёшь с осторожностью. Не повредить бы это акварельное покрытие, не измять ненароком трепетный бок. Не зря ведь окутала природа акварельного и трепетного тугой замшевой одеждой. Хотела защитить.

   Лежат персики на лотке рядами. Всякий плод в ячейке, как в отдельном жилище. Остановиться сложно, хороши все. Любого хоть сейчас бери в картину-шедевр мировой живописи. А уж в августовские гости бери подавно.

   Бери без промаха сорт "Чемпион". Тяжёлый и сочный, как само слово: персик. Слушай, как раскачиваются вместе с пакетом в такт походке замшевые "Чемпионы". Как теннисные мячи, которые выиграли самый большой турнир.

   Все мои доклады по ботанике имели одну лишь отметку: 5+. Моя команда выигрывала  ботанические викторины с колоссальным отрывом. Всё потому, что у меня была книга А. Смирнова "Вершки и корешки". Талантливо, ярко, с очень большой любовью было рассказано в ней обо всех плодах и злаках. Сразу и навсегда запомнилась поговорка племени горских долгожителей, потомков воинов Александра Македонского:

Коль перебраться ты откажешься

В неабрикосные края, 

Тебе сопутствовать откажется

Подруга верная твоя!

   За одно только вырубленное финиковое дерево, гласила книга, вавилонский царь Хаммурапи назначил штраф - 225 граммов серебра. И так не похоже было на наши школьные сочинение японского школьника на тему "Что вы знаете о банане?", приведённое в банановой главе: "Банан - фрукт необыкновенный! Он сконструирован в том же архитектурном стиле, что и уважаемые сосиски. Разница лишь в шкурке. У сосисок мы её съедаем, а с бананами этого делать не рекомендуется. Может быть, интересно ещё следующее. Банан во время еды мы держим концом вверх, а сосиску едим с тарелки. Банан сначала бывает зелёным, потом желтеет, а сосиска как была неопределённого цвета, вроде терьера, такой и остаётся. И наконец, оба конца сосиски связаны с соседними, в то время как почтенный банан только одним концом прикреплён к стеблю, другой же свободен. Зато они похожи друг на друга тем, что внутри нет ни семян, ни косточек".

   Персиковая глава, по сравнению с той же капустной, была краткая, но яркая. Она рассказала, что прежние времена, чтобы плоды не трескались и их не портили вредители, японцы каждую завязь заключали в мешочек, пропитанный парафином.

 - Чем вы так неторопливо и вдумчиво заняты, господин Ямомото?

 - О, я создаю бумажные мешочки для почтенных персиков, чтобы их не испортили уважаемые вредители. На рассвете мы пойдём заключать в них каждую завязь...

   Как абрикосовые горцы, дожил господин Ямомото до 120-ти лет. Он ни разу никуда не торопился, он не сорвал с ветки ни одного незрелого персика. И "Чемпионы" в пакете, с которыми иду в августовские гости, конечно, слышали от своих персиковых бабушек эту волшебную сказку.  

Особые предосенние

   Лето ещё вовсю стоит, но в то же время идёт. Что это, если не теория относительности? Не сказка про находчивую дочку, которая явилась к царю не верхом, не пешком, не с подарком, не без подарка, и знает ответы на все вопросы?

   Конечно, это теория.

Конечно, это сказка.

   Так достояло лето, дошло до августа. Нового и неповторимого для каждого человека. Древнего и привычного для неутомимой планеты людей.

   Явись мне, август, и тем и этим.

Август явился.

   Во дворах, как в просторных подарочных коробках, встали во весь рост, засветились тёмно- и светло-розовым стройные, как шея жирафа, цветы. Никогда не знала их названия, но оно и не приблизит к пониманию цветка. Лучше придумать ему своё собственное имя.

   Пусть будут особые предосенние.

Они всегда появлялись на пути неожиданно, как из-под земли. Как будто не выросли постепенно во дворе у родного подъезда, а пришли сюда ночью, как молчаливые, неумолимые вестники.

   Хочешь - смотри.

Не хочешь - так проходи.

   Но разве можно пройти так?

Душа, как бабочка, запорхает возле огромного соцветия на гибком безлиственном стебле. Узнает. Примет. 

   Ещё вчера не существовало в природе ничего предосеннего. А сегодня вдруг пришло. Тонкое, как пыльца, без которого не быть ни цветку, ни крылу бабочки. Новое и древнее одновременно.

   Собственное, как имя.

Счастливый тринадцатый

   Трамвайный маршрут №13 в нашем городе самый старый и самый протяжённый. Хочешь думать долго, хочешь думать неторопливо, хочешь думать у окна - садись на конечной или начальной и думай сколько влезет. Влезть должно много. А если начнёшь в середине пути, стоя влезет ещё больше.

   Многие трамвайные маршруты за годы города исчезли, были выкорчеваны, закатаны в асфальт. Но тринадцатому везёт. А значит, везёт и он. И давно уже стал частью городской мифологии. Истории всё больше рассказывают о нём темноватые, упирают на номер. Но поток пассажиров от этого отнюдь не иссяк.

   Мощным был поток в прежние времена, когда тринадцатый скрежетал на всех поворотах, дребезжал и повизгивал на ровном месте. В недрах своих, у самой водительской кабины, непременно имел он красный огнетушитель и ведро с песком, а на почётном месте возвышался внимательный непреклонный кондуктор. Не ослабевает поток во времена новейшие, плавные и бесшумные, с карточкой вместо мелочи. Прикасаются ей привычно, гордясь своей не заячьей совестью. Рассказывают детям, каким роскошным блюдом был когда-то счастливый билет...

   Среди всего городского транспорта самый уютный и магический - трамвай. Без трамвая город скудеет. Лишь он один может взлететь, заблудиться, увезти туда, где сходятся рельсы в одну неминуемую точку. Примирить человека с его бесконечным кольцом.

   Десять наших городов перевёз тринадцатый за всё своё время. Возле Оперного театра у него есть целый сквер - имени тринадцатого трамвая. Там поставлен на вечный отдых старый тринадцатый вагон. Памятник - думала я.

   Но вот однажды летом оказалось, что двери тринадцатого открыты, а внутрь ведёт деревянная ступенчатая лестница. Там явно что-то происходило.

   А происходил внутри тринадцатого маленький книжный магазин. В его продукции, как в сиропе, был сконцентрирован весь наш город, его люди, лицо и быт. Там происходил, как будто ждал меня, единственный экземпляр: Геннадий Прашкевич "Счастливый сказочник. Жизнь и судьба Юрия Михайловича Магалифа". Того самого Магалифа, который поселил когда-то в нашем городе говорящего кота Котькина и джинсовую девочку-старуху Цапу-Цопик. Навсегда самая любимая сказка.

   Где же ещё ехать счастливому сказочнику, как не в тринадцатом трамвае? Где же ещё водиться счастливым билетам?

   Конечно, я тут же расплатилась и вышла с чистой, не заячьей совестью на остановке, которая как будто ещё больше стала моей.

   А книгу проглотила в тот же вечер. Пусть сбудется.

Великие ливни

   Великие ливни посещают город в августе. Пресекают прогулки. Выползают откуда не возьмись непроницаемой тучей, горой встают над крышами. И на этот раз не пройдёт стороной.

   Не пройдёт обязательно. Грохнет так, что споткнётся на ровном месте никогда не унывающий голубь, затрепещет белка на ушах своими беличьими кисточками, вывернутся седой пушистой изнанкой листья серебристых тополей...

   Сплошная стена дождя обрушится на раскалённый город. За всю историю погодных наблюдений не было в Новосибирске такого лета. Не было в Новосибирске ни единого поколения людей, которые благословляли бы +25 в тени как великую прохладу.

   Мы - такое первое поколение. Мы смотрим великие сибирские ливни как новую картину мира. Как идут они, как они снова и снова идут в раскалённом городе.

   А случится наводнение - и тут не растеряемся. Найдутся и у нас, хоть и не сторожевые, с подъятой лапой, львы, но вполне подходящие статуи, с крепкими спинами и плечами - запечатленные символы города, верхом на которых можно пересидеть любую стихию.

