Между Луной и Солнцем

   Всё так же стоял Пушкин в своём последнем дворе, но как будто шёл. В распахнутом пальто, в жилете, точь-в-точь похожем на тот, который заштопанный теперь лежит в музейной витрине. Простой чёрный, очень добротный. Если бы не тот вечер, Пушкин мог бы его носить до сих пор. Отличный жилет, Александр Сергеевич!

   Его правая рука похожа на крыло - так бы и полетел сейчас. Но кто-то должен стоять памятником рукотворным в своём последнем дворе.

   Пушкин не встретил здесь ни одного марта своей жизни. Он поселился на Мойке, 12 в сентябре 1836 года, когда уже наползала тьма, с каждым днём раньше и заметнее. Скромная, но приличная квартира в 11 комнат. Сейчас так не снимают. Если долго сидеть за пяльцами или с книгой у окна, можно было увидеть, как мимо по улице проезжает в свой дворец настоящий царь. И сравнить, насколько похож он на свой портрет.

   Пушкин нуждался, и далеко не только в деньгах. Мало кто даже из близких друзей догадывался о том, что сегодня он обедал с Пушкиным. И не вспомнить уже, о чём говорили между живым лимбургским сыром и страсбургским нетленным пирогом. Но точно не о стихах.

   Никогда Пушкин не возвращался сюда в марте. Не сбрасывал в передней шубу на руки подоспевшего дядьки. Не проходил глубже в комнаты к свету и своим - людям, книгам. Не требовал в кабинет мочёных яблок да морошки...

   Не знал, что поселится здесь навечно, в распахнутом пальто. Где-то между заходящим большим Солнцем и бледно проступающей в ясном вечернем небе Луной. С похожим на две белые строки следом реактивного самолёта. Но вот уже растаяли они, и невозможно разобрать отсюда, насколько удачная была там рифма.

Дворы и птицы

   Дворы обычно все закрыты, но иногда попадаются и открытые. Так приговаривала моя питерская подруга, проверяя на ходу встречные железные калитки, за каждой из которых уходила вглубь, как сумрачная нора, фирменная местная подворотня. Они вели в другой, квадратный и замкнутый тихий мир, как правило, ровного жёлтого цвета. Пройти из этого мира можно ещё глубже - в мир второй, и даже третий. И там уже будет тупик - высокая стена с единственным, произвольно расположенным окном. Всегда интересно, куда это окно прорублено. Неужели в комнату, где просто смотрят телевизор?

   Да, непременно будет такой тупик. И когда, наконец, одна из калиток тяжело отворилась, я вошла не без опаски. Вдруг захлопнется навсегда, и мы останемся здесь века на три? И не войти невозможно. Манит ведь тот мир. И второй манит, и третий.

   И был первый двор жёлт. Густо наполнен птицами. По-весеннему подвывающей массой голубей и крупной пронзительной белоголовой чайкой. Опираясь длинными надёжными лапами о карниз, чайка требовательно, как очень высоко превосходительство, смотрела в окно. От окна соседнего тянули шеи низшие чинами голуби, караулили снизу, сверху и сбоку. Ждали: сейчас явится знакомая рука и даст дополнительное питание. Явится лицо, которое передаёт из уст в уста всё окрестное птичье население.

   И был второй двор розов. Перламутрово подсвечен вечерним солнцем. С тонко нарисованными на небе и стене древесными ветвями. С высоким рядом окон, в которые солнце не заглядывает никогда в жизни. Неужели и там триста лет подряд смотрят телевизор простые, бессолнечные люди?

   И был тупик. Красовались на бледной розовой стене целых два произвольных окна и одно совсем маленькое, плотно заложенное кирпичом. Кто-то прорубил, а потом передумал. А за глухой стеной по правую руку, украшенной сверху балюстрадой, возвышалась ещё одна, не менее глухая...

   Железная тяжёлая калитка не захлопнулась, выпустила на белый свет, набережную кое-как застывшей реки Мойки. Похожие издалека на брейгелевских человечков люди беспечно и очень больно для глаз гуляли по этому неверному льду. Да пролетела мимо чайка рассказать другой чайке, что знакомая щедрая рука уже раздаёт пищу. Но можно не толкаться на на земле, ни в небе, ни на узком карнизе между. Потому что ещё не бывало так, чтобы кому-то не хватило.

Блуждающий Нос

   Каждый раз, будучи в Петербурге, я думала, и даже очень твёрдо ставила себе: посетить Нос майора Ковалёва. И всегда на пути к Носу возникали не то чтобы очень уважительные, но какие-то неодолимые препятствия. Словно кто-то всё время разворачивал ноги в другую сторону или мимо, и вот уже они от усталости сегодня больше никуда не идут. Давайте завтра. А завтра опять какие-нибудь маршруты вокруг да около, и время вышло незаметно - опять без Носа...

   Можно и так жить, но чего-то словно не хватает. Дует не сильный, но постоянный сквознячок: не закрыто, не закрыто. И теперь уже в Петербурге точно нужно закрыть. Первым пунктом посетить Нос. И не свернуть при этом не в ту улицу. Во всяком случае, не больше одного раза. Пусть двух...

   Почему-то здесь это запросто. Дома как будто ускользают, прикидываются. Отражаются сами в себе, как Акакий Акакиевич. Бродят и бормочут, вынашивая в своих недрах Родиона Романовича. Таят за пыльными окнами навеки сроднившегося с диваном Илью Ильича.

   Предание гласит, что мраморный Нос, закреплённый на фасаде дома по Вознесенскому проспекту (а именно здесь жил цирюльник, нашедший в горячем хлебе очень посторонний предмет), однажды был таинственно украден. Или сбежал сам, что более достоверно. Рвался, конечно, на Невский, но был обнаружен через какое-то время в одной из парадных в очень усталом виде. Затем подправлен и водружён на место - теперь покрепче и повыше. Стойте и смотрите друг на друга, сколько влезет.

   Но не таков Нос, чтобы не сделать выкрутасов. В те первые мартовские дни, когда я твёрдо решила его посетить, дом по Вознесенскому проспекту оказался плотно опутан сетями реставрации, закрыт щитами. За ячейками металлической решётки смотрелся Нос майора Ковалёва как профессиональный беглец. И кто знает, не было ли в том умысла? Чтобы в это тревожное время первейшей весны, когда приходят в движение льды и головы; когда сон Ильи Ильича вдруг прерывист, и зябкое привидение Акакия Акакиевича бросается без разбора на каждого, кто в шинели, хоть бы Нос удержать на месте. Спрятать, запереть.

   И тогда уже спокойно есть свой горячий хлеб пополам с ледяным ветром.

Свечи по нарастающей

   На Новый год друзья подарили две долгоиграющие свечи. В их тёплой, молочно-восковой компании провела я все каникулы. Хотелось встать утром... Или не утром... Или не хотелось встать... Словом, сразу хотелось зажечь. Краткое спичечное пламя перетекало в долгое-предолгое пламя свечное, до новой ночи. Уютно было знать, что в одной комнате со мной горит свеча. И даже потушенная, она потом ещё некоторое время напоминала о себе в темноте. Так в древние, доэлектрические времена узнавали, что здесь недавно был человек. Искать человека было попроще, чем в наши дни.

   Пока горела первая свеча, казалось, что ещё много осталось, за день почти не убавилось. И дней ещё много. Но убавляется всё, даже самое вечное. Свеча закончилась, и началась вторая, и длилась. И прошла, по какому-то очень таинственному и неумолимому закону, быстрей, чем первая.

   Хотелось ещё свечей, ещё чиркать спичкой. Но это ведь такая вещь - свеча... Не первой необходимости это вещь. Надо бы, надо... Ладно, завтра пойду и куплю. Или закажу. Как-нибудь.

   И вдруг оказалось, что зима почти прошла. Что календарь на следующей неделе придётся перекидывать на март. И день рождения снова - вот он. От дочки всегда приезжал по такому случаю торт, и в этот раз тоже сообщение подтвердило: курьер уже в пути. Спешит к вам курьер Георгий (рейтинг - ровно 5 звёзд), и будет у ваших дверей ровно через три минуты.

