Гулливер в восьми томах

   По просьбе дочери - в ту пору студентки художественного училища - была приобретена в маленьком букинистическом магазине "Всеобщая история искусств" в восьми томах. Всеобщая настолько, что бородатый и рослый молодой продавец снял её с верхней полки не без усилия. Каждую часть передал лично из рук в руки.

   Ого. Не для того создавалась "Всеобщая история искусств", чтобы прихватить её в отпуск, бросить не глядя в пляжную сумку, скоротать изнурительный командировочный перелёт. А создавалась она для того, чтобы утвердить нужный том на столе прочно, как блок египетской пирамиды, рядом утвердиться самому. Теперь это надолго. Если не навсегда.

   Потом прошли те годы. И другие прошли. И те, которые были после других. "Всеобщая история" в полном составе была обнаружена в гараже. Целая и сохранная, надёжно упакованная, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже. В закрытой темноте.

   Что ж, забрала домой и эти. Построила всеобщую башню. Пушкин, Толстой и остальные смотрели со всех своих полок на историю искусств как лилипуты на восьмитомного Гулливера.

   Смотрела и я. Любой, абсолютно каждый из восьми, блистательно мог бы сыграть главную книжную роль в фильме про монаха и келью, средневековую библиотеку или доктора Фауста. Изрядно потрёпанные, а где и рваные суперобложки, много раз листанные страницы... Не обошлось и без чайного пятна, без карандашных пометок на полях.

   Эти книги были в деле, и служили явно не прессом для квашеной капусты. Они жили. И путь их в букинистический магазин виден отчётливо. Потомкам владельца не пригодились. Где хранить такую громадину в маленькой квартире? И надо признать, что потрёпанные корешки совсем не сочетаются со свежим ремонтом. Мне и самой не очень-то где есть хранить, но...

   Том первый - "Искусство Древнего мира", самый заслуженный. Государственное издательство "Искусство", Москва 1956 год. Тому первому исполнилось уже ровно 70 лет. В редакционной коллегии среди прочих - профессор Тихомиров. Ни один учёный список составителей не обходится без профессора Тихомирова, как будто не реальный он человек с именем и отчеством, а символ, мифологический персонаж, профессор вообще. Имя высоко и глубоко нарицательное - как одиссей, прометей или геракл. Знак качества. Когда книге и её авторам веришь безоговорочно.

   И тот, самый первый владелец, верил 70 лет назад. Верил и ждал. И дождался. Прижимал к груди увесистый первый том, оформленный по счастливой подписке. Торопился открыть и утвердиться.

   Том второй - "Искусство Средних веков (книга 1)" выйдет только в 1960-м. Никуда не спешила редакционная коллегия с профессором Тихомировым, дала целых четыре года на усвоение материала. На закрепление и повторение. А потом и к новой теме можно переходить.

   Окончательного, восьмого тома дождались к 1966-ому. Десять лет.  Целых десять лет жизни был счастлив ожиданием самый первый владелец. Его дети пошли в школу и окончили школу. Его потомки...

   Что поделаешь с этой объективной реальностью? И вряд ли уже когда-нибудь придёт другая, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже. 

Люди лета

   Вдруг осознать себя рядом с кустом сирени чем-то родственным. Если мои брюки перемешать кистью против часовой стрелки с моей же белой майкой, выйдет в точности такой цвет.

   Так объединяют в жаркий день шары пломбира с черничным сиропом - против часовой. Затем съедают вместе с ложкой. Так повсюду на пути цвела сирень, царил в умах пломбир, одежды забывали свои цвета и имена.

   Неистово цвели в парке ученики всех художественных школ. Парили между землёй и небом их кисти. И где-то в самой этой гуще мог притаиться счастливый пятилепестковый художник, который примешивает к сирени людей со всем их имуществом.

   С моими солнечными очками и сумкой через плечо. С романом Рэя Брэдбери в сумке: "Что-то страшное грядёт", в котором не дремлют люди осени. И весь в картинках их главный мистер Мрак, и ведьма, и все уродцы...

   Но сейчас-то стояло в самом своём начале лето! В самом разгаре такой жары, как будто её хватит на сто лет.

   Летние люди месили свои краски, мускулисто бежали по кругу, везли в колясках спящих и проснувшихся детей, бродили в бассейне фонтана, туго и высоко подвернув и без того короткие штанины.

   Летними людьми были все собаки на поводках, и кот, растёкшийся на полскамейки. Людьми были голуби, кивающие в такт своей походке. И крупнорождённые в тёплый день после тёплого ливня комары были хоть и кровожадными, но тоже людьми.

   Никакие люди осени с их грядущим страшным не помещались на этой картине, не вписывались даже на очень заднем плане.

   Но... Неизвестный, ещё не найденный, настоящий художник подхватил на свою кисть весь этот день, и меня со всей сумкой. Смешал так, чтобы получилось сиренево. Как может быть только в самом начале столетнего лета. Только очень пристальный разглядит на той картине молекулы мистера Мрака. И скажет: "Это просто тень такая. Это что-то попало в глаз, как летний человек мошка..."

Река до краёв

   В этом месте мир выглядел так, как будто самый первый миф только ещё рождается. Суши было мало, воды много...

   Здесь остановимся.

Когда на земле появилось время, оно выглядело как весна. Оно выглядело, как река, которую потом назовут - Кия. Подвесят от берега до берега мост - качаться меж волной и небом; смотреть, не ходит ли в глубине большая рыба.

   Весной будут горы хорошо питать Кию белыми, усиленно калорийными булками снегов. Потеряется талия Кии в прибрежных зарослях, затрещат по швам её берега. Выйдет из себя Кия по всей своей извилистой длине, играючи проглотит мост меж волной и небом. Радостно встрепенутся рыбы в её новой глубине.

   Ёлки, по колено в реке, будут стоять ошеломлённые и счастливые. Как дети, которые вышли во двор в разноцветных резиновых сапогах - мерить лужи. Долго и осторожно бродили, пока, наконец, не зачерпнули левым. Потёк обжигающий холод, как будто в самое сердце. А правому сухо. И что теперь делать? Стоять и думать две секунды: домой или снова бродить? Черпать правым для равновесия. 

   Конечно, бродить!

Так и ёлки. Только их две секунды по-другому длятся, по-древесному. Поэтому нам и кажется, будто они стоят.

   Много воды, мало суши...

Время было рекой. Стремительной, бесконечной рекой светло-кофейного, зелёного и синего цвета. Она наполняет до краёв и проходит насквозь. Тихо шелестит гладкими камушками. Но даже самый маленький не унесёшь с собой. Потеряет камень без Кии силу, потеряет память. Пусть лежит он, где положено.

   Сказано в книге, которая тоже началась весной: "Здесь, у реки, есть всё, а чего нет - то никому не нужно."

   И был ветер. И был он в ивах. И был очень сильный в берёзах. Если стоять здесь долго, в древесном времени, из потайной своей норы выйдет здешний зверь.

   А то и два целых зверя. Зверь он и она.