   Мы не будем грозить "ужо тебе" кумиру-основателю, который не на вздыбленном коне, а на крепких своих двоих озирает всё прибывающий, как историческое наводнение, город. Ведь великие ливни, поливающие небывалое лето, не могли ему даже присниться в его бронзовых снах. 

   Но нам, первому поколению, уже грезится, как затягивает Земля потуже все свои климатические пояса. Как лежат по берегам нашей большой реки опасно отдыхающие крокодилы, а из тропических лесов, окруживших садово-дачные товарищества, выглянул первый робкий зверь окапи. И яркое птичье оперение уже не режет наши умеренные сибирские глаза.

   Через тысячу лет будет именно так. И будут статуи - запечатлённые символы - смотреть на великие ливни, на прибывающий, как историческое наводнение, город. На поколение, которое было первым. Или есть первое. Или когда-нибудь ещё будет первым.

Город на стене

   В городе на стене нарисован город. До сих пор не приходилось встречаться, хоть и живём, как оказалось, в одном районе. Так бывает часто, почти всегда.

   Но иногда случается, что самые дальние путешествия происходят поблизости. Летом об этом стоит помнить особенно крепко. И в день, когда все куда-то едут, летят и уже долетели, наверное, встать и пойти по району наугад. Не миновать улицу с дивным, размашистым названием Ядринцевский конный спуск. И, конечно же, покатиться медленным шагом по её наклонной плоскости.

   С тех пор, как здесь сто лет назад спускали коней, ничего как будто не изменилось. Во время сильных дождей и летних гроз текут по земляным руслам первобытные ручьи, а заросли полны привидений, исполняющих по ночам благородные лошадиные песни. А там, где ровно в полночь падает тень от ветки сухого дерева, можно копать и найти клад: подкову на счастье и горсть неизвестных науке монет, на которых отчеканен чей-то потомственный конский профиль.

   Но копать здесь будут не клад, а бульдозеры с экскаваторами. Не оставят в центре города такую дикость, покроют асфальтом и плиткой, поставят быстрые высотные дома. Ничто не будет напоминать. Но пока напоминает, так и тянет по спуску немедленно спуститься, как спускались когда-то дружные кони. Переместиться на улицу просто Ядринцевскую - одну из старейших, ту ещё, новониколаевсую. А теперь несомненно, многоэтажно новосибирскую.

   И всё-таки мир вокруг был немножко параллельный, не совсем привычный. И город на стене встал как лист перед травой, хоть вещих каурок здесь отродясь не выдели. Город на стене ярко изображал ещё более знойное, чем этим летом наше небо. И маленькое кафе (конечно, же "Прованс"), с притулившимся рядом стареньким велосипедом и жёлтым, как фрукт, такси, в номерном знаке которого 2020 уж не зашифровал ли неизвестный художник таинственное послание?

    Да как же не зашифровать? Кирпичная стена с городом принадлежала одному из немногих сохранившихся древнему красному зданию с вывеской "Центр гигиены и эпидемиологии". 

   2020. Кирпичная стена с нарисованным небом. Не выбрасывайте художников, они нужны. Всю картину хотелось назвать коротко и ясно: "Приехали".

   Возвращались со старейшей Ядринцевской как из другого времени, из дальнего путешествия, в котором повезло что-то узнать. Летом всё куда-то обязательно едут, летят. Или просто спускаются по спуску, пока его не сравняли бульдозеры.

Гулливер в восьми томах

   По просьбе дочери - в ту пору студентки художественного училища - была приобретена в маленьком букинистическом магазине "Всеобщая история искусств" в восьми томах. Всеобщая настолько, что бородатый и рослый молодой продавец снял её с верхней полки не без усилия. Каждую часть передал лично из рук в руки.

   Ого. Не для того создавалась "Всеобщая история искусств", чтобы прихватить её в отпуск, бросить не глядя в пляжную сумку, скоротать изнурительный командировочный перелёт. А создавалась она для того, чтобы утвердить нужный том на столе прочно, как блок египетской пирамиды, рядом утвердиться самому. Теперь это надолго. Если не навсегда.

   Потом прошли те годы. И другие прошли. И те, которые были после других. "Всеобщая история" в полном составе была обнаружена в гараже. Целая и сохранная, надёжно упакованная, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже. В закрытой темноте.

   Что ж, забрала домой и эти. Построила всеобщую башню. Пушкин, Толстой и остальные смотрели со всех своих полок на историю искусств как лилипуты на восьмитомного Гулливера.

   Смотрела и я. Любой, абсолютно каждый из восьми, блистательно мог бы сыграть главную книжную роль в фильме про монаха и келью, средневековую библиотеку или доктора Фауста. Изрядно потрёпанные, а где и рваные суперобложки, много раз листанные страницы... Не обошлось и без чайного пятна, без карандашных пометок на полях.

   Эти книги были в деле, и служили явно не прессом для квашеной капусты. Они жили. И путь их в букинистический магазин виден отчётливо. Потомкам владельца не пригодились. Где хранить такую громадину в маленькой квартире? И надо признать, что потрёпанные корешки совсем не сочетаются со свежим ремонтом. Мне и самой не очень-то где есть хранить, но...

   Том первый - "Искусство Древнего мира", самый заслуженный. Государственное издательство "Искусство", Москва 1956 год. Тому первому исполнилось уже ровно 70 лет. В редакционной коллегии среди прочих - профессор Тихомиров. Ни один учёный список составителей не обходится без профессора Тихомирова, как будто не реальный он человек с именем и отчеством, а символ, мифологический персонаж, профессор вообще. Имя высоко и глубоко нарицательное - как одиссей, прометей или геракл. Знак качества. Когда книге и её авторам веришь безоговорочно.

   И тот, самый первый владелец, верил 70 лет назад. Верил и ждал. И дождался. Прижимал к груди увесистый первый том, оформленный по счастливой подписке. Торопился открыть и утвердиться.

   Том второй - "Искусство Средних веков (книга 1)" выйдет только в 1960-м. Никуда не спешила редакционная коллегия с профессором Тихомировым, дала целых четыре года на усвоение материала. На закрепление и повторение. А потом и к новой теме можно переходить.

   Окончательного, восьмого тома дождались к 1966-ому. Десять лет.  Целых десять лет жизни был счастлив ожиданием самый первый владелец. Его дети пошли в школу и окончили школу. Его потомки...

   Что поделаешь с этой объективной реальностью? И вряд ли уже когда-нибудь придёт другая, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже. 

В своём стиле

   Бывают деревья, от которых неурожая не жди. Не знают они этого грустного слова. Такова местная наша яблоня. Но это не настоящее её имя, а творческий псевдоним. Ведь никак не угнаться по смыслу и стилю этим похожим на недоразумение и усмешку природы плодам за теми, которые первыми ассоциируются со словом "фрукт". Наливными, универсальными. Желанными и для живой жизни, и в натюрморт. А если случится попасть в сюжеты вечные, именно яблоня прикроет ветвями в решительный момент, спасёт от вороватых гусей-лебедей. Или превратит в мёртвую царевну, со счастливым исходом. Или поссорит всех - на бесконечную войну. 

   Человек, взявший в руки яблоко, становится яблочным весь - внутри и снаружи. От ладоней до самого сердца. Он быстро-быстро трёт яблоко о рукав или грудь своей детской летней одежды и смотрится в яблоко как в зеркало. И между ними пробегает искра яблочного электричества. Больше, чем любовь, гораздо больше. Настоящее, зрелое чувство. В неурожайный год - одиночество. В магазине - тоска по настоящему. Человек и сам не знает, как упорно и трудно ищет он в жизни своё яблоко.

   Ну, а те, что не знают неурожаев и цены за килограмм? Наши псевдоименованные создания. Даже первобытный собиратель не удостаивал из своим цепким косматым взглядом. Настолько никуда не годятся. Хоть и рождаются, как самые наливные, из цветка. И точно так же зелёные в первую свою пору, а потом румянят бока. Но во веки веков не могут вырваться из своего малого туловища. Не хватает солнца, лета, щедрой поддержки земли. От их пронзительной кислоты сведёт даже самую видавшую виды первобытную челюсть.

   Опытная, наблюдательная челюсть придёт сюда после первых холодов. Знает, заметила и помнит, что пронзительное под воздействием зимы превратится в необыкновенное. Может, даже и в молодильное, в первозданное. И даже может показаться, что нашёл.