   И действительно, ровно через три минуты пятизвёздочный Георгий вручил пакет из крафтовой бумаги, в котором лежало что-то очень сильно не похожее на торт. А лежали в пакете три кубические коробки. В каждой коробке - особо ароматическая свеча. У каждой свечи - особый древесный фитиль. Каждая свеча закрывалась специальной крышечкой, а в области талии имела пояс с личным свечным именем и фамилией. Полностью звали их так:

1. Кашемировая Слива.

2. Шифоновое Манго.

3. Бархатная Вишня.

   Кошемировую Сливу я зажгла немедленно. А торт недолго и купить, как вещь первой необходимости. Ведь родичи должны прийти в гости.

   "У нас есть такой подарок, - таинственно сказали родичи, - прямо суперэксклюзивный. Из того разряда подарков, которые сам себе не купишь, а получать приятно. Очень сильно увеличивают такие подарки количество эстетики в человеческой жизни."

   В золотом пакете лежала у родичей коробка, закутанная в тончайшую шёлковую бумагу. Покровы я очень осторожно развернула, и увидела...

   "Свеча! - торжественно сказали родичи. - Свеча из Петербурга! Императорский фарфор и ручная работа. После того, как свеча сгорит, фарфор можно использовать как угодно."

   И я решила, что использовать сей фарфор буду не в быту, а в бытии. Том самом, которое определяет сознание. В том самом, где наши истинные желания отделяет от ложных бесконечная и бесстрастная Вселенная.

Именно тот

   Да, это именно тот музей. Тот самый! Я была здесь много лет назад, но крепко-накрепко запомнила советы из дамских журналов начала 20 века: "Мыть голову следует один раз в месяц; отруби с двумя яичными желтками; если волосы сухие от природы, смазать их вазелином..." Через месяц процедуру повторить. А вот кому помады для придания белизны шее и плечам: 3 грамма скипидара, 2 драхмы рыбьего жира...

   Музей истории Петербурга-Петрограда, что в Петропавловской крепости. Первые залы так, для общего развития: корабли, мундиры, письмо Вольтера Екатерине Великой: "Пчела, конечно, полезна, её любят и боятся"... Изящно, изящно. А вот отпечаток огромной руки царя Петра...

   Но скорее, скорее туда, в Петербург-Петроград конца 19- начала 20 века. Мой любимый цвет, мой любимый размер, мой несравненный русский язык. "Взять одну десертную ложку сарептской горчицы, немного 1-2 (растолчённых) куска сахара, 2 сырых желтка (но лучше крутых), мешать, подливая по капле прованского масла..." Это рецепт соуса провансаль из французской кухни, который умела приготовить всякая уважающая себя дама со смазанными вазелином или спиртом волосами. А ботинки они носили вот такие. Сто с лишним лет прошло, а всё как новые.

   И всё так же нетленны советы бывалого торговца, из которых первый и главный: дешёвое радует пять минут, добротное минимум пять лет.

   Блины с пылу, с жару три на грош; а ещё мне фунт груш на 12 копеек. Хочется разглядывать и разглядывать эти крепкие вещи, которые радуют не один год. Большая раковина для умывания в синих розах, новейший ватерклозет, тоже весь в цветах белых и рельефных, чтобы не так скучно было.

   Макет многоквартирного жилого дома сделан в человеческий рост. Можно заглянуть в каждое окошко, в далёкий, уютный, миниатюрный мир. Вот детская с железной дорогой и лошадкой-качалкой, а здесь кухня, вон там гостиная. В первом этаже - ателье дамского платья. Здесь примеряли воздушные шляпки с вуалями прелестницы с шеями и плечами неслыханной белизны.

   Висят на своих местах старинные телефоны. Можно снять трубку и услышать, как эмоциональный голос из неведомой какой-то дали зачитывает свежие городские новости, которым давно пошёл второй век. Новости дня, который был. Обыкновенного, буднего, как сегодня у нас. Примечательного лишь тем, что он никогда не вернётся.

И берег, и даль

   Хорошо, когда в не своём городе есть свои люди. Без них мы когда бы ещё попали... Да никогда, может быть, и не попали бы в Кронштадт. Ведь он где-то совсем далеко, посреди воды и неба, таинственный, как остров Буян. Даже и не думали, и вот попали. А по пути узнали, что есть на свете город Сестрорецк, и берег, и даль. Жемчужная холодная вода, сквозь которую просвечивают рыжие камни. Глубоко вековые сосны, поддержанные цепями - чтобы простояли хотя бы ещё сто лет...

   Мягкий серый ветер. Другой берег - не мой и не про меня. Но на большом округлом камне хочется посидеть подольше. Смотреть на малые волны, на плоское блюдо воды, на горизонтальный мир, мягко накрытый облаками.

   Когда-то здесь ничего не было. И вот: вознеслось из топи блат, Пушкин всё правильно сказал. И пока ехали в Кронштадт по дамбе, именно это слово носилось в мозгу, как чайка - "вознёсся". Заодно с новым, неслыханным городом вознёсся в очень короткие сроки и порт; и самый первый форт Кроншлот вознёсся первой же зимой, прямо из воды, ценой усилий, каких не бывает. Все промеры здешних глубин царь Пётр проверил лично. Может быть, и камни для строительства своими руками грузил на подводы, чтобы скорее, скорее. Зело нужен форт для защиты города, который только ещё будет. И стал форт. И были потом многие другие форты.

   Игорян сказал, что музей фортов в Кронштадте понравился ему особенно. Я и сама заворожённо смотрела в темноте на подсвеченные макеты, сделанные с большим мастерством и достоверностью: вот поднялся маленький мост, поплыл кораблик, в жилых помещениях тепло светятся окошки, указывает путь маяк...

   Больше всего поразил и запомнился форт "Александр Первый" (он же "Чумный"), где была когда-то создана вакцина против чумы. Страшное и спасительное место. Демонстрация фортов сопровождалась очень зрелищным и эмоциональным фильмом про историю Кронштадта - таинственного, как Луна, города. Который на самом деле оказался настоящим. И очень каменным.

Держат

   "Когда на сердце тяжесть и холодно в груди..."

   Если тяжесть где и была, то явно не на сердце: в желудке покоилась свежесъеденная булка с корицей из пекарни Вольчека. И в груди от этого тоже разливалось тепло.

   "К ступеням Эрмитажа ты в сумерки приди..."

   Можно и прийти. Нужно прийти. Не в сумерки, а всегда. Хотелось в этот раз прийти не внутрь, а именно к ступеням. Я помнила, что где-то здесь.

   "Где без питья и хлеба, забытые в веках..."

   Не сказать, что совсем уж забытые. Людей на крыльце было довольно много, и смотрели они не столько лица, сколько босые пальцы на ногах. Осторожно прикасались, делились впечатлениями: видишь, пальцы.

   И то: лицо там где-то, витает в облаках; до лица не добраться. А пальцы вот они, пожалуйста. Огромные, живо напряжённые от вечной, главной и нужной людям работы. Эта деталь всегда поражала в статуях, изображающих античных богов и героев: у них совершенно человеческие, босые ступни. Не всегда идеальной формы даже у статуй-женщин. Видно, что ступни рабочие: ими ходили и бегали по земле. Ими неосторожно наступали и прикладывали к ране какой-нибудь средиземноморский подорожник. На ступенях Эрмитажа всё это видно особенно, потому что...

   "Атланты небо держат на каменных руках..."

   Держат. Великанские, худые, но при этом навечно сильные. Даже если точно знать, что небо - не твердь, а набор всевозможных газов, всё равно - держат. Поэтому нам никогда не покажут вблизи атлантовы лица. Нам хватит и ног.

