Солнце на высоте

   Покончив со всеми скучными земными делами, царь Сизиф нашёл, наконец, дело большое и настоящее. Дело по душе. Упорно и медленно покатил в гору царь Сизиф неугасающий клуб Солнца, во всю длину разматывал за собой день. И так достиг светлой вершины.

   Здесь клуб Солнца слегка придержал, перевёл дыхание, оглядывая от края до края всю Землю. И у нас в тот день Солнце светило долго, как могло.

   Русалки в тот день ловились прежде, чем рыбаки успевали забросить удочку в воду. И даже на закате прятали они в тень бледные, прозрачные тела. Бесконечно расчёсывали свои бесконечные зелёные причёски. Прикрывали глаза, полные прохладного тумана. Ждали терпеливо, когда весь их улов равномерно рассадят на ветвях ближайшего дремучего леса, где под каждым деревом уже зарыт клад. И папоротник цветёт в чаще дерзко, вызывающе.

   Встают в полный рост сильные травы. Целая азбука трав, со всеми старинными, отменёнными и утраченными буквами, которые соединяются в настоящие красивые слова от всех болезней.

   Неторопливыми знающими руками собирают их в букеты и пучки колдовские женщины. Разбегаются со смехом по лесу красны девицы. Разбегаются глаза у добрых молодцев. Не напасутся они рук на всех девиц, русалок, папоротниковых огней, указанных заветных кладов... Не напасутся все вместе ног - прыгать то ли через костёр, то ли прямо через Солнце, которое придержал на самой высоте сильной Земли царь Сизиф.

   Вот сейчас передохнёт, и покатит вниз потихоньку. Но сначала дождётся всех, кто ещё не успел прыгнуть.

Чересчур лето

   Не просто лето, а чрезмерное. Чересчур лето. Выкрученное до максимума.

 Нельзя ли потише?

   Но лето делает вид, что не слышит.

В начале были одуванчики. Полянами, стадами, сплошь затканными коврами. Свирепые и несокрушимые, как растение Урфина Джюса. У косильщиков дачных лужаек опускались трудовые руки: глядь - ан с востока лезет рать; справят здесь - лихие гости идут...отовсюду идут, вплоть до пятого измерения. И не нашлось рядом мудрого филина, который посоветует: попробуй изжарить их на солнышке, получится живительный порошок.

   Но кого оживлять летом, когда и так все живые?

И первые среди живых - комары. Стадами, легионами, чингисхановыми летучими полчищами. Отборное и неутомимое порождение тайных лесных вод, тёплых тёмных ночей, сокрушительных трескучих гроз.

   Вдруг вцепится в самую руку божья коровка, как будто её укусил комар-вампир. Но если лето чересчур, ещё и не такое может случиться.

   Летят дни, летят семена одуванчиков, летят нормальные комары и потерявшие себя божьи коровки...

   Летит тополиный пух, такой огромный, что из него можно напрясть клубок ниток размером с планету. Белёсое, клочковатое небо над городом тоже будто пуховое и шерстяное. И не защитит от солнца. Никто и ничто не защитит от солнца. От чрезмерного жара чересчур лета. Город выглядит, как вывернутая наизнанку зима. А люди одеты коротко и ясно. Там, где часы, запястье не загорело, и показывает самое точное летнее время.

   Все черные и белые хлеба, все булки с батонами как будто посадили на лопате за окошко, а потом разложили на полках в пекарнях и магазинах - остывать. Все до единого они румяны.

   Румян человек. Румяна его собака корги, которую хочется за это назвать: коржик.

Так много лета и так горячо, как будто на него направили увеличительное стекло. Можно выжечь на скамейке, что оно здесь было. Что работало настоящим временем года. На полную катушку. И потому заслужило полноценный отпуск.

Лаконичный мир

   Наше море, хоть и не настоящее, а всего лишь Обское, ведёт себя как море. И люди на берегу не отстают. В солнечные и жаркие дни они укрепляют в песке зонты, они перемещаются из воды на сушу, как первые рептилии, не очень твёрдо ещё уверенные, где их подлинная среда обитания.

   Но к вечеру всё человеческое берёт верх. Люди прикрывают плечи и садятся на брёвна смотреть очередную серию про солнце. Смотреть новость про то, что уходит за край земли ещё один день.

   Люди сидят на стволах, которые всегда найдутся на берегу - сухих, выбеленных жаром, снегом и ветром. В горизонтальном виде они ещё выше, чем в вертикальном. Это были когда-то бесконечные деревья. И две неразлучные сосны, которые упали с куском песчаного обрыва, тоже станут такими - бесконечными и бессмертными.

   Люди смотрят новость про то, как уходит ещё один день и приходит вечер. Как приходят и уходят настоящие волны ненастоящего моря.

   Если пойти вдоль берега, обязательно встретишь сиреневую груду улиточных панцирей, похожую на город, который почему-то покинули все его жители. Следы ещё не разгаданной цивилизации этих мест.

   Если пойти вдоль берега долго, человеческие голоса сменятся голосом большой птицы. Вот и она сама на ветке, с гордым крючковатым носом, который означает хищность. И верно: взмыла птица, унося в цепких лапах большую рыбу. Полетела над городом улиток, над зонтами людей, над бесконечными стволами, над солнцем, которое ещё немного ушло.

   Лаконичный мир, в котором всё есть. Даже ненастоящее настоящее.

Путь рябины

   Рябина - одно из лиц нашего города. Замечать его начинают ближе к осени, когда лицо наливается густым и ровным матрёшкиным румянцем. И вот уже его поспелое выражение пламенеет на всех углах, во всех лесах.