   Только это не яблоко, ни в коем случае. Такое не подбросишь царевне, чтобы она умерла. Не затеешь над ним рокового спора. Не запечатлеешь на гениальном живописном полотне. Не посмотришь в него как в зеркало.

   Это псевдояблоко не под своим именем. Оно творит в своём стиле. Оно не стало классиком, но есть узкий круг ценителей. Не из первобытных, ни и не из новых. Клуб знатоков. Которые крепко помнят про первые холода и никогда не пройдут мимо. Сорвут одно недоразумение с необыкновенным вкусом, второе, третье... Постоят. Как будто яблоня в этот снова урожайный год откроет, наконец, своё настоящее имя.

   

Свои

   И вот в какой-то момент привезут с дачного огорода пакет, увесисто наполненный своими огурцами. Передадут прямо из рук в руки.  

   Свои огурцы - это не товар, а дар. Только сегодня покинули они родной тепличный куст, вышли в мир в самом своём натуральном виде - чуть матовые, будто припорошенные пыльцой; с лёгкой колючестью на всех пупырышках; с дерзкой и лохматой рыжей причёской.

   Здравствуйте, свои огурцы!

Такие привычные и родные, как будто люди в Сибири испокон веков затевали июльские огуречные ритуалы, важнейший из которых - самая крупная в хозяйстве, но иссякающая прямо на глазах кастрюля малосольных. Горы витаминных салатов. Про окрошку и речи нет. А между делом круглым сочным срезом можно протереть измученное зноем лицо. Хорошо подходят в своей коже лица свои огурцы.

   Исключительно подходят они к дому.

А там ещё на дне большого пакета проглянет гладкой светлой кожей кабачок-подросток. Думал смешаться с толпой. Не получилось. Но кабачок-то свой не менее. В руки ляжет не по-огуречному увесисто, округло, прохладно. Вперёд он послан как самый расторопный. А там, не за горами, уже идёт-бредёт, изо всех сил поспешает многочисленное кабачковое семейство, а следом за ним - кабачковое полчище, тьма, легион...

   Все до единого - свои.

Добро пожаловать в суп-пюре, в икру, в дружное овощное рагу! Места всем хватит.

   А среди своих как же хорошо живётся человеку.

Пара богатыря

   Сказки Пушкина упоительны все, но та, что про царя Салтана и сына его Гвидона - особенная. Похожа на заклинание. На вечное космическое движение. 

В синем небе звёзды блещут,

В синем море волны плещут...

   И без конца, и так по кругу. Величественная простота гения.

"Так увидимся мы вскоре,

А теперь пора нам в море;

Тяжек воздух нам земли".

Все потом домой ушли.

   Ушли-то ушли, но скоро придут обратно. Охранять, обходить дозором. Об этом всякий помнит твёрдо, хоть и не учил специально наизусть.

Все красавцы молодые,

Великаны удалые,

Все равны, как на подбор;

Старый дядька Черномор

С ними из моря выходит

И попарно их выводит...

   И вот красиво, чётко выступают из пучины витязи удалые - пара за парой, пара за парой... И как параллельные рельсы, неминуемо сходятся вдали в одну точку - в тридцать третьего богатыря, которому пары не хватило. Он мужественно держит своё бородатое лицо, но, вообще, очень обидно: все при паре, а он как лишний какой, отверженный. Так и хочется с досады поддать коленом 32-ому или 31-ому. Но нельзя. Ведь все братья и все благородные.

   Чудо с богатырями - центральное, расположенное между белкой и царевной Лебедью; Пушкин симметричен, как снежинка. И вдруг чуть до слёз не довёл 33-его.

   О чём он думал?

Куда смотрел?

   Да ведь это мелочь, никто на неё внимания не обращает.

Но тому, кто обратил, не будет больше ни сна, ни покоя.

   Пушкин про всё думал.

Везде смотрел.

   В том числе смотрел он в то время, когда случится вот какое диво: останутся в русском языке ровно 33 буквы. Как прилежная стража будут обходить они владения - чета за четой. Даже Ъ при паре. Даже Ы.

   И только Я будет вечно 33-я.

Я ведь всегда без пары. Всякое Я на земле глубоко беспарно. Единственно экземплярно. Оно ест, пьёт, покупает вещи. Имеет профессию, прилежно исполняет все социальные роли. Но стоит ему открыть Пушкина, и рядом появляется другое какое-то, но тоже Я. Которому тяжек воздух земли, с ним пора в море, за руку. 

   И совсем не хочется поддать коленом впереди идущее Э или Ю. Гармонично всё делается. Величественно и просто.

   Вот ведь что приходит в голову душной, изнурительной июльской ночью. Такая чепуха, что тянет её тут же и записать всеми буквами. 

По пути в любимый мир

   В каком-то другом времени была спета песня про всё оранжевое, особенно про оранжевую зелень. Совсем незамысловатая песня, но многим запомнилась. Потому что любой хотел бы так: красок много, а выбирай любую. Можно. И своим любимым цветом сотворить свой собственный любимый мир.

   И даже если очень взрослый дядя, на рисунок глядя, скажет что так не бывает никогда, он в этот мир прорваться не сможет. Не сумеет поправить ни зелень, ни песню. Он другого, нелюбимого цвета, который не расходуется, не выбирается. Погоды дядя никакой не делает.

   Давно была спета та песня. В другом пространстве нарисован любимый мир. Но если очень постараться, его ещё можно найти. И они стараются.

   Очень стараются ровные апельсиновые мячики дынь "Колхозница", которые только делают вид, что созрели и продаются. На самом деле ждут удобного момента, чтобы - прыг! - и покатиться, как завещал великий Колобок. А следом за дынями румяные замшевые абрикосы. И все разом оранжево запоют. И все неизвестной породы огненные цветы рванутся следом. И взметнутся ослепительные белки.

   Но особенно поспешит дама во всём оранжевом до пят. Включая шляпу, настолько широкополую, что пришлось даже открыть вторую коробку с красками, чтобы хватило цвета заодно и на летящую походку, и порцию холодного солнца на палочке в руке.

   По пути в самый любимый мир так бывает всегда. 

Даже если очень взрослый дядя другого цвета утверждает обратное.

Заваренный лист

   Летом в ходу не чай, а заваренный лист. Самый сильный из всех - черносмородинный.

Вот идут люди по лесной тропинке. Идут в гору, потом с горы. И вдруг остановятся, завертят головами. Слышите? Показалось или нет? Нет, не показалось!

   Повеяло в этом месте чёрной смородиной, её ни с чем не спутаешь. В знойном воздухе повиснет старый знакомый, радостный аромат. Значит, где-то неподалёку в чаще притаился дикий ягодник. 

   В урожайный год встретить такой было очень приятно. Хоть в простые времена, хоть в сказочные. Каждая из подружек моментально наполняла свой берёзовый туесок, не забывая при этом отправлять в рот полновесные гроздья - сверху кислые, сладкие в глубине. Матовые ягоды - каждая размером с небольшую планету - ложится в ладонь горячо и душисто. А нужно ещё следить, не отбился ли от группы младший брат, который увязался; не заходит ли туча с грозой; наконец, не валит ли сквозь чащу, кряхтя, медведь несносный.

   Путешествие, приключение.

И никто не забудет напоследок нарвать, увязать в горошковый платочек пахучих смородиновых листьев, чтобы вечером был на столе заваренный лист для всей семьи. Настоящий вкус настоящего лета.

   Одну кружку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится... Долго пьют люди долгим вечером заваренный смородиновый лист. Уже спят и все младшие братья, которые увязались, и те, которые ещё увяжутся. Прикорнул в самой чаще несносный медведь. Все до единой подружки поют в своём дружном, сказочном, нескончаемом сне.

   И только мы в несказочные наши времена всё никак не можем расстаться с лесным этим духом, заветным разговором. Подливаем в большие чашки снова и снова. Охапками и стогами кладём в чайник новые листья. И совсем немного ягод размером с добрую планету.