Полное непопадание

   Говорят, что Чижика-Пыжика с Фонтанки воровали уже семь раз. Род странного, с оттенком безумия даже, вандализма. Почему-то представляется, что все семь раз дело происходило глухой зимней ночью. Туристов в округе ни души, на всей Фонтанке лёд. Можно свободно подкрасться и с помощью каких-то специальных инструментов отодрать от каменного выступа маленькую металлическую птицу. Зачем? Чтобы орехи дома колоть? Нет, всякому настоящему вандалу важен риск, адреналин. Важно применить огромное физическое усилие, чтобы отодрать закреплённое. Чем больше усилие, тем счастливее вандал.

   Можно облачиться в гидрокостюм и нырять в этом месте с мешком, горстями собирать со дна мелочь, которую набросали туристы. Неужели никто так не делает? Не верю. Ведь туристы кидают без перерыва, хотят попасть прямо в углубление под лапами Чижика, а никак не получается. Я не знаю, зачем нужно кидать в Чижика монеты, но дала Игоряну горстку, он кинул и не попал. А много лет назад и я кидала, и не попала. Только в другого Чижика, которого украли.

   Тогда тоже шли из Летнего сада, и сад тоже был другим. Запомнился он уютной и густой, старинной липовой тенью; с деревянных тележек продавали солёный и сладкий миндаль в кулёчках из коричневой бумаги; играл духовой оркестр, а бабушки с дедушками и дети танцевали... Зачарованное место, очень даже понятно почему вдохновившее Анну Ахматову на поразительные строчки: "Где лебедь, как прежде, плывёт сквозь века, любуясь красой своего двойника." И другие, ещё более поразительные: "И всё перламутром и яшмой горит, но света источник таинственно скрыт".

   Таинственно! Именно. После глобальной реконструкции таинственность покинула Летний сад. Во всяком случае теперь про него совсем не хочется писать стихи. И даже прозу не очень хочется писать. Не воспевать же решётки, похожие на крупную сетку-рабицу, окрашенную в зелёный цвет.

   И статуи... Что с ними не так? Оказалось, это не статуи, а копии. Те, что помнят Ахматову молодой, те, что простояли в саду 300 лет, перекочевали в Михайловский замок. Их место заняли  другие, сделанные из искусственного мрамора. И хоть, по правилам грамматики, главным в этом сочетании является слово "мрамор", но по правилам красоты, по правилам тайны, которая вдохновляет на удивительные строки и удивительные дела, слишком уж явно выпирает "искусственный". 

   Что поделаешь, живой каррарский мрамор с годами, и особенно с веками, стареет и ветшает. А искусственному ничего не будет. Но если вдруг будет, то можно ведь сделать новую копию. Как седьмого Чижика-Пыжика. Прямо один к одному, никаких отличий.

По святым местам

   Я ни на чём не настаиваю, но первым делом мы пойдём на Мойку, 12. А вторым первым делом поедем в Лицей. Я так и сказала Игоряну. По святым местам - обязательно. Остальные пункты - как получится.

   Вдруг пришло в голову: Пушкину было, когда он поступил, как сейчас Игоряну - двенадцать лет. Домой нельзя даже на каникулы. Подъём в шесть. А Вальховский, по прозвищу "Суворочка", добровольно вставал в 5.30. Чтобы успеть сделать зарядку и обтереться до пояса ледяной водой. За чаем он не ел больших, свежеиспечённых булок с изюмом, таких приятных и желанных всякому растущему организму. Он решил, что будет генералом. И стал генералом.

   Пушкин-то от булок не отказывался. Он хотел стать поэтом, и стал поэтом. Но сначала подъёмы были в шесть. Первый урок (они говорили: класс) от семи до девяти утра, а потом только завтрак. Ему было двенадцать, как сейчас Игоряну.

   Словесность, французская грамматика, начала физики и космографии, математическая география, статистика, изящные искусства, гимнастика, танцы, фехтование, верховая езда... А в окрестностях свирепствовал царскосельский убивец Сазонов. Днём он служил в Лицее дядькой, исправно ходил за воспитанниками, ночами же душегубствовал. И далеко не сразу был разоблачён. Было, было что вспомнить о тех годах. 

   Каникулы составляли один только месяц, остальные одиннадцать - учёба, классы, классы. Подъём в шесть. А нужно было ещё выпустить очередной номер лицейского журнала и прочитать все книги на свете. В остальном они были самыми обыкновенными мальчиками, и очень любили булки с изюмом.

   Мы поехали в Пушкин, ничего больше не планируя в этот день. Ещё издалека заметили длинную, извилистую очередь и приуныли. Но оказалось,что это всё люди в парк и дворец, а в Лицей - свободно. Школьникам бесплатно, а через пять минут экскурсия. Я тогда ещё не знала, какой она будет роскошной и незабываемой. Мы облачились в бахилы и примкнули к небольшой группе таких, как мы: взрослые и мальчики, примерно как Игорян и постарше.

   И там, на Мойке, 12, все тоже были с мальчиками. Кажется, я знаю, почему.

В последние летние дни

   Я не думала, что снова попаду в Петербург так скоро. Но вдруг туда насовсем переехали друзья. А Игоряну 12 - самый подходящий возраст, чтобы увидеть город, в котором на самом деле происходило всё, что Игоряна так интересует. И лето закончилось не совсем, ещё оставались дни.

   Я предвкушала, как буду рассказывать и показывать: вот это Казанский собор, где майор Ковалёв встретил свой Нос в ранге статского советника, а вон там, у "Вольфа и Беранже", Пушкин выпил стакан лимонада по дороге на Чёрную речку. И эти два факта одинаково реальны. Как реален город, возникший здесь только потому, что царь Пётр так решил. Наперекор всему. И этот перекор здесь как-то очень чувствуется. Потому и тянет всё время куда-нибудь побыстрее свернуть с многократно воспетого и всемирно известного Невского проспекта. 

   Да, я предвкушала. Но на месте все слова куда-то пропали. Что говорить? Вот это - Аничков мост? Но для начала хорошо бы понять: зря мы сняли длинные рукава или так сойдёт? Солнце грело исправно, а вода в реке Фонтанке, в реке Мойке, и особенно в реке Неве выглядела темно и холодно, и ветер дул как будто прямо из их глубины. Именно в такой воде хотел майор Ковалёв утопить свой нос, когда тот ещё не был статским советником. "Он решился идти к Исакиевскому мосту: не удастся ли как-нибудь швырнуть его в Неву?.." Нет, не удастся. А вот на этой самой улице Гороховой, Игорян, гений Гоголя и жил.

   Много было кругом солнца, воды, много дуло ветра. Погодное правило "посмотри, как одеты люди" безотказно работает в Сибири, а в Петербурге очень слабо. Часть прохожих была в майках и шортах, другая часть в куртках и джинсах, а третья часть - в шортах и куртках. Ладно, сойдёт как есть.

   И сошло! Через полчаса небо над городом дождей полностью очистилось, грянула жара, и почётно уложенный в чемодан зонт снова не пригодился. Существует поверье, что так - хорошей погодой - Петербург отвечает на хорошее к себе отношение. Но ведь он не зря построен наперекор, и здесь никогда не идёт всё по плану. Здесь может быть неправдоподобно прекрасно, удачно, как по заказу, а потом то заблудишься, то не успеешь, то вдруг устроят ремонт именно там, где особенно мечталось побывать. А там, где хотелось так много сказать, молчится.

   Мы пробились сквозь толпу зазывал, которые с мегафонами и без предлагали прямо сейчас совершить прогулку по рекам и каналам Северной Венеции. А реки и каналы и без того были уже плотно забиты разными видами водного транспорта. Мы не сфотографировались ни с белыми голубями, ни с золотым человеком, ни с Елизаветой Петровной (или Екатериной Второй?), хоть она и очень настаивала.

   Но дело в том, что настоящая Екатерина действительно ездила здесь когда-то в карете. И Александр Второй ездил, пока не метнули в него самодельную бомбу народовольцы, за что и были посажены в Петропавловскую крепость - видишь вон там золотой стройный шпиль. А ещё раньше там сидели декабристы, которые восстали и были подавлены на том месте, где мы сейчас стоим. А "Медный всадник" Пушкина - именно про этого медного всадника. А Евгений спасался от наводнения на том льве.