Переговариваясь на своём древнем, водном и шерстяном языке, кружили они вокруг травяной кочки. Боролись с течением. А Кия влекла их, играла длинными хвостами. Сливались ладные бурые тела со всем окружающим миром.

   Но вот - одно неосторожное движение, и звери смекнули, что я не дерево. Камнем ушли в воду, как не бывало их. В тайные свои норы ушли, и ждать бесполезно. 

   Но ветер остался. Остались ивы и река. Осталось всё, что нужно. Осталась весна, с которой однажды всё началось.

Ровно пятнадцать минут

   И прошёл 21 день. А следом ещё, и ещё 21. А потом ещё 21 на закрепление и повторение материала. Наконец, итоговый 21 день - для перевода тела и духа на более высокий уровень.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Особенно в тот момент, когда, по всем сводам и законам, должна сформироваться привычка. И ты вот-вот превратишься в девочку в трусах и майке с картины Т. Яблонской "Утро". Тянуться будешь, тянуться всеми длинными, хрупкими руками и ногами в бесконечно солнечный, явно майский мир за распахнутой балконной дверью.

   В первые дни именно так и тянешься. Улыбка, элегантные прыжки... Но в самый ответственный момент превращения "молнию" что-то заест. И вот уже себя уговариваешь, где-то даже бичуешь. Крепко сживаешь в кулаке всю свою волю. И в воскресенье, и 1 января, и в гостиничном номере другого города. Всегда.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Но когда уже прошёл 21 день, а следом ещё, и ещё один 21 - это уже другие отношения с собой. Простые, без выяснения отношений. Бери и делай. Бери и делай, делай.

   И вот сделано. Теперь - самый приятный момент-награда: расслабление и восстановление дыхания. Это значит: лежать 15 минут на спине неподвижно и гордо, ощущать. Можно спросить у Алисы музыки, и она уже сама знает, ставит "Голубую планету" Рыбникова, ставит Зацепина "Главную тему". И летишь, летишь в мирах и пространствах, а внутри движется по кругу в такт малое и большое кровообращение.

   Можно так слушать художественное чтение: Пушкин, или стихи Юрия Живаго. А то и Чехова, рассказ "Студент". Что-то такое проходили, не заметили... Но бездны классики открываются постепенно, с годами и десятилетиями. Так и падаешь в них, лёжа неподвижно на полу.

   Там, в безднах, студент духовной академии Иван Великопольский в Страстную пятницу возвращается домой с тяги вальдшнепов, и вдруг подул зимний ледяной ветер, такой знакомый и понятный. И я сама думала много раз, как тот Иван, и снова с ним подумаю: мело так по всей земле, дуло в точности и при Рюрике, и при Иване Грозном, и при Петре Первом. И где-то уже были две вдовы у костра - старуха Василиса и дочь её Лукерья. Им рассказывает между прочим студент всем известную историю: до первых петухов ты трижды отречёшься от меня. Так потом и вышло.

    И вдруг старуха Василиса заплакала. А дочь Лукерья смотрела с выражением человека, который сдерживает сильную боль. И все мы летели в бездны единственной чеховской детали. Её простоты и тайны.

    И студент понял, что его рассказ о далёких событиях имеет какое-то отношение к этим двум женщинам у костра. И к нему самому. И ко всем людям. Ему показалось, что он увидел сразу конец и начало...

   Ровно 15 минут длился рассказ. Время для расслабления и восстановления дыхания. И за окном дух холодный ветер, как при первобытном коренном населении. И было начало дня, и был конец ночи. И шла во мне кровь по кругу, как времена года.

   И я превращалась, несмотря на заедающую в самый ответственный момент "молнию"...

Наедине с яблоком

   "Чудное мгновение! Радость жизни! Утренняя тишина. Вокруг ни души. И я наедине с печёнкой!"

   К семи годам я примерно сто раз перечитала любимую сказку про говорящего кота Котькина. Как его ловила всеми способами злая колдунья Цапа-Цопик, в том числе приманивала поутру жаренной в сметане печёнкой.

   Всё было понятно мне в этом эпизоде, кроме слова "наедине". Почему-то в моём уже неплохо начитанном мозгу не оказалось этого простого, общеупотребительного наречия. И мозг стал придумывать сам, стал выкручиваться. А рядом стоящая закопчённая сковорода с печёнкой помогла. Слово "наедине" своим звучанием крепко связалось с понятием "есть", "еда". Ведь Котькин ел? Ещё и с каким аппетитом! Но в то же время какое-то глубинное чутьё подсказывало: нет, здесь не просто еда. Здесь сказано: "Вокруг ни души". Никого. Только кот и печёнка. Удивление, восторг. Что-то очень сокровенное, без свидетелей. И только на один миг.

   Зачем спрашивать у кого-то значение слов, когда я и сама всё так прекрасно знаю? Вот только переучиваться потом трудно. Бывает, что и невозможно. До сих пор слово "наедине" живёт во мне своей особенной, сложной жизнью. Крутится где-то возле еды, не утрачивая при этом связи с сокровенным восторгом.

   Только у Котькина была печёнка, а у меня яблоки. Особо красные, большие, которые теперь зовут замысловатым словом "Делишес", а тогда не звали никак. Это было яблоко по сути. Яблоко всегда из новогоднего подарка. Оно первым бросалось в глаза сквозь прозрачное вещество увесистого целлофанового пакета. Даже весёлый апельсин и трио мандаринов бросалось лишь во вторую очередь.

   Конечно большие, особо красные яблоки бродили по свету и просто так - килограммами, и даже целыми вёдрами. Они прибывали из южных краёв надёжными, крепко сбитыми родственными посылками. Но только в новогоднем подарке, только отдельной личностью приобретало особо красное яблоко магический смысл. С ним оставались наедине, испытывая сокровенный восторг. И только потом - есть.

   Так и несу я в себе с тех пор это сложное, самой придуманное слово. В магазине каждого из семейства "Делишес" беру в руки не наспех, а как значительную, крупную вещь. "Вот ведь, - думают яблоки хрустящим своим умом, спелым своим сердцем, - И совсем они не изменились, те люди. Ждут подарков, хоть и делают вид, что ничего им не нужно, всё у них есть. Но на самом деле, особенно если наедине, очень-очень чего-то ждут..." 

По возможности не лукаво

   В самой сердцевине четвёртого тома "Войны и мира" был обнаружен ветхий вложенный лист из клетчатой тетради. Черновик сочинения по литературе. Убористо исписано с обеих сторон, а дело дошло ещё только до семейства Ростовых... Но тут обрыв на полуслове, а так бы хотелось почитать дальше - и про князя Андрея Болконского, и особенно про Безухова Пьера. Тема была о крушении мира, которое переживает каждый из героев романа, и что для них есть мир. Наша учительница не любила по методичкам. 