   Очень хорошо оказаться в лесу в такие дни, когда выпал первый или второй снег, и на каждой рябиновой ягоде лежит, как снятый крупным планом на киноплёнку, миниатюрный, но идеально собранный из различных снежинок сугроб.

   Не выдержит человек. Превратится прямо на глазах в своего первобытного прадедушку. Издаст звуки, которые нельзя ещё назвать вполне человеческой речью, но, безусловно, окрашенные эмоциями так же ярко, как рябина. Издаст человек преимущественно междометья.

   Простые и сильные чувства испытает человек. Настоящие. Не будет раздумывать и сомневаться. Он ещё не умеет думать слово "вкусно" или "удовольствие". Ешь - и всё. Пока зверь и птица не успели раньше. Ешь необыкновенное горькое, и вместе с тем глубокое сладкое. Холодное, но не такое, как вода и ветер.

   Рябины много.

Замечать мы начинаем только грузный её румянец. Как будто рябина так прямо и родилась, как Толстой Лев Николаевич - с длинной бородой и написанными толстыми гениальными романами. И никогда не был маленьким.

   А ведь рябина была.

А ведь рябина цвела.

   Очень хорошо увидеть рябину в такие дни, когда слово "лето" можно произносить без опаски, не стучать троекратно по дереву от сглаза. Рябина стоит в таком густом медовом облаке, что даже шмель всей своей мощью не может к ней пробиться.

   Наконец, пробует с разбегу. И пронзает весь цветочный мёд полосатой грудью. Издаёт звуки, которые вполне можно уже назвать человечьей речью.

   А человек? Он хоть и первобытный, но уже не тот пра, что был в эпоху первого прошлогоднего снега. Когда ешь - и всё.

   Уже не всё.

Уже знает человек, как не только едой бывает необыкновенное горькое, и вместе с тем глубоко сладкое. Холодное, но не вода или ветер. И он сам, как рябина, не сразу родился с бородой и романами. Что есть у него, как у рябины, какой-то путь. И он почти уже умеет думать это слово.

Люди лета

   Вдруг осознать себя рядом с кустом сирени чем-то родственным. Если мои брюки перемешать кистью против часовой стрелки с моей же белой майкой, выйдет в точности такой цвет.

   Так объединяют в жаркий день шары пломбира с черничным сиропом - против часовой. Затем съедают вместе с ложкой. Так повсюду на пути цвела сирень, царил в умах пломбир, одежды забывали свои цвета и имена.

   Неистово цвели в парке ученики всех художественных школ. Парили между землёй и небом их кисти. И где-то в самой этой гуще мог притаиться счастливый пятилепестковый художник, который примешивает к сирени людей со всем их имуществом.

   С моими солнечными очками и сумкой через плечо. С романом Рэя Брэдбери в сумке: "Что-то страшное грядёт", в котором не дремлют люди осени. И весь в картинках их главный мистер Мрак, и ведьма, и все уродцы...

   Но сейчас-то стояло в самом своём начале лето! В самом разгаре такой жары, как будто её хватит на сто лет.

   Летние люди месили свои краски, мускулисто бежали по кругу, везли в колясках спящих и проснувшихся детей, бродили в бассейне фонтана, туго и высоко подвернув и без того короткие штанины.

   Летними людьми были все собаки на поводках, и кот, растёкшийся на полскамейки. Людьми были голуби, кивающие в такт своей походке. И крупнорождённые в тёплый день после тёплого ливня комары были хоть и кровожадными, но тоже людьми.

   Никакие люди осени с их грядущим страшным не помещались на этой картине, не вписывались даже на очень заднем плане.

   Но... Неизвестный, ещё не найденный, настоящий художник подхватил на свою кисть весь этот день, и меня со всей сумкой. Смешал так, чтобы получилось сиренево. Как может быть только в самом начале столетнего лета. Только очень пристальный разглядит на той картине молекулы мистера Мрака. И скажет: "Это просто тень такая. Это что-то попало в глаз, как летний человек мошка..."

Самая верная примета

   С тех пор, как земной шар, подгоняемый человечеством, ускорил движение настолько, что уверенно, с большим отрывом обогнал свою природу, все народные приметы утратили значение. Застряли в тех веках, которые назывались временем и честно, как слои бутерброда, делились на годы, зимы и лета, дни и ночи.

   Но земной шар обогнал и время. И новые приметы складывать на нём некогда и некому. Народ, который пристально следил за полётом ласточек, заглядывал в цветочные венчики и слушал голоса рыб, живёт больше не на нашей планете. Бесприметно стало. Сбился большой и очень точный прибор.

   Остались фрагменты, осколки, несгибаемые мумии, таинственные и бесстрастные золотые маски. Такова в наших краях последняя и самая верная примета - про черёмуху.

   Она гласит: зацвела черёмуха - к похолоданию.

У нас с этим строго. Порадовались, сфотографировали, показали всем вещественное доказательство, и на сегодня хватит.

    А никто тёплые куртки в дальний шкаф и не собирался отправлять. Наготове и свитера двойной вязки, и комнатные обогреватели. И верные коты, которые сначала дождутся, когда хозяин устроится в ледяном сугробе постели, нагреет берлогу, а они потом, так уж и быть, прижмутся боком. Держись, хозяин, скоро лето.

   Но против черёмуховых холодов нет ни средств, ни методов. Примета стоит в городе прочно, как телеграфный столб. Избирательные мельчайшие снежинки опускаются на вновь покрытые головы. И городские службы не снимут с полки толстый том Даля на букву Г - "гуманизм" - и не отложат испытание теплосетей, с обязательным отключением горячей воды.