   А Зимний-то! Зимний дворец, построенный итальянским зодчим Варфоломеем Варфоломеевичем Растрелли, кажется снаружи лёгким, изящным и даже не очень-то большим. А на самом деле не имеет начала и конца, в нём можно скрываться сто лет, просто переходя из комнаты в комнаты, пока бушует снаружи вся эта человеческая история.

Но никто не скрылся. И в историю вошли все. 

  А на той стороне, между прочим, Игорян, есть самые настоящие сфинксы, из Египта. Пошли?

 Но оказалось, что как раз тот участок набережной на ремонте, и подойти к сфинксам нельзя. Здесь так всегда. Зато на небе не было ни единого облачка.

Напоследок - про корову

   Давно уже закончился Петербург, отошёл в тень, уплыл в прошлую жизнь. Когда-то я бы написала по горячим следам целый том воспоминаний, со всеми подробностями. Уложилась бы в три дня. А теперь... То ли слов стало в мире меньше, то ли они проходят мимо меня. И давно уже пора писать про настоящее, про май.

   Но дело в том, что мая-то у нас в городе, можно сказать, и не было. Как будто май специально решил подождать, когда я закрою старую тему, и уж тогда... Расцвести? Нет, это слишком щедро сказано. Хотя бы выпустить различимого размера зелёные листья, хотя бы вылезти из-под земли новой лохматой травой, в которой запутались целых два или даже три одуванчика.

   Вот напишу рассказ про корову - самый нижний пункт в списке того, что хочу обязательно запомнить, и поставлю точку. И природа с погодой двинутся вперёд - прямо в лето, минуя весну, раз уж так получилось. Напоследок - про корову. Без неё петербургские записки не могут считаться полными.

   Случилось это в книжной лавке писателей, на Невском проспекте, 66. Зашла просто так, понравилось название. А если зашла, то какую-нибудь книгу нужно взять и открыть. Я взяла, я открыла совсем неизвестного мне Бориса Сергуненкова, "Древо сказок". И кому я могу сейчас купить в подарок книгу с таким названием? Только себе. Я открыла и прочитала.

   "Чёрный кот ловил белых мышей, а белый кот ловил чёрных мышей"... Повеяло космосом. Теми временами, когда в мире было мало вещей и мало слов, поэтому их берегли, использовали только со смыслом и по назначению. "Чёрные мыши ели белый хлеб, а белые мыши ели чёрный хлеб"...

   Потом я открыла ещё раз. Попалось про бабку, которая заставляла работать свою левую руку, а то нечестно: правая всё время трудится, а левая лодыря гоняет. Пусть правая отдохнёт. Взялась бабка за дело серьёзно.

    "Уж она левой рукой реку воды переносила, лес дров порубила, облако теста замесила, море каши наварила, ложки, чашки у всей деревни перемыла. Тут и говорит бабке левая рука:

 - Теперь и ты отдохни немножко."

   Так, я беру эту книгу. Я беру её себе. Считается, что сейчас огромный выбор литературы. Тогда почему я всякий раз удивляюсь, когда встречаю настоящую книгу настоящего писателя? Удивляюсь, как такое напечатали. Вот теперь. Когда выбор настолько огромный, что глаза разбегаются. А после возвращаются усталые, исколотые плохими иллюстрациями, измученные нехорошо, неправдиво написанными текстами, и говорят: "Давай так: мы ничего не видели", и я отвечаю: "Сама хотела предложить". 

   Я понесла Бориса Сергуненкова на кассу.

 - О! - воскликнула на кассе милейшая продавец. - Это книга отличная, не пожалеете. Это книга уникальная. Да вот, только послушайте.

   С жаром открыла она книгу на рассказе "Корова" и стала читать. Не выборочное место, не отдельный удачный эпизод. А весь рассказ, от первого и до последнего слова. Время от времени поднимая на меня восторженные глаза, чтобы убедиться в том, что слово действует. Мимо нас проходили покупатели, а мы переглядывались многозначительно, как разведчики. Корова накрепко связала нас.

   Жила на свете старуха, а с ней корова. Старуха дряхлая, корова молодая. Нет сил у старухи ухаживать за коровой, и решила она её продать, или отвести в тёмный лес. А потом пожалела корову, расплакалась, отвела домой, поила, кормила, совсем слегла, собралась помирать.

"Тут подходит к ней корова и говорит человеческим голосом:

 - Потрудилась ты, бабка, на славу, теперь я потружусь, а ты отдыхай.

   Взяла корова ведро, пошла на речку,воды принесла, печь растопила, кашу сварила, бельё постирала, погладила, пол в избе подмела. Лежит старуха в чистой постели, кашу из миски ест да нарадоваться на свою корову не может Не корова у неё в доме, а заботливая хозяйка.

   Благодарила старуха свою судьбу, что дала она ей такую прекрасную корову, и жила в довольстве и счастье ещё много лет."

   Победно поглядела на меня милейшая продавец. И я поглядела на неё победно. Мы не знали друг про друга, кто мы есть на самом деле, но что-то заподозрили. И возник у нас разговор - про корову, и вообще. Как будто город решил напоследок сказать: "Ты, конечно, маешься дурью по жизни, по своей единственной жизни. Но вообще ты всё делаешь правильно. И вот тебе за это."

Книгу я купила, и книгу я приняла.

 - Я вижу, что корова попала в надёжные руки, - сказала напоследок милейшая продавец на кассе.

Даже не сомневайтесь. Даже не сомневайтесь.

   На этом заканчиваются мои апрельские рассказы про Петербург. И можно писать про май.

Шопер указующий

   И вот, когда музей Зощенко слегка остыл в нас, и запечатался в душе, как мёд в сотах, решили мы с подругой Светой всё же собраться, добраться и посмотреть: я - Ван Гога, а Света - Моне.

 - В этот раз поедем на метро! - твёрдо решила Света.

   Это было верное решение. Целенаправленно будем двигаться, как поезд из пункта А в пункт Б. Из глубокой тёмной подворотни, как грибы из-под земли, выбрались мы на солнечную просторную улицу, и через два или три дома встретили магазин "Буквоед".

   А нам обеим хотелось купить себе на память об этой поездке практический подарок - шопер. Да, шопер. Крепко сшитая из крепкой ткани хозяйственная сумка теперь называется этим крепким словом. У меня уже есть два простых бледных шопера, а хотелось ещё один, яркий. Такой, которому сердце с первого взгляда скажет "Да!" И в "Буквоеде" мы сразу увидели: шоперы висят.

   Мы немножко сошли с ума, потому что самый верхний шопер висел с подсолнухами Ван Гога, а второй висел с пейзажем Моне. Это был для каждой из нас шопер указующий. Сказочный, прекрасный знак, что сегодня мы дойдём туда, куда хотели. Но не сразу, не сразу. Ведь книжный магазин, концелярский магазин. Мы затерялись в его дебрях.

   С невысокой полки глянул на меня большими печальными глазами кот-антистресс. Набитый мелким белым веществом. Это я знаю точно, потому что у Игоряна есть такой голубь. Однажды голубь не выдержал, шов на его спине лопнул, и часть вещества рассыпалась по комнате. Собирать его очень неудобно, вещество электризуется. Всё снятие стресса пошло насмарку.

   Кот был совсем новый и тихо шуршал. Он был в единственном экземпляре. Я показала кота Свете, и Света пропала. Это был по всем признакам её кот. И Света плотно набила антистрессом свой новый шопер. Кот смотрел печально, но в то же время как-то гордо. Мы отнесли его в гостиницу, и теперь уже окончательно, стопроцентно, никуда не сворачивая и не заглядывая, пошли.