Солнце на высоте

   Покончив со всеми скучными земными делами, царь Сизиф нашёл, наконец, дело большое и настоящее. Дело по душе. Упорно и медленно покатил в гору царь Сизиф неугасающий клуб Солнца, во всю длину разматывал за собой день. И так достиг светлой вершины.

   Здесь клуб Солнца слегка придержал, перевёл дыхание, оглядывая от края до края всю Землю. И у нас в тот день Солнце светило долго, как могло.

   Русалки в тот день ловились прежде, чем рыбаки успевали забросить удочку в воду. И даже на закате прятали они в тень бледные, прозрачные тела. Бесконечно расчёсывали свои бесконечные зелёные причёски. Прикрывали глаза, полные прохладного тумана. Ждали терпеливо, когда весь их улов равномерно рассадят на ветвях ближайшего дремучего леса, где под каждым деревом уже зарыт клад. И папоротник цветёт в чаще дерзко, вызывающе.

   Встают в полный рост сильные травы. Целая азбука трав, со всеми старинными, отменёнными и утраченными буквами, которые соединяются в настоящие красивые слова от всех болезней.

   Неторопливыми знающими руками собирают их в букеты и пучки колдовские женщины. Разбегаются со смехом по лесу красны девицы. Разбегаются глаза у добрых молодцев. Не напасутся они рук на всех девиц, русалок, папоротниковых огней, указанных заветных кладов... Не напасутся все вместе ног - прыгать то ли через костёр, то ли прямо через Солнце, которое придержал на самой высоте сильной Земли царь Сизиф.

   Вот сейчас передохнёт, и покатит вниз потихоньку. Но сначала дождётся всех, кто ещё не успел прыгнуть.

Мак был, мак есть

   По пути в Изумрудный город к исполнителю всех желаний Гудвину девочка Элли забрела в маковое поле и уснула там, зачарованная коварным и таинственным ароматом. И спала бы вечно, если бы не её находчивые и бессонные друзья-спутники.

   Ведь лето в Волшебной стране стоит вечное, а значит, время не движется. Цветы не отцветают, плоды висят на деревьях сразу готовые, как булки. И каждый житель застыл в раз и навсегда данном ему возрасте.

   Маковой начинки кондитеры там не знают. Не видел никто и никогда, как невероятный цветок превращается в сухую коробочку-погремушку, наполненную миллионом крошечных чёрных шариков. Маки в Волшебной стране всегда в цвету и дурманят. Вот Элли бы и спала.

   Но в нашей стране время идёт. И среди времён года лето - самое не вечное. Его движение показывает мак, как самые точные часы. Пройдёшь один раз мимо полыхающей клумбы, пройдёшь другой... На третий захочешь остановиться, а клумба уже пустая. Ночью пришли цветочные сотрудники и всё убрали. Потрясли за плечо уснувшего здесь муравья, мотылька, шмеля: эй, вставайте! идите, летите дальше за выполнением желания. Посадят на месте маков следующие цветы - пёстрые, покрепче.

   А мак хрупок всю свою жизнь. Хрупок мак распахнутыми во все стороны света ярчайшими, но как будто затуманенными грёзами лепестками. Хрупок шелестящей на ветру коробочкой, которой очень бы пошло человеческое выражение лица. А причёска уже маку очень идёт, мало у кого из людей есть такая.

   Довелось мне как-то встретить полностью измеривший лето мак в те, похожие на сон времена, когда были иные травы одного со мной роста. Рядом кто-то сказал: мак. Если отломить у коробочки причёску, содержимое там будет как из булки или бублика. Или даже из толстого рулета; мак лежал в его недрах особенно выразительно. Я знаю мак.

   А потом рот весь, до самых пяток, наполнился сухим, сыпучим, чем-то не похожим на слово "есть". Но это слишком сложное слово, чтобы от него отказываться.

   И был мак. В мире, где есть время. И каждое лето исполняется, как желание.

О чём говорят птицы

   Птицы говорят и в городе. Но менее охотно. В городе речь птицы спотыкается о разнообразные посторонние, многослойные шумы. В городе птицы стесняются скученного населения, которое ни слова птичьего не поймёт, но при людях всё равно как-то не свободно. Как при чужих.

   В городе все играют роли, вот и птицам приходится. Играют роль птиц, но многие уже почти превратились в людей: немного вскрикнут на рассвете в оставшихся во дворе деревьях, слегка пощебечут в кустах. Как будто работают за очень скромное жалование, и не надеются на повышение. Да птицы ничего такого и не умеют, за что платят.

   Другое дело - за городом, близ леса. Там уж, наоборот, человек почти превращается в птицу. Начинается превращение в сумерках, при сдобной букве С набирающего силу месяца. Первый ночной голос возникнет, отчётливо зазвенит в самой берёзовой чаще. Замысловатый, принадлежащий кому-то неизвестному. Как будто проба пера с завитушкой на конце. Вопрос "Ты где?" не в телефонном смысле, а в первоначальном.

   И тут же откликнется другой голос. С интонацией, которая не оставит сомнений: разговаривают двое. И немного превращённый человек различит в неизвестном голосе какую-то очень известную, всеобщую печаль: вот и ещё один летний день ушёл... Но ведь будет и другой? Без сомнения!

   Вот и окончили птицы все свои световые дела, и теперь вышли посидеть на ветках, как на крылечках, посудачить по-соседски. Два печальных ночных голоса потонут в бодром гвалте.

   "Вы слышали? Мадам Кукушка снова подбросила три своих яйца в гнездо мадам Камышовки?" "Она неисправима!"

   "Мадам Соловей даст ещё по крайней мере три концерта. Вы не находите, что нынче она в голосе как никогда?" "Мой дядюшка Дятел не пропустил в этом сезоне ни одного выступления. Уверяет, что нет лучшего средства от головной боли."

   "Дорогая, не осталось ли у вас немного сон-травы, которую профессор Филин рекомендовал от бессонницы?" "Помилуйте, как можно спать в такую ночь?"

   "Как можно спать?" - -думает и человек, который почти уже совсем стал птицей. Почти...

И тут же спит, как первый раз в жизни.

В пять

   Вечером накануне решимость особенно сильна. Завтра, часиков примерно в шесть, а лучше в пять... да, именно в пять утра, пойти к озеру, а там уж полностью слиться с природой и первобытной тишиной.

   Осуществить мечту очень просто. Особенно когда она так явно похожа на летнее рассветное озеро, заросшее по берегам осокой и кувшинками. Просто встань и иди. Очень легко встать в пять утра накануне вечером. А вот в пять утра утром...

   О, этот час, когда больше всего на свете хочется закутать себя тёплым, в крупный цветок, невесомым одеялом, и оставаться в таком положении как можно дольше. Но встаёшь, удивляясь себе. И выходишь в новорождённый день так, как надо - с пустыми руками и карманами. Весь мир охотно завернулся бы в цветочное одеяло, но тоже встаёт. Тоже идёт к озеру. Вместе с миром идём.

   Идём прохладным, обильно комариным лесом. Идём тихим полем. А далеко по правую руку, опираясь на макушки берёз, поднимается огромное и красное, как ребёнком нарисованное солнце. Не яростное, матовое. Говорят, на такое любят смотреть птицы круглыми, зоркими глазами. Хочется брать пример с птиц. Хочется смотреть, как уверенно и крупно нарисовано в небе солнце.

   Не шелохнувшись, лежало в маленькой зелёной долине озеро. И так же неподвижно были разбросаны по берегу здесь и там рыбаки. Рыбаки никогда не спят. В рыбаков вложен медленный и глубокий смысл - с тех времён, когда было нарисовано первой рукой первое солнце.

   Туман поднимался над озером густой, могучий. Навевал мурашки и робость. Озеро хотелось осторожно потрогать ногой, а потом уж решить окончательно.

 - Парит, - объяснил ближайший рыбак древним, глубинным от тысячелетнего молчания голосом. - Парное молоко!

   Придумать бы сравнений другое, пооригинальнее. Но нет и не может быть никакого другого сравнения. Прав! Прав был рыбак. Трижды прав учебник природоведения, в котором стрелками было показано ночное движение тепла от суши к воде.

   Всё, что мог, отдал берег озеру. Как отдаёт хозяйке великодушная корова своё богатство. Плыть по такому озеру нужно неслышно, как туман, чтобы задумчивая рыба в глубине не потеряла своего рыбака. Плыть и плыть.