   Лето у нас никогда не приходит просто так, его нужно дождаться. Его нужно дождаться, как длинного письма издалека, с простыми и драгоценными новостями. Пройти сквозь верную, неумолимую примету, как сквозь зачарованную дверь. И тут же стать соловьём, цветочным венчиком, задумчивой рыбой - кто чем успеет. Пока земной шар-чемпион ещё не скрылся за поворотом.

Вышел муравей

   "Скоро выйдут муравьи после зимней стужи" - твердили с незапамятных времён из Маршака. Природного, космического поэта.

   И вот муравей вышел, как было сказано. Вышел муравей гулять по солнечной стороне моей ноги, как по бульвару. Первый, он забыл второпях дома шляпу и трость. Пока весь муравейник после зимней стужи прихорашивается, готовиться шествовать чинно, гуськом, как и подобает приличным, высокоорганизованным насекомым. Пока муравьиные дамы наводят последние штрихи на свои и без того новые лица, а муравьиные кавалеры терпеливо держат наготове лапу калачиком, самый первый выскочил, в чём был. Даже без галстука!

  Теперь он всем расскажет, что бульвар вымощен заново джинсовым, без ям и трещин (могут, если захотят). Что все окрестные улицы (муравей перебрался на рукав куртки) чисто выметены, и даже прилично зазеленели...

   Муравей думает, что я - город.

Иди, муравей, гулять по скамейке. Но не хочет муравей, упорно поворачивает на ногу, на куртку. Окраинам и промзонам предпочитает центр. Он думает, что я - центр города. И своим расскажет. Все на бульвар!

   Если долго сидеть в парке на скамейке, можно увидеть, как вышли муравьи после зимней стужи. Как они раскланиваются, спрашивают друг друга на чистейшем муравьином языке, кто и где сегодня обедает и что дают в театре.

   Но сейчас никто в парках так не сидит. Сейчас времени хватает у всех в лучшем случае на одного муравья. Который потом будет торопливо рассказывать обществу, как своими глазами видел город с бульваром солнечным, с улицами, ведущими неизвестно куда.

   И общество единогласно решит, что этот первый - просто чудак ненормальный. Вечно выдумывает небылицы. Кавалеры давно махнули на него лапой. И опять поскорее сложили калачиком. Потому что дамы наводят вот уже самые последние, теперь уже точно самые окончательные штрихи.

Льды говорили, что...

   Хотелось видеть, как чувствует себя в первую майскую жару старое знакомое озеро. Когда оно близко, всегда тянет навестить.

   Озеро лежало на месте, но при этом было в пути. Преображалось неторопливо, в своём темпе. Не соревновалось с мать-и-мачехой на тёплом пригорке, с бабочками и поедающими первые травы крупными домашними животными.

   Темперамент имело озеро флегматический, а напоминало большую тарелку каши, которая стоит перед таким же несуетным детсадовцем. Вот обводит он по диаметру первый кашный круг... Есть! Первый круг съеден. Теперь нужно остановиться, решить кое-какие философические вопросы. Осмыслить второй круг перед его съедением. Обосновать третий. В самом центре каши расположено золотистое озерцо растопленного масла, и круги нужно рассчитать таким образом, чтобы ни одна капля, ни одна масляная молекула ни в коем случае не попала в ложку.

   Чувствовать нужно для этого кашу. Слышать масло. Нарабатывается такое мастерство бесконечно длинными дошкольными годами.

   Озеро было уже несколько раз обведено по кругу, вдоль берега стояла широкая полоса воды. Но много ещё оставалось на его тарелке тяжёлого, питательного тёмно-зелёного льда. Кто-то думал над озером, очень неторопливый. Осмысливал очередной круг. С большим трудом поддавался воспитанию.

   Празднуя вновь открытую воду, кричали на том берегу чайки, сильно крякали утки. А на человечьем, нашем берегу странным фрагментом посреди жаркого майского дня белела снежная как будто полоса. Везде растаяло, а там как будто изгиб пространства, физическое явление. А ещё точнее сказать: разложенная на краю тарелки противная пенка, которую выловил двумя брезгливыми пальцами из стакана с кипячёным молоком кашный детсадовский мыслитель.

   Всё в точности.

Вблизи пенка оказалась длинной грудой ледяных кристаллов, которые тихо друг с другом разговаривали. Ведь льды разговаривают - шепчут, скрипят, вздыхают... Рядом лежал камень, и он был вечен. А льды уходили с какой-то своей песней, утекали сквозь пальцы. Льды говорили, что...

   Но люди давно забыли тот ледяной язык. Как забыли язык чаек, уток и детей, особенно молчаливых. Блуждающих в лабиринтах манных и геркулесовых кругов.

   Льды говорили...

А назавтра исчезли без следа. И снова был жаркий, ещё один неповторимый день. И порция льда в озере значительно уменьшилась - кто-то задумчивый не забывал о его кругах.

   И когда я буду далеко отсюда, останется только солнце в центре, как будто кружок растопленного масла. Целый, до последней молекулы.

Эффект бабочки

   Первая бабочка делит время года на до и после. Всё, что до бабочки, есть древний мир, записанный на папирусах, остро и глубоко вдавленный в глиняные таблички, отсечённый от всего лишнего в мраморе. Он происходил как будто с каким-то другим человечеством, живущим в обратном направлении: седьмой год у них таинственно наступал позже двадцать девятого. Тот мир существовал, о чём есть устные и письменные доказательства. Но вот уже кажется сном, мифом, величественным сказанием обо всём на свете...