   И достигли! Галерея живописи 19-20 века мне понравилась больше до отказа наполненных роскошью залов Зимнего дворца. Свет, простор. Очень немногочисленные посетители. Если немного подождать, то зал с Ван Гогом опустеет, а я останусь. Но до него когда ещё дойдёшь... Если я в самом начале пути никак не могла оторваться от коровы Констана Тройона. Одно из самых человечных животных на свете  - корова. Спина у неё шерстяная, а под шеей висит бархатная кожа. И лоб. Между рогами у коровы всегда находится твёрдый и тёплый курчавый лоб, это я знаю точно.

   Все залы были светлые, а один сумрачный. Специально для Тулуз-Лотрека. Женщин с его портретов нельзя пугать полным светом. И "Любительницу абсента" Пикассо, которую легко принять за любителя. Она похожа на свой бокал, только исчерпалась до дна.

   От Пикассо оторваться так же трудно, как от коровы. Но он даёт организму другие питательные вещества. Вот ваза с фруктами - действительно ваза, именно так лежит в ней виноградная кисть. И харчевня такая - хлеб и нож.

   Хорошо, что там везде было, где присесть. Кроме зала с Ван Гогом. Может быть, специально. Я вспомнила слова Паолы Дмитриевны Волковой про то, что картины Ван Гога производят настолько сильное впечатление на психику, что их нельзя смотреть много за один раз. По одной. В крайнем случае, по две. Но я не могла себе такое позволить, у меня здесь слишком мало дней. Поэтому пусть производят впечатление!

   И картины производили. И тянул, всё тянул в себя и тянул ночной домик с двумя тревожными красными окнами. И силы в том зале закончились полностью. А ведь рядом был ещё любимый Кандинский. Как такое вообще может соединяться в одном человеке: корова и Кандинский? Но они соединялись. В человеке, во мне.

   А потом я купила в музейной лавке книгу про авангард. И положила её в свой новый шопер.

Парадный музей

   Я хотела посмотреть Ван Гога, а моя подруга Света хотела посмотреть Моне. Теперь они висят в галерее в здании Главного штаба, и мы решили идти пешком, наугад по солнечным, желательно поменьше людным улицам. Ноги шли сами, и твёрдо знали, куда идут. На Малой Конюшенной улице они сами выбрали нужную сторону, и на доме 4/2 сама как-то не бросилась, а скромно и элегантно явилась нам табличка: "Музей-квартира М. М. Зощенко". Расписание экскурсий гласило, что ближайшая начнётся ровно через две минуты.

   Если бы не было друзей, понимающих без слов, мы бы вечно не успевали. А тут переглянулись, и уже через три секунды возносились в лифте на третий этаж. Лифт был старинный, с дверью. Как в кино.

 - Очень я интересуюсь бытом того времени, - трепетала Света. Ну, а я интересуюсь писателем Зощенко. Я вообще люблю гениев. И люблю их квартиры, это самые лучшие для меня музеи. В них всегда живёт Дух, и сквозь слои времени проступает Личность.

   Дверь в квартиру Зощенко была открыта и работала, а все остальные квартиры на этаже и во всём парадном были обычными квартирами. Когда-то здесь жили Введенский и Олейников, Житков и Каверин, Шварц и Заболоцкий, а теперь просто живёт кто-то. Просто живёт на одной лестнице с музеем Зощенко и к этому привык.

   Мы успели. Присоединились к экскурсионной группе, которая состояла из молодого человека и маленькой интеллигентной старушки. Когда-то, в свои лучшие времена, Зощенко жил в той же парадной, только на другом этаже, в гораздо более просторной квартире. А эта, двухкомнатная-музей - его последнее жильё. Особенно ценное тем, что комната Михаила Михайловича сохранилась практически в неприкосновенности. Мебель и личные вещи в ней  - подлинные. Тёмный костюм, ботинки 38 размера, трость...

   Современники в один голос вспоминают, что Зощенко был необыкновенно красивый и привлекательный человек. Худощавый, элегантный. Он писал смешные рассказы, которые читал на выступлениях безо всякого выражения, с мрачным лицом. Над его книгами хохотала вся страна, а он многие годы мучился депрессией, которую тогда называли "меланхолией". Судьба не поскупилась на испытания, дала писателю Зощенко сполна и славы, и хулы. И опять славы - теперь уже навечно.

   И вся эта судьба представлена во второй комнате музея (бывшая комната жены). Я думала, что знаю про Зощенко очень много, но всё равно с большим удовольствием послушала экскурсию. А черновик рассказа "Ёлка" где ещё увидишь? Очки, портфель... Уникальную съёмку где увидишь? Как Зощенко читает сам. Действительно, очень монотонно и невыразительно. Но прочесть могут и другие. А он зато мог написать.

   После окончания экскурсии на старинной радиоле включили нам старинные песни, с бархатным уютным звуком. "Утомлённое солнце нежно с морем прощалось..." И оставили бродить по залу, сколько влезет. Влезло в нас довольно много, но, к счастью, ещё осталось место. Потому что на площадке между вторым и третьим этажом было продолжение музея. Там стояло два старинных телефона и список номеров, по которым можно было позвонить и услышать живые голоса тех самых поэтов и писателей.

   С очень приятным шорохом крутился диск, барышня в трубке говорила: "Соединяю с абонентом Заболоцким"... И соединяла. Как заворожённые прокрутили мы все номера. Слушали и Шварца, и Ахматову, и Корнея Ивановича Чуковского. "Ведь это очень вредно - не ехать на бал, когда ты этого заслуживаешь" - сказал Евгений Шварц. Ещё как вредно. И ноги привели нас сюда потому, что мы заслужили.

   А потом спускались по выщербленным ступенькам и говорили о тех, кто здесь тоже когда-то спускался. В том числе ботинки 38 размера. Это был очень хороший день, настоящий и полный. Поэтому смотреть Ван Гога и Моне мы, конечно, уже не пошли.

Повесят в Эрмитаже...

 

   Нельзя сказать, что раньше я никогда не бывала в Эрмитаже. Я была, в пятнадцать лет. Та первая поездка в Петербург последствия имела самые решительные: нашлось наконец применение для толстой тетради в клетку, с редкой для того времени обложкой цвета "фуксия". В очень короткое время она была плотно заполнена стихами. Тогда это делалось просто: открываешь тетрадь и пишешь. Подробно, бумаги отнюдь не жалея. Чтобы влезли все эмоции, чувства и впечатления. В развёрнутом виде.

 

   Бумага не краснела и всё терпела. Чтобы не тратить время на черновики и не тормозить творческий процесс, я писала сразу набело, аккуратно ставила внизу дату и немедленно приступала к созданию следующего стихотворения.

 

   Обычно тетради с очень ранними, безобразно и беспощадно ранними стихами принято уничтожать. Но я зачем-то храню в коробке на антресолях всю эту смешную беспомощную чепуху. Никогда не перечитываю, потому что, в отличие от бумаги, умею краснеть. Но точно знаю, что где-то там, между многими страницами давно прошедшего июня втиснут, засушен, как лист гербария день, когда я была в Эрмитаже. И какая-то меня там поразила живописная история с купидонами настолько, что я незамедлительно сочинила свою, про мальчика с крыльями, которого тоже когда-нибудь нарисуют. "И может, его даже повесят в Эрмитаже..." Сейчас я бы твёрдой редакторской рукой подчеркнула это место и отметила на полях: неуместная двусмысленность. Но тогда я горела чистым вдохновением и на подобные мелочи не отвлекалась.

   После той поездки я бывала в Петербурге много раз. А попасть в Эрмитаж не удавалось. То пугала очередь, то занимали другие маршруты. Но вот я почувствовала, что Эрмитаж назрел, и постановила твёрдо: надо сходить. 

   День выдался пасмурный, прохладный, очень подходящий для созерцания мировых сокровищ. По огромной пустой Дворцовой площади разгуливала одинокая Екатерина Вторая или Первая. Или Елизавета. Но точно не Анна Иоанновна. В некотором отдалении маячил длинный худой Пётр. Их рабочий день был в самом разгаре.