   Удивительно, но я перечитала кусок своих 15-летних размышлений без чувства неловкости и стыда. Каковое неизменно охватывает при чтении ранних собственных рассказов, повестей и стихов. Особенно невыносим личный дневник, начатый однажды в тринадцать. Содержание которого не знала и не знает ни одна душа в мире, а смущение такое, как будто некая неизвестная душа всё же знает, и в этот именно момент за мной наблюдает. И дело не в топорном слоге и примитивных чаяниях, а в неуклюжем лукавстве. Как будто не для себя и не про себя пишу, а пытаюсь обмануть того, кто наблюдает. Чтобы он не вынес на поля ни единой ошибки и поставил очень высокую красную отметку.

   Например, про тот день. Я помню его очень хорошо. Тоскливый, последний день новогодних каникул, заранее купленный билет в Оперный, куда нужно идти с классом на "Даму с камелиями". А ровно за полчаса до выхода из дома - по телевизору очередная серия фильма "В поисках капитана Гранта". Сейчас его можно смотреть и нон-стопом, и по кругу, и задом наперёд, и эпизодами. И смотрю. Почему-то всегда в новогодние каникулы. И в очередной раз волнуюсь, когда измученных поисковиков Гранта преследует группа людоедов-маори, споро загребая вёслами очень зелёную воду. Музыка! Гений вписал сюда эти барабаны. Сейчас догонят и сразу съедят. И милорда, и всех...

   "Смотрите, там парус!" Что, в такой момент встать, выключить своей рукой телевизор и пойти в оперу? Я помню до сих пор, как оторвался кусок души и остался дома в знак протеста. И я поехала смотреть и слушать высокое с неполной душой. А в дневнике?

   В дневнике - наклеенный во всю ширь билет (партер, ряд 14, место 26), и как добирались автобусом и метро, и что было. И - коротенько - мелким шрифтом сожаление, что вот фильм... Ладно, неважно.

   А было важно. Я не хотела идти в оперу, совсем. А хотела я остаться дома и смотреть серию. И если уж говорить полную правду, то я потом ещё долго не хотела в балет и оперу. Но как же можно Культурному Человеку не посмотреть "Лебединое озеро", не послушать "Евгения Онегина" и целиком "Щелкунчика", а не только вальс цветов?

   И вот так я ходила, пока не перестала, просто и легко. И тот, кто проверяет личные дневники, не снизил мне оценку за поведение. И наступил в жизни момент, когда захотелось наконец прочитать по правде эту очень большую книгу, не пропуская про военные советы и охоту, не примечая карандашом верстовые столбы, которые сгодятся потом на экзамене: разговор на пароме, встреча князя Андрея с дубом, первый бал Наташи, Платон Каратаев, сон Пьера про глобус... Вглядываясь в вечные иллюстрации Шмаринова, в живых до последней чёрточки лошадей с поднятыми ушами, смирно запряжённых в коляску. И всё так видно. И не заканчивается смертью князя Андрея, которой Лев Николаевич тогда, в пятнадцать лет, потряс и ошарашил меня до глубины души.

   И сочинение в страницах лежало хоть и наивное, но не одно вместо другого. Сейчас я бы не могла написать лучше, и добавить нечего. Ведь человек так устроен и задуман, что крушение мира - его неизбежность. И всё-таки он его ищет опять и опять, свой новый мир, в котором очень трудно признаться. Даже если об этом не знает ни одна живая душа. Но ощущение такое, что будто бы знает. По крайней мере то, что на этот раз ты не слукавил.

Величественная бесстрастность

   Большая часть осени прошла с Гомером. Мой Гомер таков, что если снять его с полки, в ряду книг останется зияющая, негармоничная, тревожная какая-то пустота. Вот и с человечеством бы так  было, если бы рука у них Гомера унесла, а на место потом не поставила.

   После каждой прочитанной песни я возвращала Гомера на место - до завтра. Почему-то не хотелось, чтобы он лежал как любое текущее чтение - на столе или на кресле, заложенный первым попавшимся листом бумаги. Гомера в матерчатой, красной с потёртой позолотой одежде хотелось нести на руках, разворачивать белые, гладкие страницы и, пройдя их с десяток, опускать, как занавес, вшитую в переплёт шёлковую ленту-закладку. Сначала истекли недели, потом месяцы... Гомер (или тот, кого им называют) ведь и пел так - не всем томом сразу. И не потому, что не знал такого слова.

   Сразу всем томом только готовятся к экзамену по античной литературе студенты-первокурсники. О, как бы мне хотелось тогда мандельштамовской бессонницы! Но первые же строки "Илиады" навевали крепкий, очень здоровый сон.

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,

Грозный, который ахеянам тысячи бедствий содеял...

   Кажется, что читаешь уже целый час, а на самом деле на полях только двадцать пятая строка. И всё это было только лишь воззвание к Музе. И спать нельзя. Мы были благодарны переводчику Гнедичу за краткое, но подробнейшее, построчное содержание в начале каждой главы. Список кораблей не был дочитан даже до середины: "Одиссея" ведь тоже была в билетах, и многие другие... И ода Горация наизусть.

   Античная литература была успешно сдана. И всё было сдано. Началась жизнь. До Гомера ли человеку в обычной жизни? До громадного ли этого архаичного текста с добросовестным перечислением всех имён, какие только существовали на том белом свете? С тягучими, как в очень замедленной киносъёмке, действиями и диалогами?

   Человеку определённо не до Гомера. Но если вдруг захочется посвятить ему хотя бы осень и снять с полки, нужно посвятить и снять. На этот раз не пропуская ни единого описания доспехов и колесниц, плачущих коней и людей, и времени, которое струится незаметно, будто кровь в сосудах, но при этом задаёт ритм самому сердцу. Да, вечный ритм, которым движется всё.

   Пусть ни в одной квартире дома больше никто не будет читать Гомера, ни на улице, ни в районе. Ни, может быть, даже в целом городе и области. Но на всей Земле в это время кто-то обязательно будет читать Гомера. 

   Кто-то будет смотреть эту грандиозную человеческую пьесу, поставленную волей великих богов. На роль Ахиллеса они могли пригласить только Ахиллеса, на роль Гектора и прочих - только Гектора и прочих. "Не верю! - кричат с вершины своего Олимпа режиссёры, которые так видят. - Пожалуйста, ещё раз всё с самого начала."

   И всё повторяется с начала. Век за веком. Век за веком.

А Гомер величественно бесстрастен. Он всего лишь рассказывает историю.

Здесь начались Безлюдные пространства

   В Тюмени было проще простого впасть в детство. Потому что подсознание сразу напомнило: здесь родина писателя Владислава Крапивина. А кто в детстве не читал его самых лучших книг?

   Я читала. Лучшие, ранние повести. Они любимыми и остались, несмотря на то, что позднего и позднейшего было потом много, гораздо больше. Мой личный крапивинский мир остался по ту сторону девяностых.

   Кроме Безлюдных пространств. Безлюдные пространства я поняла и приняла сразу. Я узнавала их. Там спокойно, там защита. Пустыри для отверженных, территория спасения. Когда они вдруг нечасто попадались на моём пути, я точно знала, что не ошиблась.

   Тоска по всему человеческому - вот что хотел сказать автор. Когда человеческое становится синонимом безлюдного. Именно так выглядит начало мира наизнанку.