   Там осталась вся зима - до бабочки, как до нашей эры. Преданьем старины глубокой стали стылые белёсые рассветы, голые льды, глухие трескучие вечера, кругляш туманной луны в окне, двойные шерстяные носки, свечные уюты... Потченны все до единого зимние боги и титаны, но бабочка пролетела, и пора заводить песнь про новое время.

   Встреча с первой бабочкой всегда внезапна. На тёплой ли стороне городской улицы. Можно и в парке. Но лучше всего - в лесу, куда вдруг занесёт человека в горячий апрельский день. Сам не свой будет стоять в лесу человек, без верхней, и даже без средней одежды, как без кожи. Руками в коротких рукавах впитает солнце, лицом его будет пить, вдыхать сосновый воздух, в котором, как листик мяты на краю стакана, висит холодок последних снегов. 

   Но это уже не те снега, не хозяева. Это притаились в кустах остатки и фрагменты - как осколки вазы, на которых изображены осколки сцен. Но в апрельском горячем лесу не хочется фрагментов, а хочется чего-то очень и очень целого. 

   Вот и иди хоть целый час или два куда глаза глядят, а всё будет под ногами охристая борода прошлогодних трав с дерзкими зелёными прядями, миллион лёгких шишек, семья красивых грибов-трутовиков на берёзовом стволе.

   И вот, как последний штрих картины, как подпись мастера, пролетит бабочка натурального лимонного цвета, за что и получила имя: лимонница. Размахивающая крыльями так, чтобы уж непременно был эффект.

   Чтобы на другом конце света сказали: "Ну, вот и снова зима..."

Чтобы на этом конце света сказали: "Ну, вот и лето!"

Тополиный дух

   Весна всегда была тополями.

Кто-то присылал людей с пилами. Они работали быстро и угрюмо. С деревом обращались так, будто оно уже дрова, а не готовится вот-вот стать зелёным. Не причёску делали, как шарообразным кустам, а брили наголо, как рекрута. Тополя оставались обезображенными, ошеломлёнными.

   Гора уже набравших силу веток, обтянутых упругой и сочной светлой корой, лежала на земле. Издавала свежий горьковатый запах. Если принести такую ветку (а лучше сразу букет) домой, поставить в бутылку с водой, ветки продолжат дело всей своей жизни. Через несколько дней проклюнутся клейкие, как обратная сторона марки, самые настоящие листочки, повеет духом. Это будет домашняя, карманная весна - как рыбка в аквариуме, на которую так приятно смотреть во все холодные времена года. За окном деревья медлят, как часто у нас бывает, а моя ветка вырвалась вперёд!

   Но потом, как бывает у нас ещё чаще, большой мир очнётся, встрепенётся, моментально покроется зелёным пушкинским пухом, а потом без остановки и перьями, захлопает крыльями. Зашумит ветрами, ринется из-под земли одуванчиками. С топотом умчится вперёд по вечному своему кругу.

   Бритый тополь, от которого хотелось отвести глаза, из безмолвного бревна-обрубка вдруг превратится в живое дерево. Выбросит из каких-то своих тайников и резервов тьму новых тонких веток, на которых распустится кудрявая шевелюра из невероятных в наших краях листьев - каждый размером с обеденную тарелку. Но мучителей с пилами не забудет. В мартовском древесном полусне не раз обольётся холодным потом, вложит в ворону свой одинокий крик...

   Неисчислимо в нашем городе тополей. Это хрупкое дерево и редко доживает до ста. Если от сильного ветра кто-то упал на крышу, машину или поперёк дороги, то это будет тополь. Поэтому именно к нему присылают угрюмых людей.

   Но многим удалось дорасти до неба. И мы не представляем свою весну без тротуаров, густо усыпанных смолистыми почками, которые намертво прилипают к подошвам. Не за горами и пух, который залепит глаза, нос и рот, ворвётся в квартиры и ляжет по всем углам. Но мы не мы будем без этого пуха. Без тополиного духа, который царит в единственное тёплое время года. В городе деревьев, которые живут как люди - очень редко до ста.

Слеза берёзы

   В парке ещё долёживают своё крепкие, как памятники, апрельские сугробы. Подойдёт к иному человек с лопатой, разворошит, раскидает в стороны зернистые, очень белые в глубине глыбы. И к вечеру глыб не станет. Кто-то в землю из глыб уйдёт, кто-то поднимется к небу.

   Но людей с лопатами в городе мало, а сугробов много. Ничего, как-нибудь сами пройдут; молодой и здоровый организм города справится и на этот раз. А пока ходите, люди, по просохшим плиточным дорожкам.

   И люди идут. Везут детей в колясках, ведут в комбинезонах. Бросаются на ветер обрывки разговоров - то про здоровье, то про двухкомнатную квартиру... Сидят люди на скамейках, раскрывая свои лица навстречу солнцу, как цветы.

   Были и такие единичные прохожие, кто столбом останавливался и пристально смотрел. Что видишь, человек? Дремучий бурый куст? С прошлого года засохшие кленовые "самолётики"? Лежащую на сугробе-памятнике маленькую хвойную ветку? Единичные смотрели так, что тоже хотелось остановиться и посмотреть.

   И я остановилась.

И тоже увидела.

   Как на конце тонкой берёзовой ветки наполнилась, задрожала и сорвалась вниз увесистая радужная капля. А следом вторая, и третья. В быстром, дождевом темпе.

   Но дождя-то никакого не было.

Не сразу я догадалась, что это и есть берёзовый сок. Тот самый.