   Про Эрмитаж любят писать, что для осмотра всех его экспонатов не хватит жизни. а я напишу: он наполняет и опустошает одновременно. Что видели? Всё! Настолько "всё", что по своему значению оно приближается к "ничего". Ничего не запомнили. Мне хотелось посмотреть в Эрмитаже что-то одно, только что именно - неясно. Пусть сами приведут паркеты.

   И вот поплыли перед глазами залы и залы, перетекающие в новые залы. Много мебели, посуды, ещё больше мебели и посуды, в полный рост парадные портреты царей... Девочка лет примерно двух с рёвом стремилась забраться на обитую шёлком аристократическую кушетку, а взволнованные смотрительницы наблюдали, как папа тянет её за ноги в обратном направлении, усугубляя рёв. Эта бытовая, я бы сказала, жанровая сценка напомнила о том, что здесь не всегда был музей, что изначально дворцы вообще-то строились для жизни в них. И для того, чтобы прожить эту жизнь, могло не хватить целой жизни.

   Здесь лучше не двигаться с места. Чтобы на обратном пути из юной фрейлины не превратиться в дряхлую старуху. А на месте госпожи теперь внучка госпожи. И новорождённый наследник превратился в усатого детину в орденах и с лентой через плечо, и с него придворный художник (сын другого придворного художника) уже написал портрет во весь рост, на коне и с саблей. Только за окном ничего не изменилось - небо и Нева.

   Вот и я уже провела в этих залах сто лет, но до сих пор не отыскала то одно, что хотела посмотреть. Зато встретила золотую чашку с яркой картинкой на боку и подумала: правда ли из неё пили? Её любили? Или получили в подарок и поставили подальше, как сейчас ставят "Лучшему в мире брату", "Михаил" или "С любовью из Сочи"? Поэтому чашка не разбилась и дошла. И блюдо дошло. И полный сервиз.

   И вот на каком-то километре дворцовых паркетов я попала в длинный переход с гобеленами. Посетители здесь не задерживались: темно, мрачновато. Огромные висели гобелены по обеим стенам, и каждый был смыслом чей-то жизни. Потому что надо потратить именно жизнь, целую жизнь, чтобы создать такое. Видеть все смыслы и оттенки; стежок к стежку, и получилось лицо, и вышел из мрака вечный сюжет. И вышел навсегда. Мастер не пожалел потратить на это своё единственное время.

   Я не могла себе представить руки, которые не пожалели времени для создания единственного экземпляра. На который просто хочется смотреть. И никаких толстых тетрадей с обложкой цвета "фуксия".  Для этого стоило вернуться в Эрмитаж. Много ещё осталось в его неисчерпаемых недрах чего-то одного. Но будем считать, что в этот раз я пришла смотреть гобелены.

   Далеко не сразу отыскав нужный гардероб, а затем и выход, я выбралась на белый свет. За столетие моего отсутствия в мире ничего не изменилось. Вот серое небо, вот Нева. Вот пустынная Дворцовая площадь, по которой всё ходит взад-вперёд Екатерина Первая или Вторая. А вдалеке маячит очень длинный и худой Пётр.

У Белосельских-Белозерских

   Петербург в этот раз был так любезен и щедр, что вслед за вечером Светланы Крючковой предложил ещё один, который тоже невозможно было пропустить - встреча с читателями Татьяны Толстой. А я как раз отношусь к читателям Татьяны Толстой, и странно мне было, что утром я могу ткнуть пальцем в телефон, оформляя покупку билета, а уже вечером пойти и сесть в кресло специально выбранного поближе третьего ряда. Я из своего большого и удалённого города привыкла мыслить другими временами и другими расстояниями. Я привыкла, что между билетом и событием, как правило, простирается вечность. 

   А больше всего мне понравился адрес встречи: угол Невского и набережной Фонтанки, дворец Белосельских-Белозерских. И он действительно оказался розовый, как торт, украшенный фигурами дворец. Не очень огромный, но достаточный, чтобы вместить и Белосельских, и Белозерских, и всех читателей Татьяны Толстой. С парадной именно лестницей, по которой очень приятно не буднично восходить. С перилами, за которые обязательно хочется держаться, прикасаться. В этом ведь и состоит предназначение лестницы и перил - чтобы красиво подниматься, и при этом думать, куда поднимаешься, к кому и зачем. И ни в коем случае не торопиться.

   Зрительный зал был разнообразно и ярко подсвечен, как пещера Али Бабы. На сцене - стол с зелёной лампой. Я почти не пользуюсь настольными лампами, но зачем-то мечтаю о такой зелёной, желательно настоящей, из времени зелёных ламп. Мне кажется, что она может на что-то очень хорошо повлиять.

   Но вот Татьяна Толстая села за стол с лампой и стала встречаться с читателями. Оказалась она в точности такой, как автор своих книг, которые я читала; как ведущая программы "Школа злословия", которую я не смотрела; как участница многих видео из интернета. Но из зала,из третьего ряда, всё видится и слышится не так. Из зала, из третьего ряда, ничего нельзя поставить на паузу, действие происходит именно здесь, именно сейчас. Ничего нельзя отмотать вперёд или назад, и каждое слово существует в единственном экземпляре.

   Когда время дошло до "прошу задавать вопросы",читатели в зале сначала стушевались, притихли, как школьники перед проверкой домашнего задания. Но тот, кто боится говорить в микрофон, мог написать свой вопрос на бумажке, и для читателей это огромное спасение. Наконец, первый вопрос в микрофон был задан, и зал сразу выдохнул, расслабился, многие руки потянулись к бумажкам.

   Вопросов было достаточно, по большей части банальных: "Какие книги нужно читать для развития мозга?" "Были вы лично знакомы с Иосифом Бродским?" "Что вы посоветуете молодым писателям?" Почему-то так получается,что авторы вопросов оригинальных часто не решаются или стесняются их задать. Даже на бумажке. Но из самого скучного вопроса можно вытянуть яркий ответ. И к ответу привязать реальную историю, которая кажется фантастической. Потому что очень трудно, почти нереально представить, что такое могло быть, и такие люди тоже могли быть. И пусть я уже эту историю знаю, читала, но она по-другому живёт, рассказанная другими словами, которые нельзя никуда перемотать.

   А хороший вопрос был: "Какой из героев дался вам труднее других?" Ответ: герой рассказа "Петерс". Да,такие даются трудно - и своим создателям, и особенно самим себе. И мне захотелось сказать в микрофон, что вот у нас в Новосибирске как раз по этому рассказу поставили в театре спектакль, и он прекрасен, и герой там тоже удался. Но ведь это не вопрос. И я не сказала.

   Я шагала с сумерках вдоль воды Фонтанки, а на той стороне висели очень красивые, клубничные, розовые, как дворец Белосельских-Белозерских, облака. А прямо над головой, в зелёном вечернем небе, стояла одинокая, очень ясная звезда. Я никогда раньше не видела, чтобы ночное почти уже небо было таким зелёным.

Не опоздать насовсем

   Шли в первый день по Петербургу, случайно встретили афишу: вечер Светланы Крючковой. Послезавтра, и билеты продаются. Надо идти.

   Надо идти не потому, что прекрасная и очень любимая мной актриса, узнаваемая с первых нот, разная - и лирическая она Нелли Леднёва в кепке, влюблённая в учителя Нестора Петровича, и комичная жена бородатого Бэрримора, и химически завитая, современная и несчастливая Нина из фильма "Родня", и жуткая бабушка, почти похоронившая за плинтусом до смерти обожаемого внука, и умирающая, уставшая от всего и всё на свете прозревшая Анна Ахматова... Но ещё мне нравится слушать, как читает Крючкова стихи - всех самых лучших и разных поэтов, как будто в их роли.

   Надо идти, чтобы увидеть своими глазами, услышать своими ушами, пока мы ещё совпадаем во времени. Пока нам, смотрящим и слушающим, повезло.