   И вот - Тюмень. Сквозной персонаж многих крапивинских книг, под разными именами, а то и вовсе не названный. Когда вместо имени - река, старый дом или ветер в больших тополях.

   Находить в пространстве реальной жизни места и знаки из художественных миров - моё неизлечимое хобби. Но многократно и подробно воспетая Крапивиным родная улица Герцена оказалась обычной, современной улицей большого города. Увы, ни мелочи, ни знака. И весь город казался не тем, не из книг.

   Хорошо, что после первого взгляда есть ещё второй и третий. Они-то и помогают найти то, что ищешь. Например, маленький домик.

   Маленький домик, по самые окна вросший в землю, на улице Нагорной,21 сохранился чудом. Все соседние давно заброшены, а этот жив. Кто-то есть за его голубыми ставнями и ветхими стенами, которые всё помнят. Да ведь и души людей никогда не покидают окончательно свои любимые места.

   Здесь явственно чувствовалось присутствие Безлюдных пространств. Они ведь так и выглядят: узкая улица вбок от главной, косматые вольные заросли выше заброшенных крыш. И домик с окошком в виде буквы Т, которое светится через все пространства и миры. Вдруг тишина и защищённость посреди города, живущего своей привычной торопливой жизнью.

   Хотелось там ещё стоять. Да неудобно глазеть на чужое жилище. Впрочем, там, за ставнями, люди Безлюдных пространств. А они все до единого читали Крапивина в детстве.

Дыша Ишимом и туманами

   На дороге в город Ишим Тюменской области стоял не очень распространённый знак, который означает: здесь возможны туманы. И туманы в таком слегка пониженном, как чаша, травянистом и негусто лесном месте действительно очень даже возможны.

   На закате туман предчувствовался, а на рассвете явился. Со второго гостиничного этажа было ясно видно... то есть очень и очень неясно было видно, что мир состоит из неба, в которое, как сливки, добавили щедрую порцию облаков. Знак оказался прав.

   Тишина стояла абсолютная. Даже собаки у себя во дворах дышали туманами. Мир был полон незнакомок и незнакомцев. Мир сам был незнакомцем.

   В Ишимском уезде в 1815 году родился Пётр Павлович Ершов - автор сказки "Конёк-горбунок". И теперь та деревня Безруково близ Ишима называется, конечно, Ершово.

   Сказку про Конька я долгое время не то чтобы не любила. Не видела. Она казалась неуклюжей, простецкой. Как и портрет автора: круглое лицо, круглые очки... А классик должен непременно бросаться в глаза: если не бакенбардами, то летучим крылом причёски; подойдёт и окладистая борода, и расшитый гусарский мундир. Ершов терялся в этом высшем обществе бессмертных, и не было у него в роду ни государева арапа, ни столбового дворянина. Родился в семье чиновника...

   Но вот однажды совсем случайно попалось на радиоволне: сказку "Конёк-горбунок" читает Олег Табаков. И туман развеялся. Или открылась тайная дверь? Невзрачный автор второго ряда преобразился, как прыгнувший в котёл Иванушка, заговорил как мало кто умеет. Живо, непохоже.

Кобылица молодая,

Очью бешено сверкая,

Змеем голову свила

И пустилась, как стрела.

Вьётся кругом над полями,

Виснет пластью надо рвами,

Мчится скоком по горам,

Ходит дыбом по лесам,

Хочет силой аль обманом,

Лишь бы справиться с Иваном.

Но Иван и сам не прост —

Крепко держится за хвост.

Наконец она устала...

   Вот так. Наконец она устала. "Конька-горбунка" высоко оценил Пушкин. Без сомнения, он хохотал. 

А Иван наш, не снимая

Ни лаптей, ни малахая,

Отправляется на печь

И ведёт оттуда речь

Про ночное похожденье,

Всем ушам на удивленье:

«Всю я ноченьку не спал,

Звёзды на небе считал;

Месяц, ровно, тоже светил, —

Я порядком не приметил.

Вдруг приходит дьявол сам,

С бородою и с усам...

   Петру Павловичу Ершову не было тогда и двадцати лет. Ничего подобного он потом больше в жизни не написал. Работал учителем в Тобольской гимназии. Я думаю, что он был очень хорошим учителем.

   Жан-Поль Сартр сказал: "Мир пользовался мной, чтобы стать словом". Мир знает порцию каждого. Через кого-то он проходит непрерывным потоком, не оставляет в покое ни на минуту, не отпускает даже самого бородатого, жаждет ещё слов. А кому-то говорит: "Твоя сказка получилась. Теперь - живи."

   И Ершов живёт. И на шпиле Ишима даже самому сильному туману недосягаем Конёк-горбунок.

Одно маленькое наблюдение

   "Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. Он вынул шинель из носового платка, в котором её принёс; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления."

 - Николай Васильевич, как же так? - спросил потрясённый редактор. - Мы, конечно, проходили в школе, что Акакий Акакиевич - маленький человек. Но не до такой же, извините, степени. Это же, Николай Васильевич, в переносном значении он маленький. Не с шахматную пешку ведь был он ростом, чтоб его новёхонькая суконная шинель целиком вошла в носовой платок. Извольте исправить. Может, хоть наволочку? Или иную какую дерюжку?

 - Нет, не изволю! - ответил Гоголь, взмахнув крылом причёски. - Из этой шинели мы потом все выйдем, а вы - наволочку!

И правку решительно отклонил. Потому что он не простак, а писатель фантастический.

   Сначала всё идёт нормально, по законам очень правдоподобной истории: бедный чиновник мечтает сделать себе новую шинель взамен старой, которая совсем превратилась в лохмотья. Он жестоко экономит на всём ("изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подмёток...") и вот, наконец, достиг желаемого!

   А потом - маленькая абсурдная деталь, как первый звоночек. Искажение привычных пропорций. Пространство повести преобразуется в кривое зеркало, в котором всё неправильное - правильно. В котором конец и начало - это одно и то же. В котором вообще нет ни конца, ни начала. Но мы продолжаем читать, как будто так и надо. Как ни в чём не бывало. 

   Но почему платок именно носовой? Не потому ли, что в это же самое время по Петербургу разгуливает нос майора Ковалёва в генеральском мундире? А поскольку он весь нос - с ног до головы - значит, и платок ему требуется соответствующий. И в карманах его замшевых панталон всегда открыто специальное пятое измерение.

   Именно в этом пятом измерении, к кармане носа, принёс портной Петрович титулярному советнику Башмачкину шинель в носовом платке. А в кармане Петровича тоже нечисто - там Павел Иванович Чичиков летит на птице-тройке и не даёт ответа.

У жасмина

   Цветёт жасмин. Мошкара поднимает голову. Наша местная, фирменная мошкара поднимает свою лёгкую серую голову, расправляет невесомые крылья. В тепле, в короткой, но всё же темноте летней ночи выходит в мир очередная популяция. Были миллионы, стали миллиарды. И отмахнуться от этого факта невозможно даже обеими руками. Не стой у цветущего куста жасмина - набросятся сразу и большой группой. Не стой вообще.