   Как будто придержал кто-то рукой маятник, остановил время. На одну большую секунду - чтобы запомнить хорошенько. А потом отпустил.

   И грянул со всех сторон кукушечный хор! Не размеренное, вальяжное, с чувством, толком и расстановкой "ку-ку", а торопливое, неистовое, без счёта. Не переводя дыхания, кричали кукушки над миром. Снова и снова повторяли они, как много бывает времени в пять утра. Как суша и вода всё отдают друг другу. Как смотрят на солнце птицы и, наученные рыбами, о чём-то молчат рыбаки.

   

Чересчур лето

   Не просто лето, а чрезмерное. Чересчур лето. Выкрученное до максимума.

 Нельзя ли потише?

   Но лето делает вид, что не слышит.

В начале были одуванчики. Полянами, стадами, сплошь затканными коврами. Свирепые и несокрушимые, как растение Урфина Джюса. У косильщиков дачных лужаек опускались трудовые руки: глядь - ан с востока лезет рать; справят здесь - лихие гости идут...отовсюду идут, вплоть до пятого измерения. И не нашлось рядом мудрого филина, который посоветует: попробуй изжарить их на солнышке, получится живительный порошок.

   Но кого оживлять летом, когда и так все живые?

И первые среди живых - комары. Стадами, легионами, чингисхановыми летучими полчищами. Отборное и неутомимое порождение тайных лесных вод, тёплых тёмных ночей, сокрушительных трескучих гроз.

   Вдруг вцепится в самую руку божья коровка, как будто её укусил комар-вампир. Но если лето чересчур, ещё и не такое может случиться.

   Летят дни, летят семена одуванчиков, летят нормальные комары и потерявшие себя божьи коровки...

   Летит тополиный пух, такой огромный, что из него можно напрясть клубок ниток размером с планету. Белёсое, клочковатое небо над городом тоже будто пуховое и шерстяное. И не защитит от солнца. Никто и ничто не защитит от солнца. От чрезмерного жара чересчур лета. Город выглядит, как вывернутая наизнанку зима. А люди одеты коротко и ясно. Там, где часы, запястье не загорело, и показывает самое точное летнее время.

   Все черные и белые хлеба, все булки с батонами как будто посадили на лопате за окошко, а потом разложили на полках в пекарнях и магазинах - остывать. Все до единого они румяны.

   Румян человек. Румяна его собака корги, которую хочется за это назвать: коржик.

Так много лета и так горячо, как будто на него направили увеличительное стекло. Можно выжечь на скамейке, что оно здесь было. Что работало настоящим временем года. На полную катушку. И потому заслужило полноценный отпуск.

Лаконичный мир

   Наше море, хоть и не настоящее, а всего лишь Обское, ведёт себя как море. И люди на берегу не отстают. В солнечные и жаркие дни они укрепляют в песке зонты, они перемещаются из воды на сушу, как первые рептилии, не очень твёрдо ещё уверенные, где их подлинная среда обитания.

   Но к вечеру всё человеческое берёт верх. Люди прикрывают плечи и садятся на брёвна смотреть очередную серию про солнце. Смотреть новость про то, что уходит за край земли ещё один день.

   Люди сидят на стволах, которые всегда найдутся на берегу - сухих, выбеленных жаром, снегом и ветром. В горизонтальном виде они ещё выше, чем в вертикальном. Это были когда-то бесконечные деревья. И две неразлучные сосны, которые упали с куском песчаного обрыва, тоже станут такими - бесконечными и бессмертными.

   Люди смотрят новость про то, как уходит ещё один день и приходит вечер. Как приходят и уходят настоящие волны ненастоящего моря.

   Если пойти вдоль берега, обязательно встретишь сиреневую груду улиточных панцирей, похожую на город, который почему-то покинули все его жители. Следы ещё не разгаданной цивилизации этих мест.

   Если пойти вдоль берега долго, человеческие голоса сменятся голосом большой птицы. Вот и она сама на ветке, с гордым крючковатым носом, который означает хищность. И верно: взмыла птица, унося в цепких лапах большую рыбу. Полетела над городом улиток, над зонтами людей, над бесконечными стволами, над солнцем, которое ещё немного ушло.

   Лаконичный мир, в котором всё есть. Даже ненастоящее настоящее.

Путь рябины

   Рябина - одно из лиц нашего города. Замечать его начинают ближе к осени, когда лицо наливается густым и ровным матрёшкиным румянцем. И вот уже его поспелое выражение пламенеет на всех углах, во всех лесах.

   Очень хорошо оказаться в лесу в такие дни, когда выпал первый или второй снег, и на каждой рябиновой ягоде лежит, как снятый крупным планом на киноплёнку, миниатюрный, но идеально собранный из различных снежинок сугроб.

   Не выдержит человек. Превратится прямо на глазах в своего первобытного прадедушку. Издаст звуки, которые нельзя ещё назвать вполне человеческой речью, но, безусловно, окрашенные эмоциями так же ярко, как рябина. Издаст человек преимущественно междометья.

   Простые и сильные чувства испытает человек. Настоящие. Не будет раздумывать и сомневаться. Он ещё не умеет думать слово "вкусно" или "удовольствие". Ешь - и всё. Пока зверь и птица не успели раньше. Ешь необыкновенное горькое, и вместе с тем глубокое сладкое. Холодное, но не такое, как вода и ветер.

   Рябины много.

Замечать мы начинаем только грузный её румянец. Как будто рябина так прямо и родилась, как Толстой Лев Николаевич - с длинной бородой и написанными толстыми гениальными романами. И никогда не был маленьким.

   А ведь рябина была.

А ведь рябина цвела.

   Очень хорошо увидеть рябину в такие дни, когда слово "лето" можно произносить без опаски, не стучать троекратно по дереву от сглаза. Рябина стоит в таком густом медовом облаке, что даже шмель всей своей мощью не может к ней пробиться.

   Наконец, пробует с разбегу. И пронзает весь цветочный мёд полосатой грудью. Издаёт звуки, которые вполне можно уже назвать человечьей речью.

   А человек? Он хоть и первобытный, но уже не тот пра, что был в эпоху первого прошлогоднего снега. Когда ешь - и всё.

   Уже не всё.

Уже знает человек, как не только едой бывает необыкновенное горькое, и вместе с тем глубоко сладкое. Холодное, но не вода или ветер. И он сам, как рябина, не сразу родился с бородой и романами. Что есть у него, как у рябины, какой-то путь. И он почти уже умеет думать это слово.

Люди лета

   Вдруг осознать себя рядом с кустом сирени чем-то родственным. Если мои брюки перемешать кистью против часовой стрелки с моей же белой майкой, выйдет в точности такой цвет.

   Так объединяют в жаркий день шары пломбира с черничным сиропом - против часовой. Затем съедают вместе с ложкой. Так повсюду на пути цвела сирень, царил в умах пломбир, одежды забывали свои цвета и имена.

   Неистово цвели в парке ученики всех художественных школ. Парили между землёй и небом их кисти. И где-то в самой этой гуще мог притаиться счастливый пятилепестковый художник, который примешивает к сирени людей со всем их имуществом.

   С моими солнечными очками и сумкой через плечо. С романом Рэя Брэдбери в сумке: "Что-то страшное грядёт", в котором не дремлют люди осени. И весь в картинках их главный мистер Мрак, и ведьма, и все уродцы...

   Но сейчас-то стояло в самом своём начале лето! В самом разгаре такой жары, как будто её хватит на сто лет.

   Летние люди месили свои краски, мускулисто бежали по кругу, везли в колясках спящих и проснувшихся детей, бродили в бассейне фонтана, туго и высоко подвернув и без того короткие штанины.

   Летними людьми были все собаки на поводках, и кот, растёкшийся на полскамейки. Людьми были голуби, кивающие в такт своей походке. И крупнорождённые в тёплый день после тёплого ливня комары были хоть и кровожадными, но тоже людьми.

   Никакие люди осени с их грядущим страшным не помещались на этой картине, не вписывались даже на очень заднем плане.