   И вот купили билеты. Вышли не торопясь. Шагали по улицам, состоящим из воздуха и солнечного камня. Навигатор указал кратчайший - через Апраксин двор. Через дно и бездны. Параллельный, порченый слой между двумя безупречными бисквитами. Временной провал в город, которого нет, не должно быть. А он есть. Вот выбрались из-под арки, как из-под земли, из апраксиной дыры, на радостную вечернюю Садовую. И мы радостные: сейчас будет встреча.

 - Так это не здесь, - с очень искренним сочувствием сказала нам сотрудница библиотеки. - У нас только афиша висит, а сама встреча на станции Парк Победы. На метро, а там прямо через дорогу...

Но позвольте, ведь вот же, в билете указано: ул. Садовая.

 - А вы тут вот ниже посмотрите.

   А там ниже действительно, очень мелкими буквицами, совершенно другой и далёкий отсюда адрес. Но так уж, видно, устроен этот город. Почему-то мне суждено в нём опаздывать на встречи. Единое для всех время показывало, что до начала осталось ровно восемь минут. Не успеем, это факт. Теперь главное - не суетиться и сесть в метро на тот поезд.

   Мы сели. Мы опоздали на целых двадцать минут. Не дыша прокрались на два зияющих свободных места с краю. Тёмный зал был до отказа наполнен людьми, которые умеют читать мелкие буквицы. Было досадно, что пропустили много слов. Но всё равно мы успели.

   Успели на голос, который в реальности точно такой же неторопливый и величественный, как на экране. И сама Крючкова тоже величественная, и это нельзя сыграть как роль. Так с человеком поступает жизнь. Чтобы прочесть стихотворение, она вставала. Хоть было заметно, что нездоровится, что простужена. Много раз повторила с сожалением: столько ещё всего хочется сказать, прочесть того и этого, но не успеваю, ничего не успеваю.

А кто-нибудь из людей это может - успевать? Кто-нибудь научился?

   Все замерли, когда вдруг чужой, механический голос ниоткуда бесстрастно предупредил: уважаемые посетители, до закрытия библиотеки осталось 30 минут. И снова нужно было успевать. Вот будет ещё встреча, там и тогда, целая программа, посвященная только Ахматовой...

 - Где будет следующая встреча? В филармонии? - спросила у меня из соседнего кресла старушка примерно 1903 года рождения, в элегантной шляпке, сухонькая и прямая. В течение всего вечера она при упоминании любого названия спектакля, книги или фамилии человека утвердительно и вдумчиво кивала: да,смотрела,читала, знаю. И вот теперь не расслышала или пропустила: как? где? в филармонии?

   Я не смогла ответить старушке в шляпке. Я сама прослушала, потому что знала: на следующую встречу не приду, потому что меня здесь не будет. А старушка в шляпке пусть будет и пусть обязательно придёт.

Не войти дважды

   Петербург - город рифм, отражений, совпадений и неожиданных встреч. Я возвращаюсь сюда за магией места. И в Петропавловскую крепость тянуло не за тем, чтобы смотреть выпуклыми глазами двухметрового одержимого царя на дикие топкие берега, воображая здесь город, не похожий ни на кого в семействе городов. Тянуло меня воспоминание, как 13 лет тому назад купила я в Петропавловской Печатне огромный графический портрет Пушкина. Как сначала носилась с ним по городу, потом по самолётам, с пересадкой в Москве. Пушкин с трудом влез в просвечивающее устройство на входе в аэропорт, Пушкина устроили в бизнес-классе, чтобы не травмировать ручной кладью, и весь полёт я беспокоилась: как там Пушкин? А Пушкин добрался невредим и навеки занял почётное место в моём доме. Мне очень хотелось найти рифму к этому событию, и найтись она могла в Петропавловской Печатне.

   Но не сразу, не сразу. Сначала предвкушение. Сначала можно просто посидеть на берегу. Посмотреть уток - как непринуждённо перебирают они под водой бледными оранжевыми лапами и движутся с высокой скоростью. Я представляла, какая это должна быть сильная лапа, если её пожать. Апрельская холодная уткина лапа.

   Хотелось смотреть на белых чернолицых чаек - птиц большой воды и ветра. Их зоркие хищные глаза сразу приметили у меня в руке недоеденный стаканчик с мороженым; чайки начали бросаться мне навстречу, с очень даже человеческими пронзительными криками и стонами. А когда поняли, что мороженое им не светит, перемешались на воде с утками, продолжая надрывно вскрикивать. При этом они оставались изящными и лёгкими. Они летели ввысь, как золотой шпиль собора, они были заодно. Они перекликались. Не верилось, что когда-то здесь сидели в сырых казематах узники с очень известными фамилиями, и даже некоторые классики русской литературы.

   Теперь крепость напоминает парк для прогулок. Шемякинский памятник Петру обнесли металлической оградой. А я помню те времена, когда посетители фотографировались, устроившись у папы города на коленях - очень удобных и далеко выступающих, они до сих пор сохранили свой блеск. Теперь можно разве что подержаться за длинные паучьи пальцы, но ни в коем случае не загадывать желание: мало ли как оно вздумает сбыться? Вдруг несуразно, непропорционально, как этот Пётр?

   Но как ни искала я заветную Печатню, оказалось, что она уже четыре года не существует. Подтвердился закон,что нельзя дважды войти в одну и ту же воду, в одно и то же место, в одну и ту же дверь. Но Петербург не зря город рифм, совпадений, повторений и неожиданных встреч. И Пушкин не забыл про меня, послал в самый решительный момент очень спокойного кота цвета камня. По всем признакам, был он учёным, просто решил покамест не заводить песен и не говорить никаких сказок.

"...пышность эта"

   Оказалось, что театр не просто эстрады. Оказалось, что именно в этом доме, по Большой Конюшенной улице, 27, когда-то располагался Демутов трактир, в нумерах которого осенью 1828 года всего за три недели создал поэму "Полтава" А.С. Пушкин. Посетило его тогда небывалое вдохновение. Погоды стояли самые мерзопакостные, Пушкиным любимые. Нева металась как больной. И Пушкин, охваченный творческой лихорадкой, из нумеров не выходил целыми днями, только посылал время от времени в трактир за горячей пищей.

   О, я очень хорошо представляю себе эту простую, дешёвую, очень вкусную пищу. Пар валил от щей, сама себя хвалила грешневая каша с грибами, являлись вместе с самоваром румяные сдобные бублички, расстегаи да кулебяки. Пушкин отменно обедал, а потом снова бросался к перу и бумаге: "Так, на чём мы остановились? Ага, выходит, стало быть, Пётр. Лик его ужасен"...

   Теперь там внутри, конечно, всё перестроено и переделано. Там другое, там театр эстрады. Но стены помнят. И тот, пушкинский слой времени, заклеенный, как новыми обоями, другими слоями, излучает магию и тепло. Создаёт место. Делает мир простым и гениальным.

   И летит из соседних дверей, по Большой Конюшенной, 25, старинный, дивный дух, подтверждая простоту и гениальность нашего мира. Там пекут без перерыва пышки, пекут с 1958 года. Это как специально придумано, для меня - съесть пышку перед тем, как войти в дом, который помнит Пушкина. Это такая как будто рифма. Гармония.

 - Вечером пышки? - с большим сомнением спросила подруга Света.

   Именно, именно вечером! Ты сейчас сама всё поймёшь. Сейчас мы возьмём их с собой, тёплые, уложенные в коричневый  бумажный пакет, щедро посыпанные сверху пудрой. А в придачу, в бумажном тоже стаканчике - то самое, что здесь называют гордым словом "кофе". Ничего не поделаешь, надо,надо. Сейчас мы всё это заберём (на пакете уже начали проступать робкие жирные пятна) и пойдём на бульвар, на скамейку - как раз напротив входа в театр. Смотреть на светлую знаменитую дверь, на светлые лица входящих в эту дверь людей и - дальнейшее известно - жевать одну за другой нежнейшие, пахучие, как из не нашего века, пышки. Наклоняясь максимально вперёд,чтобы не обсыпать себя щедрой пудрой. Но пудра всё равно везде, и валится вся эта пышность прямо в вечерний желудок. Осталось полить её сверху как следует "кофе". Тихий и ужасный кошмар, вот что это такое. Счастливые, настоящие минуты настоящей жизни, вот что это такое.