   Но хочется же и постоять. Очень уж вид у жасмина пушистый, уж очень он кипит. Да и посидеть возле жасмина в такое время, как начало июля, тоже приятно. В тени большого дерева. С большим романом Бальзака, до отказа набитым баронами, графами, просроченными векселями и в отчаянии ломающими руки прекрасными виконтессами.

   Хорошо в это время иметь при себе специальное пшиканье "От комаров и мошек", с таким запахом, которого мошки должны не любить и пугаться. И рассказать другим о нехорошем месте.

   И мошки действительно редеют, но не исчезают полностью. Немногие стойкие, терпеливые, неподдающиеся остаются досаждать. Но ведь в мире и не бывает ничего идеального, и прекрасен он именно своими погрешностями.

   Мимо проходили самые разные люди и случайные обрывки их разговоров.  Одна человеческая комедия происходила в книге, а другая - наяву. Их темы и типы совпадали полностью. Бледная рука баронессы, изящно проскользнув между строк, лично передала волнистую портативную собачку девушке в джинсовых шортах с бахромой...

   Но старушка проникла сюда явно из другого времени. Она была похожа на молочницу середины прошлого века - так же подвязана белой косынкой, в крепком ситцевом наряде и раз и навсегда купленной обуви. В огромной хозяйственной сумке у неё лежали целые куски и периоды человеческой комедии. Только без векселей и баронов, бриллиантов и щёгольского тильбюри.

 - Мне тоже нужна тень! - объявила старушка. - Можно я здесь сяду?

Ну...пожалуйста. Мы с Бальзаком подвинулись, хоть я вообще-то не люблю сидеть на скамейке с посторонними. И продолжения диалога тоже не хотелось.

   Но старушка и не собиралась разговаривать со мной. Бойко и выразительно она начала разговаривать с собой. Уж и не знаю, какой вариант лучше. Всем известно, что говорить с собой на людях - это моветон. Говорить с собой нужно исключительно без свидетелей.

   Между тем старушка удвоила пыл и жар своих речей. Аргументировала убедительно. Из большой сумки извлекла она термос, извлекла еду. Отдельные терпеливые мошки кружились над нами.

 - Летаете? - обратилась к ним старушка. - Целых 11 штук! Как самолёты.

   Мне стало неловко, как будто читаю чужое письмо. Я закрыла Бальзака и бесшумно удалилась. Старушка ничего не заметила: она сидела, отвернувшись, и разговаривала с мошками. А чай свой и еду свою держала так, как будто угощает.

Любая липа

   В Новосибирске широколиственные деревья не преобладают. Поэтому любая липа заметна и привлекает внимание. Особенно липа цветущая, уходящая в небеса. Как сказочное дерево, по которому главные герои залезали в гости к Солнцу, Месяцу или Ворону Вороновичу.

   В толстом сборнике русских народных сказок я всегда первым делом выбирала страшные: про ведьму, про Бабу Ягу, Кощея Бессмертного или чёрта. Но всегда пропускала про медведя на липовой ноге. Это сказка была не страшная, а жуткая. Спрашивается: где добро, которое всегда должно победить? От первого и до последнего слова сказка про липовую ногу состояла из кромешного зла. Старик с топором подкараулил медведя, который воровал на его поле репу, и отрубил ему лапу. И велел старухе ту лапу сварить. А медведь сделал себе липовую ногу и пришёл, скрипя неумолимо (скырлы-скырлы). Старик спрятался под деревянное корыто, старуха спряталась на печи под чёрными рубахами (дополнительный ужас). Но медведь их нашёл и съел.

   Ну, и какой нормальный человек дошкольного возраста сможет после такого уснуть? Скырлы-скырлы. Только не выключайте свет, чтобы не сгинуть под чёрными рубахами, под деревянным корытом, под тройным слоем безнадёжной тоски.

   Хорошо, что липы у нас не преобладают. И пока медведь искал подходящую, пока ладил ногу, всё детство и закончилось. Некогда стало читать сказки, даже те, которые заканчивались свадебным пиром.

   Но липа закончиться не может никогда. Особенно когда она в цвету. И тогда кажется, что лета впереди ещё очень много. И такой стоит аромат, что пчела слышит его за несколько километров. У пчелы закружится голова. Но потом она возьмёт себя в руки и будет неутомимо создавать то, ради чего появилась на свет. Будет пчела творить светлый, тягучий, прозрачный липовый мёд. Самый правильный в мире. Даже если залётный на воздушном шаре нестрашный медведь будет утверждать обратное.

Мы и оне

   В посёлке Верх-Ирмень, откуда родом известная всему нашему городу молочная продукция, вдруг повстречался настоящий конь. Конь запряжённый, управляемый. Вёз конь человека и телегу. Как сто лет назад, как двести, как при Александре Македонском, и до него века... Конь выглядел тогда в точности как теперь. Он был опорой, базой. Скорость человека зависела от лошадиной силы, новости зависели, самооценка зависела. И очень часто - жизнь. Она складывалась совсем из других отрезков времени и пространства. И мыслили тогда не нашими расстояниями.

К несчастью, Ларина тащилась,

Боясь прогонов дорогих,

Не на почтовых, на своих,

И наша дева насладилась

Дорожной скукою вполне:

Семь суток ехали оне.

   Это из Псковской губернии в Москву. Неделя жизни. Оне могли позволить себе тащиться. А мы пролетаем на машине за несколько часов, чтобы успеть. Выиграть время. И его же сэкономить. А потом оказывается, что неделя наша опять промелькнула, как не было. Что нового? Да всё по-старому. А оне, пока тащились, кусок мира увидели во всех подробностях; одних только станционных смотрителей не меньше дюжины. А самоваров? А лубочных картин, на которых изображены похороны кота или возвращение блудного сына? И кто в итоге сэкономил? Кто кого обогнал?

   Конечно, никто из современных нас всерьёз не согласится тащиться, как оне. Трястись в кибитке под медвежьей полостью. Вечность смотреть на поля и поля, снега и снега. Опасаться волков и бурана. Наши расстояния - это оплаченная услуга, в середине которой принесут какой-нибудь обед, а там и до снижения недалеко. Это время не на земле, поэтому его как бы и не было в жизни. Его нужно перетерпеть. Вот приземлимся, тогда и будем думать. Например, о великом произведении, которое надо бы написать. "Путешествие ИЗ-В". Уже и есть бессмертное начало: "Облака, облака, облака"...

   Через сто лет будет ещё быстрее. А через двести простого времени вообще не останется - только выигранное или сэкономленное. Мы не можем позволить себе тащиться, а оне могли. Трястись и смотреть, трястись и смотреть. Думать и думать - пусть всего одну, но зато мысль. И каждый из их коней был так же запряжён, как верх-ирменьский. Так же тянул за собой в полную силу повозку и человека.