   Но... Неизвестный, ещё не найденный, настоящий художник подхватил на свою кисть весь этот день, и меня со всей сумкой. Смешал так, чтобы получилось сиренево. Как может быть только в самом начале столетнего лета. Только очень пристальный разглядит на той картине молекулы мистера Мрака. И скажет: "Это просто тень такая. Это что-то попало в глаз, как летний человек мошка..."

Верный снимок

   Если бы не пуля Дантеса, Пушкин бы жил до сих пор. В той самой квартире в Петербурге, набережная реки Мойки, 12. Все бы знали, что здесь живёт Пушкин, и не заостряли внимание. Разве что один-два читателя в месяц или даже год принесут для автографа экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   В день его рождения приглашали бы Пушкина разные города - посмотреть и послушать праздник. Никто бы Александра Сергеевича и не узнал. Все бы думали, что это ходит в парке переодетый Пушкин.

   У нас бы в городе Пушкину шепнули, что если в этот день прочитать наизусть не менее двух его строф, можно бесплатно проехать в метро. И Пушкин загорится. Пойдёт читать сам себя, но инкогнито. Все особые приметы ликвидирует: бакенбарды сбреет, длинные ногти обстрижёт, вместо цилиндра наденет кепку с козырьком.

   Пушкина сфотографируют на праздничном фоне, для статистики участников. Дадут ему открытку и значок "Я читал Пушкина".

   И только один-два читателя, несмотря на тщательное инкогнито,Пушкина узнают. Протянут ему экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   Если бы только не пуля Дантеса... Если бы не она, слушал бы Пушкин, ожидая поезд на платформе, романс на свои стихи из динамика. Думал: "Ай да Пушкин!"

   Но теперь мы именно так и подумаем.

И послушаем.

   И почитаем стихи.

Такую в этом году строфу:

Но вот толпа заколебалась,

По зале шёпот пробежал...

К хозяйке дама приближалась,

За нею важный генерал.

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей...

Все тихо, просто было в ней,

Она казалась верный снимок

Du comme il faut... (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

   Много раз перечитанное, вслух и про себя повторённое. И всё равно удивительное. Мраморным, каким-то античным совершенством. Требуется всего несколько слов, чтобы истина явилась во всей классической красе: не суетиться, не презирать, не подражать. Вот это дама комильфо, пусть даже ей только 20 лет. Готовый учебник из четырнадцати строк. Но познать его до конца невозможно.

   "Она казалась верный снимок..." Вот Пушкин всегда так. Поймает нежданно за полу и озадачит.

   "Толковый словарь живого великорусского языка" Владимир Иванович Даль издаст в 1862 году, через 25 лет после пули Дантеса. Но слова "снимок" в нём нет. Ещё нет в обиходе человечества и понятия "фотографический снимок". Да и как можно запечатлеть непереводимое? И если Татьяна - непереводимый снимок, значит, и размножить её нельзя? нельзя скопировать. И слово для неё Пушкин придумал индивидуальное, в единственном значении.

   Специальное слово.

Слово.

С днём рождения, Александр Сергеевич!

Стоят жёлтые моря

   Стоят жёлтые моря одуванчиков - в городе, и везде. Столько ещё не бывало. Одуванчиковый год. Повышенно одуванчиковый.

   В имени цветка спрятан смысл: родился для того, чтобы на него дунул какой-нибудь сложенный буквой О рот. Крепко, до последнего парашютика. Но до той - седой и пушистой - была ведь и другая жизнь, первая, раньше всех. Пусть на пустыре, под забором, но и там обязательно заметят, мимо не пройдут, обрадуются. Чем не цветы? Маленький букет поставят дома в стакан. Это ведь не торжество, это простой день, но теперь уже всё пойдёт по-новому.

   И действительно - пойдёт.

Одуванчики раскинутся по всей округе, приведут в отчаяние косильщиков лужаек. На месте одного срезанного явится целая дружная компания. Хватит не на букет в стакане, а каждому по венку.

   Умение это раз и навсегда, как езда на велосипеде. Никогда потом уже не забудешь, как отрывается с полым, горько-молочным звуком длинный стебель. Как выстраиваются в длинный, мохнатый и древний ряд цветы, которым нет конца и края...

   Горькими, припылёнными жёлтой пыльцой пальцами замкнём венок в кольцо. Как раз по голове. Получилось тяжёлое, млечное, солнечное О. Ещё одно напоминание одуванчику о его судьбе. Круглое окно в лето, за которым простираются и колышутся жёлтые моря.

   Пройдёт ещё два или три дождя, совсем немного подлинных июньских дней, и жёлтые моря опушистятся. Кто из первых не успел нарвать букет, кто не наплёл три короба венков, ещё успеет дунуть изо всех сил, как будто загадывая желание.

   Вот что-то уже и закончилось, хоть лето только началось.   

Весна на месте

   Искала ли я всё ускользающий ответ к математической задаче, или собственную умную мысль для сочинения по литературе, взгляд уходил блуждать за окно. В даль, где светилась неоном и другими инертными газами длинная вывеска-надпись: "Обувь мужская, женская всех сезонов".

   Я прочитывала её, не замечая. По привычке, прямо и задом наперёд. Вывеска была бесспорной, как правило буравчика, число пи и бакенбарды Пушкина. Она была здесь всегда, как космос. Пройдут десятилетия, если не века, а мужчины и женщины всех возрастов и сезонов будут покупать обувь в магазине, далеко видимом из моего окна.

   Так же верно и не нуждается в доказательстве, что в "Урожае" на привокзальной не иссякнет набор пирожных, с самым любимым во втором ряду песочным, под розовой и голубой глазурью; там будет царить печатный пряник-сувенир с птицей и надписью "Новосибирск".

   За конфетами - в "Золотой ключик", за канцелярией - в "Школьник", за товарами для дома - в "Уют" и "Тысячу мелочей"... Вечные магазины были расставлены в обжитом, домашнем пространстве, как причалы, как несущие стены. Атланты, которые держат крышу города.

   ...Обувь всех сезонов погасла раньше, чем закончилась школа. В темноте пришлось дорешивать задачи, дописывать сочинения. Мужчины с женщинами всех сезонов сбились с пути, когда сняли и указующие буквы. Не сразу, постепенно, но неумолимо покидали город "Буратино" и "Детский мир", "Под строкой" и "Академкнига". "Аккорд", искони торгующий пластинками, потом кассетами, потом дисками, не выдержал, стал "Альфа-банком", потом пустотой с вывеской "Аренда", потом кофейней и винотекой...

   Город мелькал, как бесконечная лента однодневных новостей в соцсетях. Пока дойдёшь до аптеки, она превратится в пункт выдачи товаров, книжный станет барбершопом, а в кондитерской теперь продают телефоны или курят кальян. Мы открылись завтра, а вчера будет распродажа по случаю закрытия.

   Уже давно занял уверенный Сбербанк то место, где была "Весна" - магазин для нескольких поколений новобрачных. Но вывеска её, как упрямый реликт, продолжала держаться на фасаде из последних сил. Ветшала. Исчезла. Вот и всё...

   Нет, не всё! В апреле вернулась на своё место и освежённая роза, и юное слово, в котором всегда слышна надежда. На то, что жизнь впереди будет долгая, любовь - верная, а счастье - бесконечное. Даже если карета превратится в тыкву, а обувь всех сезонов в студию растяжки.

   Ведь человеку нужно на что-то опереться. И он поднимает глаза, и читает "Весна" поверх Сбербанка.

Квас на колёсиках

   Всё другое вокруг бочки. Другое и внутри. А слово осталось прежним: квас. Меж дорогих машин крепко припаркована бочка на колёсах у "Фёдоровских бань". Потребна, как воздух.

   Открыл те бани в 1907 году железнодорожный кондуктор Зиновий Фёдоров. Умно открыл, с видом на озеро, вместо которого теперь площадь с транспортным кольцом. Хоть и деревянные были бани, зато с новейшей подачей пара, о чём было объявлено в газете. И население города потянулось.

   Приходили чёрные паровозные люди в угле и мазуте, превращались в красных, с приклеенными к спине и груди марками берёзовых листьев. Шли, как письма, по адресу далее - кто к опытному массажисту, а кто и прямиком к большой запотевшей кружке кваса. Отдувал пену, отдувался сам. Вёл расслабленные глубокомысленные беседы. Прислушивался к биотокам обновлённого своего тела.