   Внешне берёза стояла совершенно бесстрастная, помахивая на ветру пустой кормушкой - как будто выскочила по хозяйству в ближайшую булочную.

   А внутри бушевала соком.

Так бы и вырвалась она из белого своего древесного тела, и пошла - водить детей в комбинезонах, говорить на трепещущие темы, ворошить лопатой крепкие сугробы.

   Но нельзя вырваться из тела дереву. Зато можно слезами выразить весну. Тяжёлыми, радужными, огромными слезами. Набирающими силу с каждым новым годичным кольцом.

   Так источала берёза, источала весну без конца и края. Завораживала падением спелых и страстных слёз. И слёзы те уходили в землю. И поднимались к небесам.

На заре цивилизация

   На чисто выметенном к лету, выскобленном, как праздничный крестьянский пол, газоне слаженно и увлечённо обедала стая голубей. Все как на подбор её представители были округлые, полновесные, но клевали так, будто сию минуту прибыли с Голодного мыса. Забыв себя и весь окружающий мир, набивали они наперегонки свои бездонные зобы.

   Что за пища привлекла их на освобождённом газоне? Уж не мелкие ли подземные жители вышли там приветствовать весну? Или пробились к солнцу первые робкие травы - что вернее. Витаминная зелень, по которой так соскучились за долгую зиму не только голубиные, но и наши вполне человеческие городские тела.

   Отличие в том, что мы не можем припасть к газону. Мы берём в магазине, не очень доверяя, всё же берём "Набор для окрошки": пучком укроп, втрое сложенные перья зелёного лука, две крупные, весёлые редиски.

   А голуби могут! Торопятся так, будто год не ели. Что-то верно, знают, что-то предчувствуют их тучные поспешные тела, их трубчатые кости.

   И верно. После обеда повалил снег. Густейший и безжалостный, он в несколько минут засыпал то, над чем трудилась целая половина весны. Казалось, что второй половины не будет, и мы обречены на вечно магазинный набор окрошки. Обречены голуби качаться в чужих кормушках, толкаться по бабушкиным дворам.

   Конечно, хотелось простого природного тепла. До мозга и костей были понятны люди, решившие основать свои первые древние цивилизации у тёплых морей, больших незамерзающих рек.

   А белым совсем уже занёсло весь двор, как дикое поле никем не заселённых пространств. Время исчезло, а с ним и люди.

   Но вот снег вышел весь. Выглянуло солнце, и встало над возрождённым городом небо такой красоты, такое стечение облаков разных оттенков и очертаний, что - ладно, пусть будет пурга в апреле, раз иначе нельзя. И вечер нарочно наступил чуть длиннее вчерашнего, чтобы смотреть и смотреть на облака.

   И босые следы голубей на газоне, и обутые следы людей на асфальте говорили о том, что и на этой вечерней заре может быть цивилизация. Про которую через тысячу лет скажут, что она древняя.

Живущие в холодильнике

   Не тот холодильник, который молчаливо и бесстрастно хранит в своих белых недрах припасы молочного и овощного. Сберегает на средней полке полкастрюли набравшего силу борща. Морозит в нижнем, как погреб, отсеке части курицы, ком малины, рулончики начинённых блинов...

   Ростом он из членов семьи всех выше и в трудную минуту готов подставить плечо, распахнуть объятия, зажечь путеводную лампочку.

   Нет, наш город весной - совсем не тот холодильник. А такой: широкий и коренастый, как гном Гимли. Со снежинкой, стоящей рядом с именем. Когда на него вдруг находит, начинает греметь и трястись в странном, межсезонном припадке. Особенно любит это делать ночью. И не ломается никогда.

   Наш заслуженный холодильник. А мы - бессменные жители его. Сидим, лежим на своих этажах, как на полках. Какой-то неробкий десяток примостился на изнанке дверцы. Все здесь: сливочные, рафинированные, острые, традиционные, проросшие робкими зелёными волосами...

   Эй, весна! Не пора ли размораживать? Складывать в таз толстые пласты льда, наросты снега. Протирать насухо чистой и мягкой тряпкой. Хотя бы раз в год, по инструкции.

   Но наша весна характер от природы имеет неторопливый, созерцательный. Прокрастинация не вызывает у неё чувство вины или стыда. Принимайте такой, какая есть.

   И мы принимаем. Принимаем раскисшие чумазые дороги, в час по чайной ложке оседающие сугробы. Лужи, в которых по самый клюв сидят пары голубей, и снова заморозки по ночам. И - когда уже выдохнули с облегчением - снова снег. Мы принимаем. Мы очень, очень длительного терпения. И не ломаемся никогда.

   Но если вдруг находит, начинаем в ночи трястись и греметь. И тогда весна вскакивает, как заполошная, с постели, где прокрастинировала день за днём. Начинает лихорадочно складывать в таз глыбы льда, наросты снега. Протирает внутри чистой сухой тряпкой, как образцовая хозяйка. А потом ещё делает сразу всё и везде.

   И пусть пока утром с видом на сугроб не верится, что зацветут и у нас одуванчики. Ещё никогда такого не было, чтобы не зацвели.

Биология апреля

   Первого апреля всегда начиналась последняя школьная четверть. Целых два плюса: 1. уже первая и 2. наконец-то последняя. А третий плюс будет днём разлит прямо в воздухе, когда после уроков решительно стянем с натруженных голов опостылевшие шапки.

   Головы растеряются, загалдят разными голосами, а потом встанут на место. Вот они и совершили ещё один полный оборот вокруг Солнца, заодно с другим шаром - покрупнее да поумнее. Мы верили в свои непокрытые головы даже первого апреля, когда нужно не верить.