Начинается с чуть-чуть

   

   В моём альбоме для марок этот цветок назывался серьёзно, как по имени-отчеству: купальница азиатская. А в жизни мы говорили: огоньки. Вот это уже теплее, если не сказать - горячо. До того полыхающие, что смотреть хочется на них, как на огонь. То есть бесконечно. Особенно в конце мая, в вечернем дачном лесу, первом в этом сезоне.

   Живут огоньки, как правило, целыми полянами. Но те поляны заветные: огоньки занесены в Красную книгу, рвать их запрещено. Мало осталось на свете таких полян, и нам крупно повезло. И пчела тоже очень рада: не каждый день встречается на сибирском пути что-то совсем оранжевое.

   Много лет назад я сразу узнала огоньки в горячо любимой детской книге про бурятского мальчика Андрейку и Забайкальскую степь. Там цветы назывались "жарки", и снова это было очень меткое слово: угли в костре, если подуть в их самую сердцевину, именно такого цвета.

   Однажды в степи случилось наводнение, и бабушка Бутид Балбарова погибла, спасая отару. Её маленькая внучка Дулма осталась одна. Бадма Балбаров - родной брат Бутид - не считается. В книге он был самым отрицательным, негодным персонажем. Его называли: хромой Бадма, худой человек. Он стрелял в лебедей. Вместо глаз у него были чёрные угли, а вместо сердца холодный камень. Погрозив в степь кулаком, отец Андрейки сказал: "Не отдам Дулму Бадме. Драться буду - не отдам! Дочкой она нам будет." И не отдал.

А дальше была глава про жарки. Дальше самое главное.

   После несчастья Дулма долго болела, и Андрейка вспомнил старую сказку про бедного хилого мальчика, который отдал незнакомому умирающему старику последний кусок мяса и последний глоток воды. И благодарный старик открыл мальчику тайну жарка.

   Рано утром нужно своими глазами увидеть, как распускается этот цветок. Моментально сорвать его и бросить в чай. Тогда навсегда станешь сильным и здоровым.

   Мальчик долго приучал себя вставать до рассвета. И наконец увидел своими глазами, как расцветают жарки. Бросил их в кипящий чай, а чай выпил. И стал самым непобедимым в степи, легендарным Алтан-Шагай-Мергеном.

   Вот и Андрейка тоже пошёл в степь. И терпел, чтобы не уснуть. И дал себе железное слово. И увидел. Он бежал к юрте изо всех сил. Чай с жарками заварили, и Дулма выздоровела.

   С тех пор навсегда стали огоньки-жарки означать для меня что-то настоящее и простое. Что-то очень подлинное и однозначное. Нерушимое и неделимое. Искреннее и бескорыстное.

   "Искусство начинается с чуть-чуть" - говорил своим ученикам художник Карл Брюллов. А значит, и красота начинается, доброта и правда. То, что занесено в Красную книгу и рвать просто так строжайше запрещено. Но если очень и очень не просто так, то можно. Только сначала нужно увидеть, как они расцветают.

Исчезнет по-настоящему

   "Из дома вышел человек с дубиной и мешком..." Так сказано в стихотворении Хармса. Дубина - это художественно осмысленный, преломлённый в нестандартном сознании дорожный посох. Но не обязательно. Это может быть именно дубина.

   Обязательно то, что человек вышел и вдруг исчез. Значит, и любой может вдруг исчезнуть. И даже показалось, что все исчезли однажды утром, в совершенно пустом дворе. И во втором, таком же пустом. И в подозрительно пустом третьем. В самый разгар апреля, в разгар солнца. Безупречного, без единого облачка солнца. Как будто вчера и не валил ночь напролёт, а потом ещё весь день напролёт снег, похожий не на первый и не на последний. Будний такой снег, выпавший, как закладка, из какого-нибудь 17 января.

   Только таять он будет не буйно. Истончится, испарится. Незаметно уйдёт в землю, к корням деревьев и трав. И теперь во дворах так солнечно, тихо и пусто потому, что и люди все тоже растаяли вместе со снегом.

   И вот я тоже выйду из дома с мешком. Не как у человека Хармса, а с мешком бытовым, завязанным на два узла. Сквозь тонкие голубые стенки мешка просматривается и пустой тетрапак, и молочная бутылка, и клубок банановой кожуры... Ничего интересного. Нетворческий мешок. Из такого никакие стихи никогда не вырастут.

   И дубины у меня нет. А есть подмышкой плоская коробка из-под блинной сковороды, которую я долго обдумывала, а потом всё-таки купила. И пока хожу через пустые дворы выбрасывать коробку и мешок, мой дом может растаять, как снег и люди.

   У Хармса именно так бы и случилось. А у нас вышла из-за угла сначала длинная коричневая такса, и за ней вытянулся на поводке целый хозяин. Это был первый человек в мире. И вслед за ним возродились многие. Все.

   И мой дом остался стоять там. где я его оставила. И я вернулась. Обдуманную сковороду поставила на плиту. Вылила на неё первый, осторожный круг теста, из которого поднялся первый оладий. И с каждым новым оладьем сковорода становилась своим человеком в доме. Она обживалась и привыкала. И ровную горячую оладьевую стопку так и тянуло полить сверху сиропом из вишнёвого домашнего варенья. Она ведь совсем скоро исчезнет. Не как люди и дом. А как снег - по-настоящему.

Авторские экземпляры

    - Книги? - спросила милейшая сотрудница почтового отделения, передавая мне бандероль из Петербурга. Видимо, догадалась по прямым углам. Это был неравнодушный вопрос. Наверное, от меня исходило излучение очень сильного и очень важного ожидания. И я ответила - своим голосом, но непривычные, немыслимые слова:

 - Мои авторские экземпляры! 

   Тут уж и другие работники почты проявили неравнодушный коллективный интерес. В самом деле? А что вы пишите? А можно посмотреть?

   И я взволнованными руками вскрыла упаковку. И достала книгу, в которой напечатаны мои стихи. Навсегда и на бумаге. И сотрудницы книгу листали. Книгу хвалили. А потом желали мне хорошего дня.

   Это и правда был хороший, один из лучших, это был мой день. Я шла по улице Крылова 450 метров до своего дома, несла подмышкой авторские экземпляры, которые голубели на весь мир сквозь прорванную дыру.

   Это была самая короткая дорога в моей жизни. И самая длинная.

...Когда-то давно я купила шестилетнему Игоряну  книгу "Как Пушкин русский язык изменил" и сразу обратила внимание на иллюстрации Александра Яковлева. Подумала: вот бы когда-нибудь такой художник проиллюстрировал мои стихи. Фантастическая мысль. Как полёт в прошлое ии в будущее. Как вообще полёт.

   Но говорят, что все настоящие желания сбываются. Я выиграла конкурс, который очень хотела выиграть. И художником сборника был приглашён по каким-то неведомым вселенским алгоритмам именно Александр Яковлев.

   Когда всё исполнилось, вроде и мечтать больше не о чем.

Только бы не разучиться писать.

   Так, как хочется.

Р.Р.