   Зиновий Фёдоров тем временем поддал ещё новейшего пару, и очень скоро поставил уже каменное банное здание, на сто лет. Уже и дома выросли кругом с ваннами и горячей водой внутри, не стало озера и паровозов, а всё люди-письма с марками на плечах, отдуваясь, пили большой квас. Вели беседы. Чувствовали себя ново и тихо. Кондуктора Зиновия Фёдорова давно не было на свете, но тень его то поддавала, по привычке, парку, то шелестела берёзовыми вениками, продавцы которых в любую погоду и время года, верно и вечно, как символы города, сидели через дорогу напротив главного банного входа.

   И потом продолжали сидеть, когда "Фёдоровские бани" темно и вяло признали непригодными к реставрации и сравняли с землёй. А продавцы веников продолжали сидеть. Когда на дорогом куске центра собирались поставить дом, и так, в сборах и решениях, проходил год за годом, продавцы не теряли надежды. И вдруг на месте бань построили бани. С прежней вывеской "Фёдоровские".

   Тёмно-кирпичное, отстранённое от обыденной человеческой жизни здание, оно светится лампочками в темноте. Подача пара там, должно быть, исключительно новейшая.

   И только квас на колёсиках доставлен, как в прежние времена - своевременно и в достаточном количестве. Пусть не тот, что в 1907-м году, и давно утекли те воды. Но пена-то осталась. Значит, есть что отдувать. И отдуваться. Совсем как первые паровозные люди времён озера.

Самая верная примета

   С тех пор, как земной шар, подгоняемый человечеством, ускорил движение настолько, что уверенно, с большим отрывом обогнал свою природу, все народные приметы утратили значение. Застряли в тех веках, которые назывались временем и честно, как слои бутерброда, делились на годы, зимы и лета, дни и ночи.

   Но земной шар обогнал и время. И новые приметы складывать на нём некогда и некому. Народ, который пристально следил за полётом ласточек, заглядывал в цветочные венчики и слушал голоса рыб, живёт больше не на нашей планете. Бесприметно стало. Сбился большой и очень точный прибор.

   Остались фрагменты, осколки, несгибаемые мумии, таинственные и бесстрастные золотые маски. Такова в наших краях последняя и самая верная примета - про черёмуху.

   Она гласит: зацвела черёмуха - к похолоданию.

У нас с этим строго. Порадовались, сфотографировали, показали всем вещественное доказательство, и на сегодня хватит.

    А никто тёплые куртки в дальний шкаф и не собирался отправлять. Наготове и свитера двойной вязки, и комнатные обогреватели. И верные коты, которые сначала дождутся, когда хозяин устроится в ледяном сугробе постели, нагреет берлогу, а они потом, так уж и быть, прижмутся боком. Держись, хозяин, скоро лето.

   Но против черёмуховых холодов нет ни средств, ни методов. Примета стоит в городе прочно, как телеграфный столб. Избирательные мельчайшие снежинки опускаются на вновь покрытые головы. И городские службы не снимут с полки толстый том Даля на букву Г - "гуманизм" - и не отложат испытание теплосетей, с обязательным отключением горячей воды.

   Лето у нас никогда не приходит просто так, его нужно дождаться. Его нужно дождаться, как длинного письма издалека, с простыми и драгоценными новостями. Пройти сквозь верную, неумолимую примету, как сквозь зачарованную дверь. И тут же стать соловьём, цветочным венчиком, задумчивой рыбой - кто чем успеет. Пока земной шар-чемпион ещё не скрылся за поворотом.

Вышел муравей

   "Скоро выйдут муравьи после зимней стужи" - твердили с незапамятных времён из Маршака. Природного, космического поэта.

   И вот муравей вышел, как было сказано. Вышел муравей гулять по солнечной стороне моей ноги, как по бульвару. Первый, он забыл второпях дома шляпу и трость. Пока весь муравейник после зимней стужи прихорашивается, готовиться шествовать чинно, гуськом, как и подобает приличным, высокоорганизованным насекомым. Пока муравьиные дамы наводят последние штрихи на свои и без того новые лица, а муравьиные кавалеры терпеливо держат наготове лапу калачиком, самый первый выскочил, в чём был. Даже без галстука!

  Теперь он всем расскажет, что бульвар вымощен заново джинсовым, без ям и трещин (могут, если захотят). Что все окрестные улицы (муравей перебрался на рукав куртки) чисто выметены, и даже прилично зазеленели...

   Муравей думает, что я - город.

Иди, муравей, гулять по скамейке. Но не хочет муравей, упорно поворачивает на ногу, на куртку. Окраинам и промзонам предпочитает центр. Он думает, что я - центр города. И своим расскажет. Все на бульвар!

   Если долго сидеть в парке на скамейке, можно увидеть, как вышли муравьи после зимней стужи. Как они раскланиваются, спрашивают друг друга на чистейшем муравьином языке, кто и где сегодня обедает и что дают в театре.

   Но сейчас никто в парках так не сидит. Сейчас времени хватает у всех в лучшем случае на одного муравья. Который потом будет торопливо рассказывать обществу, как своими глазами видел город с бульваром солнечным, с улицами, ведущими неизвестно куда.

   И общество единогласно решит, что этот первый - просто чудак ненормальный. Вечно выдумывает небылицы. Кавалеры давно махнули на него лапой. И опять поскорее сложили калачиком. Потому что дамы наводят вот уже самые последние, теперь уже точно самые окончательные штрихи.

Из настоящей воды

   Так сложилось. Как в мозаике из многих тысяч элементов подошла и встала на место заключительная деталь. Вот теперь картина.

   Так сложилось, что из глубин сибирской земли выходят на поверхность многие родники. Про место не спрашивают, решают сами. А люди потом без подсказок должны их найти, как тайный клад. Люди подчиняются воде, она сильнее. Идут за водой. Она поднимается из древних минеральных глубин скромным живым источником. Тихим, неброским. Чтобы человек, которого с рождения вспоили водопроводные городские трубы, пузатые кулеры, пластиковые бутылки и одноразовые стаканчики, не сошёл вдруг с ума.

   Ведь это какое потрясение - зачерпнуть прямо горстью, как член косматого, но разумного уже племени, и пить. И ничего не будет. Ведь вода - настоящая.

   Ещё одно непривычное слово. Но что-то такое припоминается...

И вот человек у источника сидит сначала тихо, вглядываясь в очень спокойную, густую, как время, тёмную глубину. А в глубине той сказка, в начале которой жили-были. Как сейчас живут-есть, как потом жить-будут. А в глубине - лицо, которое после долгих скитаний наконец встало на место.

   Человек пьёт воду. Снова и снова пьёт воду. Он хочет состоять именно из такой воды на семьдесят процентов.

   Но никогда не состоит. Только делает ещё глоток живой воды. Напоследок.

Журчит ручей, убегая прямо из родника в какую-то неведомую свою даль. Перекатывает в ледяном хрустале разноцветные камушки. Обжигает руки.

   Не для того он вышел здесь на поверхность из глубин сибирской земли, чтобы человек сходил с ума. Но люди всё равно немножко сходят. Слегка, на мало процентов. Особенно когда вспоминают про настоящее.

Настоящее время

   В деревне вещи живут так долго, как будто без конца. И часы не остановились, а только стали показывать настоящее время - вечное. Зовут часы: дедовские. Значит, незапамятные. Их и покупали в давние, не сфотографированные дни, с таким расчётом, чтобы раз и навсегда. Они не рождены кочевать со стены на стену, а твёрдо занимают самое видное место. И только потом идут, покачивая маятником, как перпетуум мобиле.

   Часы были с боем. Каждые полчаса выдавали маленькую порцию. Каждый час выкладывались по полной. Откуда-то точно знали, что три - это три, а одиннадцать - именно одиннадцать. Можно не проверять.

   Били именно "с хрипотцой", как сказано в классической литературе. Когда лежащий в бессоннице герой слушает, как часы в холле или в гостиной гулко отсчитывают безнадёжные четверти. А потом садится на подоконник смотреть большую луну над душистым таинственным садом. И что-то не менее большое открывается в его душе...