   Так начиналась последняя четверть. И так хотелось быть в первую смену. Рано выходить в непривычно светлый мир, зачерствевший за ночь до твёрдой корки. Но корка та обманчива. И не случайно в это время года свирепствуют старшеклассники, проверяющие на входе сменную обувь. Мышь мимо них не проскочит, редкая птица не пролетит - схватят за шиворот рослые да крепкие выпускники, скажут без обуви не возвращаться. Потом они пойдут в буфет и съедят все до единого горячие беляши с мясом. Как будто они живут здесь по какому-то другому звонку, а не по тому, который даёт с астрономической точностью для простых смертных техничка Дордонова.

   Кнопка звонка высоко - чтобы даже самый трёхметровый выпускник не дотянулся и не шалил. Жмут на кнопку специальной палкой. Чаще других жмёт техничка Дордонова. Ростом она с первоклассницу, а её дети - мальчик и девочка - нормального среднего школьного роста. Но мы это по биологии ещё не проходили.

   А проходили мы одноклеточных. Внимательно и подробно, как родственников. Проходили гидру и червей. После уютной, разноцветной ботаники всё это довольно прохладно. Но я привыкла и всё ещё уверена, что биология - мой любимый предмет.

   Я верю даже первого апреля, когда нужно не верить. И внутренний голос уже нашёптывает, что эта четверть - последняя.

   И когда на дверях кабинета биологии я прочитаю объявление, приклеенное чьей-то весёлой рукой: "Здесь производится запись в экспедицию для поисков снежного человека", я не побегу записываться. Зачем?

   Я возьму и сегодня же напишу, какой человек тот синеглазый, трёхметрового роста, как наевшийся беляшами свирепый выпускник, с шерстяной ступнёй 89-го размера, с языком, состоящим из одних твёрдых знаков...

   И когда экспедиция его отыщет, всё окажется правдой.

А они не верили. 

Ещё три года зимы

   Зима у нас продолжается ровно сто лет, а потом ещё три года. Сто прошли, осталось три. И эти три бесконечны, три докучны, как сказка про очень белого бычка.

   Рассказать тебе сказку про белого бычка? Расскажи! Ты говоришь расскажи, все говорят расскажи... Рассказать тебе сказку про белого бычка?

   Мы смотрим, как в календаре проходит число, а на улицах дует всё тот же ветер. Ледовитый, как целый океан. Внутри этого ветра три арктических согласных звука, между которыми не поместится ни один вдох. Потому этот вдох лучше затаить, поберечь до других времён.

   Если бы люди были полярными совами, они дружно развернули бы от такого ветра головы на 180 градусов, укрепились на лапах, редко и мудро моргая янтарными глазами.

   Если бы люди были белыми медведями, они слагали бы колыбельные песни про печальную рыбу Солнце и любовались в небе своими большими и малыми отражениями.

   У нас в запасе ещё целых три бесконечных года зимы, чтобы превратиться в сову или медведя. Мы обросли зимой, как мехом и пухом. Привыкли видеть в своём окне только трактор, сгребающий нескончаемый снег. Снова и снова падающий снег.

   Рассказать тебе сказку про белого бычка? Не надо! Ты говоришь не надо, все говорят не надо... Рассказать тебе сказку про белого бычка?

   Надо молчать.

Надо очень много молчать.

   Надо всем взять и молчать. Чтобы кто-то упорный и насмешливый перестал, наконец, рассказывать свою докучную белую сказку.

   А совы с медведями не обидятся, если мы в них так до конца и не превратимся.

У бела моря

   Море, хоть и Обское, а всё равно белое. Особенно бело наше море в глубине зимы, когда уже перестаешь замечать и снег, и холод, и пушистые, под цвет снега, носки на своих собственных ногах. Да и ноги уж заодно - сами пусть пройдут сколько-то шагов по тропам и тропинкам. Сами пусть руки ищут по карманам перчатки, и глубоко зимняя голова рвётся послушать белого шума у белого, хоть и Обского, моря...

   Самое время - в морозный, свободный от утра и до вечера день. Когда небо похоже на большое бледное бельё - простыня, а лучше скатерть. Или - если захочется полной величественности - покрывало.

   А величественности очень хочется. Простого большого мира без слов. Мира, в котором руки несли небо к проруби, полоскали сквозь немые слёзы. И, наконец, повесили во дворе. Так и затвердело оно на морозе, как огромное, первое в мире покрывало. Пока не унесли его в дом, смотри. Смотри сколько влезет.

   Удивительно, как много неба может влезть в человека. Да и белого не меньше. Невозможно остановиться. Ничего. Небо и белое откладываются не в боках, а совсем в другой части человека.

   Зимой человеку открывается хождение по морю. Сразу от берега, которого больше нет, хочется попасть как можно дальше - туда, где не летает редкая птица. Где под толстым слоем снега и льда покоятся многие затопленные деревни, оставленные жителями дома, кое-что из ненужной больше утвари... Не разглядеть сквозь зиму, сквозь много лет это молчаливое царство, только неторопливые задумчивые рыбы ходят там, смотрят вечными, равнодушными глазами. Ходит вещая щука вокруг да около печи, на которой больше никто никогда не поедет по её велению. Смотрят рыбы кругом, видят свои задумчивые тени.

   Далеко, не дойти туда. Особенно в мороз. Потому и повернём по тропе обратно, держа курс на пляжный гриб, странный в этом белом мире.