   Добавляла в корзину. Потом думала, сомневалась, убирала. Снова думала, сомневалась - но уже в обратную сторону. Снова складывала в корзину, как необходимый гриб.  Но потом другие какие-то необходимые грибы теснили этот. Чаще ведь почему-то читаешь прозу, даже если себя относишь к роду поэзии. Проза больше похожа на язык, которым говорят люди. Но в ней содержаться не все вещества. И, когда веществ чувствуется нехватка, начинаешь принимать стихи.

   Так я двухтомник Роберта Рождественского всё-таки купила. В лаконичной матерчатой обложке, старый. Приятно было развернуть самую первую его страницу. Самое первое стихотворение  - "Речка Иня". Та самая, которую я видела сотни раз в нашем городе и далеко за его пределами, и ни разу не замечала. А двухтомник помог, открыл.

Холод тонких 

                  мартовских льдин

ты несёшь в тёмно-зелёном нутре...

   Я хорошо слышу Роберта Рождественского. Эхо его рифм - лучшее доказательство того, что Искусственный Интеллект, хоть и обрёл имя собственное, никогда не победит Дар. Только в человеке есть неуловимый дефект, волшебная неисправность, ошибка, асимметрия, которые тайну и составляют. Чтобы энергия пришла, она сначала должна уйти.

Он сразу с вопросом: "А вы не из Витебска?

Пиджак старомодный на лацканах вытерся...

   Это у меня одно из самых любимых. Называется "Марк Шагал". Искусственный Интеллект может научиться, подстроить; он очень способный. А построить может только Интеллект Естественный и Единственный В Своём Роде.

Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.

Темнеет...

И жалко, что я не из Витебска.

   Витебска - вытерся, навытяжку - из Витебска... Такому не учат. Это врождённый поэтический слуховой аппарат, способность выхватывать из хаоса сочетания и сочленения. Знатоки, как надо, скажут: плохая техника, не владеет рифмой, посоветуют почитать авторитетных теоретиков. А не такие уж знатоки, как надо, заподозрят эти неточные слова в самой исключительной точности. В чём-то таком, что сильнее точности. Что словами и звуками можно передать больше, чем они могут и знают. 

Между мною и тобою - гул небытия,

звёздные моря, тайные моря...

   Вот почему двухтомник поэта Роберта Рождественского я себе купила. Матерчатый, 1979 года. В отличном состоянии, только бумага чуть пожелтела. А поэтические сборники в другом состоянии и не бывают. В основном их не перечитывают. Чаще всего их выбрасывают или сдают.

   Какими звёздными морями приплыли ко мне эти РР, с таинственными цифрами от руки на задней обложке, похожими на номер давно несуществующего телефона?

   В конце первого тома обнаружился небольшой типографский брак: неразрезанные нижние уголки двух страниц. А это значит, что за все 46 лет существования книги ни один человек на планете не заглянул туда, не прочитал написанное. Те, кто родился в тот 1979 год выпуска, уже поменяли свой паспорт на бессрочный, и столько всего случилось в мире. А книга в отличном состоянии почти полвека ждала. И дождалась...

   Есть от чего возникнуть мурашкам. Ведь там содержится послание. Лично мне. С помощью металлической линейки аккуратно я разрезала листы.

Постучит по льдинам апрель,

все следы на снегу замыв...

Всё равно мы 

                     будем добрей

к людям,

кроме себя самих!

Всё равно мы

                    будем нести

доброту

в снеговую жуть!..

Ты казнить меня

погоди.

Может,

            я ещё пригожусь.

   Как будто в компанию к себе позвал. И про всё остальное я тоже поняла. Только об этом на языке людей очень трудно рассказывать словами.

На Новый подарок

   Долго присматривалась. Ну, сколько уже можно книг? Потом решила, что мне надо. Маяковский с подробными комментариями.

   Он и без комментариев мне понятен. Как решительно пробивался, шагал напролом и без оглядки куда-то прочь со всех проторенных дорог его не по лекалам сконструированный мозг. Как сталкивались его полушария, бурлила магма высочайших температур, возникали острова и целые континенты вулканического происхождения. Как стучал молот сердца под нежнейшей, как крыло бабочки, оболочкой.

   Кубик рубика из его слов можно крутить бесконечно, это головоломка без окончательного и единственного решения. Но в том-то подлинный гений и состоит.

Будет луна.

Есть уже

немножко.

Вот и полная повисла в воздухе.

Это Бог, должно быть,

дивной

серебряной ложкой

роется в звёзд ухЕ.

   Где-то и кого-то родится вдруг человек, придёт. И все сначала ничего не поймут. Наверняка будут и ругаться, цедить сквозь губу презрительные слова и выражения. Будут убивать. Но ключ в замке уже повернулся, и мир больше никогда не будет звучать по-прежнему.

   Он и звучал. Хоть в комментариях и нуждался порой остро. И нам теперь отсюда, из своего почти уже 2025-го, даже фильм смотрится как полная историческая правда. Атмосфера, детали. Встречает новый 1916-й компания: Бурлюк, Брики, Каменский, Маяковский - все сразу и в одном месте. Витенька-Велимир с наволочкой за плечами забрёл на огонёк. Все думают, что там подарки, а там стихи. Но сейчас точно не до стихов, не до разрозненных бумажек, над которыми потом будут дрожать филологи. Сейчас волокут ёлку - ах, радость! Елка, ёлка!

   А поставить-то некуда. Где же найти место для ёлки в старой петербуржской квартире? В центре комнаты разве? Но там уже крепко устроился со своими Додинька Бурлюк. Не гнать же. Володя, Володя!

   И Володя -  красивый, 23-летний (мы ведь уже и забыли, что это не Володя, это актёр Андрей Чернышов) мощной рукой находчиво подвешивает ёлку вверх ногами к люстре. Аплодисменты, крики. "Настоящая футуристическая ёлка!" 

   И Додинька с круглыми часами на цепочке: "Однако, господа, новый год!" Как, уже? Ура! И несутся хороводом по комнате, в костюме пиратов, турок и просто в галстуках и жилетах - Брики, Васенька, Витенька, а также поэт Кручёных... Володя, где же Володя?

Всё дальше и дальше их голоса...

   А мне зачем комментарии? Я и так пойму. Я знаю. У меня ведь тоже когда-то давно, в другой эре, была такая ёлка-наоборот. Только не футуристическая, а чтобы маленький Игорян не опрокинул.

   Но, может, в том и состоял футуризм? Мир сделал кувырок и снова занял положение. Занял какое-то положение. Без комментариев.

   Но я всё равно купила себе в подарок такого Маяковского.

Плюшевый холм

   Проезжали через город Ленинск-Кузнецкий и зашли в парк имени Горького. Почему-то парки у нас любят называть именно именем Горького. Он куда ландшафнее всей объединённой команды классиков высшего уровня. Уж так повелось и сложилось. Как-то удачно он перекатывается, вписывается в рельеф языка: парк культуры и отдыха имени Горького. Люди в Горьком. А Горький в людях.