    А рядом, по мостовой,заклеенные другими слоями времени, будут идти бесконечной вереницей школьники после уроков. И самым старшим из них будет восемьдесят лет. Все они будут с жирными пакетами и немытыми руками. И бабушка дома сразу догадается по пудре на лице и пальто, почему внук и внучка снова отказались от супа. И строго запретит.

   Но разве можно запретить счастье? Да никогда в жизни.

Ни за что и никогда.

И. Шевчук

   На самом-то деле я хотела в Петербург, чтобы не в виртуальности, а в реальности познакомиться с его местным жителем Игорем Шевчуком. Своими глазами посмотреть, что за человек-председатель жюри конкурса "Лёгкое перо" поверил в мои стихи и отдал им первое место. Я набралась решимости и написала: "Игорь Михайлович, буду в Питере такого-то, и если возникнет время и желание выпить кофе..." Таким занятым людям, подумала я, нужно писать заранее, чтобы втиснуться в их плотный график. И на днях ждать ответа...

   Ответное сообщение брямкнуло через несколько минут: "С удовольствием!" А в самом деле... Человеку-председателю жюри конкурса тоже ведь интересно своими глазами посмотреть.

   И вот уж я, как и было сказано, в Питере. Вот уж набираюсь решимости отправить сообщение, что я в Питере. А пока набиралась, верная подруга Света взяла мой телефон и, не дрогнув, нажала кнопку. Всё, обратной дороги нет. И ответа тоже что-то нет. Понятно. Занятой человек выбирает в своём плотном графике свободный час. До пятницы забито и всякое такое...

   Уже ночью, когда я спала, пришёл ответ: "Не мог ответить сразу, был на премьере своего мюзикла. А каждый день я выступаю перед детьми, в 12 можем встретиться в библиотеке такой-то, а потом где-нибудь посидим."

Как? Вот прямо уже сегодня? В 12 часов?

   Такси ехало и ехало, собирая по пути все красные светофоры, пробки и в придачу один дорожный ремонт. Ехало в Выборгский район. И когда я поняла,что всё равно уже опоздала, навигатор сказал водителю: "Прямо шесть километров". Мы едем целую вечность, а впереди ещё шесть километров только по прямой?! Я ужасно не люблю опаздывать, я никогда не опаздываю. А ужаснее всего я не люблю опаздывать на такие встречи. Ведь ещё нужно будет найти, куда идти, объяснять, пробираться меж кресел по ногам, привлекая и отвлекая...

   Но оказалось, что искать ничего не нужно. Прямо от вешалки у входа было слышно, что действо в разгаре и очень близко. Маленький зал был наполнен третьеклассниками, все они смеялись. Как могла бесшумно я просочилась на свободное место; в этот момент поэт Шевчук рисовал маркером на доске смеющийся портрет одного из мальчиков. Получилось похоже на Совунью. Мне тоже захотелось смеяться.

   Кроме двух сотрудников библиотеки и двух учителей младших классов, взрослых зрителей в зале не было. "Вы, наверное, чья-то мама?" - спросила меня учительница третьего "А" или "Б". "Нет, - ответила я, - меня Игорь Михайлович пригласил. Я прилетела из Новосибирска, чтобы с ним познакомиться".

Хотела бы я уметь рисовать, чтобы запечатлеть в веках этот изумительный изумлённый взгляд!

   Встреча с детьми тем временем шла вперёд - очень живо, на большом эмоциональном подъёме. С гитарой, стихами и коллективным подпеванием. Когда всё закончилось и детей увели, Шевчук открыл неприметную боковую дверь и исчез. А ко мне подошла девушка, в которой я тотчас признала Лену - организатора встреч Игоря Шевчука - и быстро сказала: 

 - Нет-нет, это он ещё не совсем ушёл! Он сейчас вернётся!

   А я сразу догадалась, что поэт Шевчук после таких творческих упражнений должен первым делом выпить много воды и переодеться. Всё было так по-свойски, будто мы здесь все, включая библиотекарей, знакомы лет пятьдесят. Или сто пятьдесят.

 - Что ты шуршишь пакетом? - спросила Лена в закрытую дверь.

 - Какой дала пакет, таким и шуршу, - ответил маэстро, возникая в новом образе: вместо концертной футболки обычная, красная. Со мной он заговорил так,будто мы всего полчаса тому назад прервали на полуслове простой житейский разговор. Сотрудникам библиотеки Шевчук торжественно передал на вечное хранение экземпляр сборника стихов победителей первого конкурса "Лёгкое перо" - "Лошадь в баночках компота". И, конечно же, упомянул про конкурс второй. И я ужасно смутилась, когда милые, интеллигентные сотрудники библиотеки города Петербурга обрадовались, стали меня фотографировать - то с книгой, то с Шевчуком. Хоть и книга не про меня, а всё равно, всё равно. Обещали дождаться моих напечатанных стихов - даже если это случится через сто лет, когда люди будут летать по небу и ходить на головах.

   Потом мы погрузились в джип яростного ультрамаринового цвета (Лена чудом втиснулась на заднее сидение между творческим реквизитом и коробками книг) и куда-то поехали.

 - На Озерки! - объявил Шевчук. - Говорят, что Блок там написал "Незнакомку"!

   Озерки так Озерки. Блок так Блок. Всё это было очень похоже на рок-н-ролл. Особенно когда кривыми неизвестными улочками пробрались мы в коттеджный посёлок, дома которого смотрелись не очень-то жилыми, а половина их была огорожена светлыми и тёмными металлическими листами. Я бы на месте Блока написала "Незнакомку" где-нибудь в другом месте. Но вдруг вся мрачнота осталась позади и взору открылись действительно три живописных озера густо-бирюзового, тридесятого цвета. С одного бока ещё покрытые рыхлым весенним льдом, а с другого до отказа наполненные утками. А может, всё и правда, насчёт Блока-то...

   К берегу одного из озёр пристроился ресторанчик с просторной летней верандой. День был настолько солнечный, что один человек даже там загорал, обнажённый по пояс. Все остальные сидели в куртках. А мы сели прямо с видом на уток.

   И можно было сколько угодно говорить. О стихах. Хоть про Берестова, хоть про Багрицкого. Про то, как Эмма Мошковская располагает свои строчки. Можно было спросить: "Расскажите про Олега Григорьева", и хорошо, что на мне солнечные очки, никто не заметит, как намокли глаза. Но они всё равно заметили, и поняли, что так надо.

   Можно было рассказать, как в прошлом году возле Дворцовой площади я была дважды, и в разные дни, заключена в объятия высоким мягким жирафом. Вокруг было сколько угодно прохожих, но вставал и вставал жираф именно на моём пути.

 - Так это наши соседи! - сказала Лена. - Мы там летом на Грибоедова книги продаём. А с другой стороны наши соседи Пётр Первый с Екатериной.

   Так мы сидели с видом на уток. Незаметно подкрался вечер. Хорошо говорить, когда говорится. И когда слушается. Я чувствовала себя значительным человеком, и то что я умею делать в этом мире, тоже имело значение.

   А потом я ещё пошла прогуляться по городу одна. Не сразу сообразила, что это мне гудят в спину на канале Грибоедова: оказывается, я шла по проезжей части, а машины сзади деликатно ждали вереницей, думали: может, затменье такое минутное. Потом поняли: не минутное, надо гудеть.

   Когда полностью стемнело, подруги Лена и Света сказали, что они, во-первых, меня потеряли. А, во-вторых, пойду ли я завтра с ними в театр эстрады на спектакль про инопланетян. Они стоят у кассы, и до закрытия ровно пятнадцать минут. Это совсем не моё - и эстрада, и тем более инопланетяне. Но я сказала, что да, пойду. Покупайте билеты, пока не закрылось.