   По преданию, есть посреди Обского моря остров, населённый блуждающими грибами. Очень может быть, что и этот блуждал, и пришёл по крепкому льду куда глаза глядят, и забыл обратную дорогу, свою грибную долю. Так постепенно и стал пляжным.

   Ведь будут и другие дни. И забьётся здесь волна. Не до хождений по морю станет, успеть бы хоть куда-нибудь да приплыть. И повиснет небо как выстиранное не в зимней белёсой воде, а в яркой летней без слёз. Смотри сколько влезет, пока не унесли его в дом руки, которые несли, полоскали, полоскали среди стрекоз и кувшинок. Среди птиц и рыб. И своего лица, которое в нём отразилось.

Верная примета

   Живём больше не по приметам. Все они сбились, как будто у природы устало сердце, и больше с людьми не стучит в такт.

   Но одна верная всё же осталась. Знаем точно: во второй половине января, хоть ненадолго, а морозы придут настоящие. Те самые, крещенские. 

   Подберутся они таинственно, однажды к вечеру. То ли через Северный объезд, то ли прямо из космоса, который распахнулся во всю свою черноту, с одной очень даже видимой невооружённым, прилично плюсовым глазом, звёздочкой. А уж когда окончательно выйдет из-за крыш, встанет над головой полновесный, ярко очерченный месяц, воздух сделается твёрдым и вдыхать его придётся кусками.

   И весь город, который лежал себе охлаждённый и расслабленный, как курица на подложке, вдруг окажется в морозилке. Замрёт в первой попавшейся позе. 

   А ведь ещё будет крепчать. Будет безмолвное утро. Трижды будет глубокое счастье школьника, который тонет в сладком, никем и ничем не прерванном сне...

   Упоительные дни. Даже там, снаружи, в натянутом до глаз свитере. С ног до головы в мериносе и начёсе. В слезах от белого слепящего солнца.

   Это подлинные дни.  Чистейший мороз, в который ещё не научились добавлять - чтобы стал длительного хранения, подольше не черствел, не образовывал комков, таял во рту, а не в руках... Мороз натуральный. Как пришёл, так и уйдёт. Это пока ещё верная людям примета.

И мглу крещенских вечеров...

   Умнейший человек своего времени А. С. Пушкин без магического мышления никак не мог обойтись. Если дорогу перебегал заяц - тут же приказывал развернуть назад; предсказаниям верил; о белой голове и лошади помнил всегда.

   А всем остальным, не самым умнейшим в самых неумнейших своих временах, как быть? Ответ: читать Пушкина.

   В январе гадаем на "Евгении Онегине" всегда. И как же не перечитать заодно все зимние места?

   Сиянье розовых снегом,

   И мглу крещенских вечеров...

Опять безупречная светлая картина поставлена рядом с безупречной тёмной. А между ними - сочинительный союз, как мосток через ручей. Теперь переходим осторожно, не опираясь на протянутую с той стороны лапу с острыми когтями, сами. Ведь у нас здесь не сон.

   Сиянье розовых снегов хорошо смотреть подальше от города. С облегчением убедиться, что со здешним пространством ничего не случилось. Не перешли на другую грань кубика Рубика деревенские крыши как будто пряничных домиков под слоем свежевыпавшей сахарной глазури. На месте и дым, и заборы, и собачий, звонкий от мороза, лай. А под горой - лес и речка. Розовые пушкинские снега, безупречная светлая картинка. И мягко, и скрипит. И это ещё никто не сделал первого шага, это ещё только смотрим.

   Но так тянет сходить за реку. За реку всегда тянет. На этом берегу - человечьи жилища, на том - лес. А в лесу - следы невиданных зверей.

   Когда живёшь всё время в городе, кажется, что мир наполнен машинами, курьерами, трамваями... Не верится, что где-то ещё ходят по миру звери.

   Но следы-то чьи? Чем глубже в лес, тем отчётливее они и смелее. Самые большие и глубокие мог оставить лось и его семья. Цепочку мелких - лис. Не могли здесь не прыгать и смелые зайцы. Как за грибами, азартно хочется бежать в лес за следами. Сколько же здесь разгуливало самых настоящих диких?

   Кряхтя, валит медведь несносный... Хорошо, что у нас здесь не сон. Все несносные наяву крепко спят у себя в берлогах. Но вот отчётливый проступил на снегу иной, от других отличный след. Кто-то здесь шёл явно псовый, да не пёс. Какой-то очень и очень матёрый и, конечно же, голодный вожак проходил здесь совсем недавно.

   Большими, лосиными шагами, прижав заячьи уши, хочется поскорее прыгать вон из леса, за реку, поближе к человечьему жилью. А сиянье розовых снегов прямо на глазах моментально преображается. Это грядёт мгла.

   Мгла крещенских вечеров. Непроницаемо, на века подогнанные друг к другу звуки родного языка. Беспредельный тёмный мир, в самом центре которого притаился у своего огня маленький человек, незыблемо верящий только слову и зверю. 

   

Сделаем круг!

   Пили глинтвейн. Ели большие бледные дольки плода помело (он же помпельмус). Цитрусовое всех размеров и наименований требует охватить в декабре человеческий организм.

   Смотрели с подругой детства, отрочества, юности и зрелости из окна её квартиры на каток во дворе, по которому со скоростью и силой пушечного ядра летала местная мужская хоккейная команда.

   Аппетитно, на весь двор, щёлкала о клюшки шайба. Настойчиво тренировалась команда. А мы упорно продолжали выглядывать в окно: так хотелось тоже поскорее завязать коньки и сделать  наконец-то круг, пока снова, за теоретическими планами и разговорами, не прошла зима.