   Часы были бесстрастны и неумолимы, как ночные стражи в старых восточных сказках, призывающие в самые глухие часы протяжными голосами: "Спите, жители Багдада! Всё спокойно!" И седельник, медник или водонос, после полного рабочего дня, не бросал с проклятиями в стражей первым попавшимся под руку тяжёлым предметом, а поворачивался на другой бок и, как было предложено, снова спал, умиротворённый. Всё спокойно, не крадётся по улицам разбойник, надёжно заперты от набегов городские ворота. Завтра будет новый, очень солнечный день, будем снова починять кухонную утварь, носить воду и печь хлеб...

   Так принимали сквозь сон и бой часов - как незыблемое известие о том, что всё на месте, как надо. И по-другому никогда не будет.

   Так и дедовские часы долго ещё потом выдавали малую порцию каждые полчаса, и ни разу не перепутали полдень с полночью. И однажды не сломались, а только стали показывать настоящее время - вечное. В котором живут без конца.

Льды говорили, что...

   Хотелось видеть, как чувствует себя в первую майскую жару старое знакомое озеро. Когда оно близко, всегда тянет навестить.

   Озеро лежало на месте, но при этом было в пути. Преображалось неторопливо, в своём темпе. Не соревновалось с мать-и-мачехой на тёплом пригорке, с бабочками и поедающими первые травы крупными домашними животными.

   Темперамент имело озеро флегматический, а напоминало большую тарелку каши, которая стоит перед таким же несуетным детсадовцем. Вот обводит он по диаметру первый кашный круг... Есть! Первый круг съеден. Теперь нужно остановиться, решить кое-какие философические вопросы. Осмыслить второй круг перед его съедением. Обосновать третий. В самом центре каши расположено золотистое озерцо растопленного масла, и круги нужно рассчитать таким образом, чтобы ни одна капля, ни одна масляная молекула ни в коем случае не попала в ложку.

   Чувствовать нужно для этого кашу. Слышать масло. Нарабатывается такое мастерство бесконечно длинными дошкольными годами.

   Озеро было уже несколько раз обведено по кругу, вдоль берега стояла широкая полоса воды. Но много ещё оставалось на его тарелке тяжёлого, питательного тёмно-зелёного льда. Кто-то думал над озером, очень неторопливый. Осмысливал очередной круг. С большим трудом поддавался воспитанию.

   Празднуя вновь открытую воду, кричали на том берегу чайки, сильно крякали утки. А на человечьем, нашем берегу странным фрагментом посреди жаркого майского дня белела снежная как будто полоса. Везде растаяло, а там как будто изгиб пространства, физическое явление. А ещё точнее сказать: разложенная на краю тарелки противная пенка, которую выловил двумя брезгливыми пальцами из стакана с кипячёным молоком кашный детсадовский мыслитель.

   Всё в точности.

Вблизи пенка оказалась длинной грудой ледяных кристаллов, которые тихо друг с другом разговаривали. Ведь льды разговаривают - шепчут, скрипят, вздыхают... Рядом лежал камень, и он был вечен. А льды уходили с какой-то своей песней, утекали сквозь пальцы. Льды говорили, что...

   Но люди давно забыли тот ледяной язык. Как забыли язык чаек, уток и детей, особенно молчаливых. Блуждающих в лабиринтах манных и геркулесовых кругов.

   Льды говорили...

А назавтра исчезли без следа. И снова был жаркий, ещё один неповторимый день. И порция льда в озере значительно уменьшилась - кто-то задумчивый не забывал о его кругах.

   И когда я буду далеко отсюда, останется только солнце в центре, как будто кружок растопленного масла. Целый, до последней молекулы.

Река до краёв

   В этом месте мир выглядел так, как будто самый первый миф только ещё рождается. Суши было мало, воды много...

   Здесь остановимся.

Когда на земле появилось время, оно выглядело как весна. Оно выглядело, как река, которую потом назовут - Кия. Подвесят от берега до берега мост - качаться меж волной и небом; смотреть, не ходит ли в глубине большая рыба.

   Весной будут горы хорошо питать Кию белыми, усиленно калорийными булками снегов. Потеряется талия Кии в прибрежных зарослях, затрещат по швам её берега. Выйдет из себя Кия по всей своей извилистой длине, играючи проглотит мост меж волной и небом. Радостно встрепенутся рыбы в её новой глубине.

   Ёлки, по колено в реке, будут стоять ошеломлённые и счастливые. Как дети, которые вышли во двор в разноцветных резиновых сапогах - мерить лужи. Долго и осторожно бродили, пока, наконец, не зачерпнули левым. Потёк обжигающий холод, как будто в самое сердце. А правому сухо. И что теперь делать? Стоять и думать две секунды: домой или снова бродить? Черпать правым для равновесия. 

   Конечно, бродить!

Так и ёлки. Только их две секунды по-другому длятся, по-древесному. Поэтому нам и кажется, будто они стоят.

   Много воды, мало суши...

Время было рекой. Стремительной, бесконечной рекой светло-кофейного, зелёного и синего цвета. Она наполняет до краёв и проходит насквозь. Тихо шелестит гладкими камушками. Но даже самый маленький не унесёшь с собой. Потеряет камень без Кии силу, потеряет память. Пусть лежит он, где положено.

   Сказано в книге, которая тоже началась весной: "Здесь, у реки, есть всё, а чего нет - то никому не нужно."

   И был ветер. И был он в ивах. И был очень сильный в берёзах. Если стоять здесь долго, в древесном времени, из потайной своей норы выйдет здешний зверь.

   А то и два целых зверя. Зверь он и она.

Переговариваясь на своём древнем, водном и шерстяном языке, кружили они вокруг травяной кочки. Боролись с течением. А Кия влекла их, играла длинными хвостами. Сливались ладные бурые тела со всем окружающим миром.

   Но вот - одно неосторожное движение, и звери смекнули, что я не дерево. Камнем ушли в воду, как не бывало их. В тайные свои норы ушли, и ждать бесполезно. 

   Но ветер остался. Остались ивы и река. Осталось всё, что нужно. Осталась весна, с которой однажды всё началось.

Эффект бабочки

   Первая бабочка делит время года на до и после. Всё, что до бабочки, есть древний мир, записанный на папирусах, остро и глубоко вдавленный в глиняные таблички, отсечённый от всего лишнего в мраморе. Он происходил как будто с каким-то другим человечеством, живущим в обратном направлении: седьмой год у них таинственно наступал позже двадцать девятого. Тот мир существовал, о чём есть устные и письменные доказательства. Но вот уже кажется сном, мифом, величественным сказанием обо всём на свете...

   Там осталась вся зима - до бабочки, как до нашей эры. Преданьем старины глубокой стали стылые белёсые рассветы, голые льды, глухие трескучие вечера, кругляш туманной луны в окне, двойные шерстяные носки, свечные уюты... Потченны все до единого зимние боги и титаны, но бабочка пролетела, и пора заводить песнь про новое время.

   Встреча с первой бабочкой всегда внезапна. На тёплой ли стороне городской улицы. Можно и в парке. Но лучше всего - в лесу, куда вдруг занесёт человека в горячий апрельский день. Сам не свой будет стоять в лесу человек, без верхней, и даже без средней одежды, как без кожи. Руками в коротких рукавах впитает солнце, лицом его будет пить, вдыхать сосновый воздух, в котором, как листик мяты на краю стакана, висит холодок последних снегов. 

   Но это уже не те снега, не хозяева. Это притаились в кустах остатки и фрагменты - как осколки вазы, на которых изображены осколки сцен. Но в апрельском горячем лесу не хочется фрагментов, а хочется чего-то очень и очень целого. 

   Вот и иди хоть целый час или два куда глаза глядят, а всё будет под ногами охристая борода прошлогодних трав с дерзкими зелёными прядями, миллион лёгких шишек, семья красивых грибов-трутовиков на берёзовом стволе.

   И вот, как последний штрих картины, как подпись мастера, пролетит бабочка натурального лимонного цвета, за что и получила имя: лимонница. Размахивающая крыльями так, чтобы уж непременно был эффект.

   Чтобы на другом конце света сказали: "Ну, вот и снова зима..."

Чтобы на этом конце света сказали: "Ну, вот и лето!"