   По случаю ледяного дождя пусто и просторно было на блестяще вымощенных аллеях. И все осенние краски под серым небом вдруг проявились как-то особенно ярко и мягко - как на сырой переводной картинке. Таков был и холм. Зелёный на склонах, но с рыжей макушкой, из которой дерзко тянулась ввысь молодая сосновая поросль.

   Очень хотелось назвать холм плюшевым. Когда-то мне в жизни уже встречалось это сочетание. 

   Стояли тогда на земле совершенно нулевые годы. А я знала один книжный подвальчик на соседней улице и регулярно ныряла в него за сокровищами. Нигде больше не встречала я таких маленьких, очень хорошо и аккуратно изданных книжек самых лучших детских авторов. Целую коллекцию собрала, покупая на сто рублей целых пять штук новых. А глаза продолжали разбегаться, и я часто ловила их у витрины, на которой были выставлены книги широкоформатные, в красочных твёрдых обложках по цене 7 (прописью: семь) или 11 (прописью: одиннадцать) рублей.

   Цена была написана карандашом от руки на задней обложке, не верить ей было невозможно. И пока продавцы не передумали, пока не превратилась карета в тыкву, я несла на кассу сразу половину витрины, доставала из живого кошелька живые монеты: два рубля, пять рублей... Разворачивала бесконечную десятку, пятьдесят бездонных рублей. Шла к выходу с полным тяжёлым пакетом, предвкушая, как приду сюда снова дня эдак через три, за новой порцией чудес. И цена от руки будет стоять на них незыблемо, как стойкий оловянный солдатик.

   Только не забыть бы, не попасть в обеденный перерыв! И, конечно, забывала. Все магазины, все заведения в округе давно уже работали без обеда и выходных, но подвальчик был в этом вопросе принципиален и консервативен. Дверь наглухо закрывалась в положенный час, за ней воцарялась бесконечная тишина. Но я была готова ждать, когда шкатулка с секретом откроется. Ведь нигде больше в мире не было таких книг.

   А удивительная цена объяснялась очень просто. Книги-то были залежавшиеся, изданные семь, а то и все десять лет тому назад. Никем с той поры так и не купленные, никому не приглянувшиеся. Это были не ценные людям книги девяностых. Может, хоть теперь, хоть за символическую плату кто-то возьмёт?

   Я не верила, что так бывает. И несла на кассу очередную половину витрины. Я возьму, я! Возьму Тима Собакина за двенадцать, возьму приключения весёлых человечков за девять... А дочка тем временем прельстилась плотностью и яркими красками книги "Плюшевый холм" Авторы Александр Гуревич (стихи) и Дмитрий Скворцов (рисунки). Ладно, дома разберёмся. Верила ведь я подвальчику-то.

   А подвальчик оказался не так прост. С первого взгляда стало дома понятно, почему "Плюшевый холм" 1996 года рождения не был жадно раскуплен читателями. Но теперь он и вовсе не имеет цены, как яркий образчик и абсолютный герой своего времени.

   На отличной мелованной бумаге, но без библиотечного номера, без оглавления и нумерации страниц, отпечатан был "Плюшевый холм" фирмой "Полиграфресурсы", давно канувшей в небытие вместе с лицензией на издательскую деятельность.

   Внутри "Плюшевого холма" было предисловие и послесловие. "У меня тогда был Кумир. Сейчас этот поэт - очень удачливый коммерсант". "Я снял сотни полторы рекламных роликов, съездил на Каннский фестиваль"... Не холм, а целая мировая гора. Древо той жизни. С ветки или из дупла которой можно посмотреть в эту.

   Между преди- и послесловием были в книге стихи, которые очень напомнили мне однокурсников-филологов. Особенно мальчики многие были широко увлечены обэриутами и авангардом, и сами старались писать: максимально звучно, загадочно, с привлечением умных, малоупотребительных в быту слов. Бывало, что с первого взгляда и не отличишь, где тут обэриут и авангард, а где первокурсник. Но со второго взгляда отличие чувствовалось. Иногда очень трудно объяснимое словами.

   Так и не найдя в книге "Плюшевый холм" ни единого намёка ни на холм, ни на плюш, и не очень этому удивившись, я поставила её на полку - на долгие годы. Проходили эпохи - иногда сразу несколько столетий за один год. Перестал существовать в природе подвальчик с обеденным перерывом и уникальными просроченными книгами. Цена 7 (прописью: семь) рублей, написанная карандашом от руки, попросилась в музейные экспонаты, рядом с древнеегипетской плитой и столбом с законами царя Хаммурапи. И холм в мало кому известном парке Горького, хоть и плюшевый, совсем другой холм. Не тот. Но как-то связанный с тем. И это очень трудно объяснить словами.

Утиное содержание

   Мощно и непринуждённо перебирая под водой лапами, утки на всякий случай отошли от берега подальше. Слаженно двинулись утки прочь. Чтобы никто не догадался, в какой именно из них таится яйцо с кощеевой смертью. А в какой - не менее весомо - расположился писатель Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Таково для меня испокон веков утиное содержание.

   Кощей пугал не очень. Потому что был предсказуем в своих действиях и однообразен: похищал Василис и зачем-то хотел на них жениться. В его облике - золотая тяжёлая цепь на чахлой груди, на лысой голове хищная зубчатая корона, на пальцах перстни в виде черепов, испепеляющий взгляд - решительно во всём кощеевом облике было всегда что-то комическое, карикатурное. Таких всегда побеждают, несмотря на бессмертие. А Василису забирают себе.

   Именно так всегда и случалось, а потому - нет, не страшно. Другое дело Мамин-Сибиряк. Не страхом, а какой-то тяжёлой, серой, как шейка, тоской веяло от его рассказа, который обязательно входил в программу по литературе для начальной школы. Была невыносима история про то, как беспомощную утку со сломанным крылом родственники бросили зимовать одну. Читай: на верную гибель.  Ведь озеро с каждым днём всё больше замерзало, а лиса приходила на край полыньи каждый день, караулила, примерялась. И сердце леденело как озеро. Сжималось.

   Потом всё закончилось хорошо. Старик Акинтич забрал Серую Шейку зимовать к себе в тёплую избу. Но ликования не было. Нет, не было. Не было ясности и торжества, как после победы над Кощеем. Была смутная печаль, как почти во всех историях про настоящую жизнь, не сказочную. То, что невозможно и не нужно объяснять словами.

   У меня и набор игрушечных фигурок был: старик с ружьём и в ушанке, снять которую было нельзя, а хотелось; красная тягучая лиса, маленькая уточка и белый зайка-любимец. Но я никогда не играла в "Серую Шейку", присоединяла зверей к другим игрушечным компаниям, а старик обычно простаивал. Вроде как никто и не улетал, и не бросал.

   Потом все они потерялись в переезде. Или их отдали кому-то младшему. Но до сих пор внутри любой встречной утки нет-нет да и шевельнётся кощеева игла, а игла другая кольнёт прямо в душу. Хоть я и знаю точно, что эти-то, с мощными лапами, совсем скоро благополучно улетят в те края, которые теплее наших. И вернутся весной, и всегда так будет. Об этом даже и писать не стоит.