   Но вот и команда утомилась, каток опустел. Вышли на лёд энтузиасты и любители: подтянутая семейная пара средних лет, бабушка с внучкой... Наш черёд. Пора!

   Светящиеся всеми окнами во тьме длинные дома обступили двор. Чем не дежа вю? И мы всё те же. Только тогда учились в четвёртом и пятом классе, и на катке проходила жизнь - бесконечная, как декабрь, январь и февраль. Незабываемая, как зимние каникулы. Весь квартал школьного возраста собирался на свет наших прожекторов, не пустовал ни один квадратный сантиметр льда. Все желающие размещались так свободно, будто каток в нашем дворе был резиновый.

   Делали мы на льду зигзаги, делали вращения, и езду задом наперёд, и эффектно тормозили зубцами. Тут же, у бортика с обязательно выломанной одной дощечкой, происходили вернейшие девичьи гадания: кто из мальчишек у кого похитил синие пластмассовые чехлы - заметим; кто кому перерезает дорогу, не даёт спокойно вращаться. А когда все чинно едут паровозиком, вклинивается с размаху между кем и кем? Уйди, не мешай!

   Но никто не уйдёт, и будет мешать. До самого настоящего вечера, когда пальцы в белых фигурных ботинках, хоть и надетых на шерстяные носки, начинают ныть от холода.

   Сделаем ещё круг - и по домам. Так постепенно пустел каток. В свете неугасимого прожектора толклись миллионы снежинок. Окна нашей квартиры не выходили во двор, поэтому я никогда не видела каток таинственно и полностью пустым. Такого катка, на котором нет меня.

   Освобождённые от твёрдых ботинок ноги потом ещё некоторое время помнили скольжение и кружение. Помнили руки заслуженную, много раз перемотанную синей изолентой клюшку, и как мчит меня куда-то с ветерком, уцепившись за другой клюшечный конец, рыцарь в коньках с облупленными носами. Ай, не надо так быстро! И он тут же включает максимальную скорость...

   Ну что ж, пора!

Мы ступили со снега на лёд, как будто перешли невидимую границу. Ласточкой? Ладно, будем считать, что это была ласточка. А задом наперёд? Вращение на ум пошло.

   И вот ещё один сделали круг. И снег. На катке почему-то всегда идёт снег. Толпятся в свете прожекторов миллионы снежинок. Щедро и надёжно засыпают все сделанные круги. Чтобы никому не пришло в голову считать их количество.

Необъяснимый эффект

   Когда-нибудь учёные найдут объяснение, научно обоснуют этот эффект и защитят диссертации по некоторым его аспектам. Но пока приходится догадываться самим. Почему и как же так получается?

   Ранним утром, когда нужно собраться и пойти, и не пойти нельзя, так мучительно и так невыносимо вставать по будильнику. Взять и вырвать себя из власти трёх Т - тепло, темнота, тишина - действие которых достигает своего максимума к декабрю. Когда весь мир будто для того и создан, чтобы спать. Всей душой и особенно телом испокон веков хотелось в декабре равняться на медведя, но - изволь отбросить одеяло, включить свет и воду. И до выхода из дома каких-то полчаса. И школа за ночь не сгорела, канализацию в ней не прорвало и победитель олимпиады по химии Валера ничего не взорвал...

   Так проходили будни, так проходили классы. В пятом я вместе с лучшей подругой записалась в секцию лёгкой атлетики (невероятно, но что было, то было). Одна из тренировок приходилась на воскресенье, восемь утра. Из последних сил воспитывая волю и характер, мы отбрасывали одеяло в единственный свой выходной день и по тёмным, застывшим улицам, мимо домов, за окнами которых спали все добрые люди, шагали бегать в длину и прыгать в высоту. Ни того, ни другого вовсе нам не хотелось. Нам хотелось спать.

   Но далее про эффект. В ту зимнюю пору иногда выпадали счастливые, повышенно студёные дни, когда школьные уроки отменялись. И тут происходило необъяснимое.

   Ранним утром голос по радио объявлял желанную актировку. Повернуться бы на другой бок, закутаться поуютнее в одеяло и, прежде чем провалиться в подарочное продолжение сна, успеть ещё подумать про ледяной космос, в который не нужно выходить. И совсем напоследок представить дикий, безмолвный лес, и бескрайние поля вокруг, и снега, и вечный сон, сон...

   Не тут-то было. Сон волшебным образом бежал моей постели. Возникали мысли и планы. Вот сейчас закроется дверь за родителями, и целый огромный день можно что-то делать. Всё, что угодно.

   Эффект повторялся на каникулах. Не спалось. Не хотелось. Как будто наступало настоящее моё время. А то, другое, не моё. Его нужно отдать сидящему в колодце бородатому чудищу, как то, чего в своём доме не знаешь. Пусть учёные возьмут на заметку эту гипотезу.

   В своё настоящее время хотелось сделать многое. Оклеивать прозрачной плёнкой и вешать на стену портреты мировых писателей. Жарить вафли в электровафельнице так, как люблю - когда тесто уже оформилось в вафлю, но ещё не зарумянилось и почти белое. И трубочка выходит мягкая, гнущаяся. Напечатать вот таких целое блюдо, а за окном всё ещё тьма. И долго ещё будет. И бесконечно.

   И так повторялось потом не раз. Так повторяется.Жалко спать в своё время. Хочется много сделать, необычного. А делается обычное и мало. Жизнь в основном состоит из простых, обычных вещей. Но иногда требуется очень много настоящего своего времени, чтобы это понять.