В своём стиле

   Бывают деревья, от которых неурожая не жди. Не знают они этого грустного слова. Такова местная наша яблоня. Но это не настоящее её имя, а творческий псевдоним. Ведь никак не угнаться по смыслу и стилю этим похожим на недоразумение и усмешку природы плодам за теми, которые первыми ассоциируются со словом "фрукт". Наливными, универсальными. Желанными и для живой жизни, и в натюрморт. А если случится попасть в сюжеты вечные, именно яблоня прикроет ветвями в решительный момент, спасёт от вороватых гусей-лебедей. Или превратит в мёртвую царевну, со счастливым исходом. Или поссорит всех - на бесконечную войну. 

   Человек, взявший в руки яблоко, становится яблочным весь - внутри и снаружи. От ладоней до самого сердца. Он быстро-быстро трёт яблоко о рукав или грудь своей детской летней одежды и смотрится в яблоко как в зеркало. И между ними пробегает искра яблочного электричества. Больше, чем любовь, гораздо больше. Настоящее, зрелое чувство. В неурожайный год - одиночество. В магазине - тоска по настоящему. Человек и сам не знает, как упорно и трудно ищет он в жизни своё яблоко.

   Ну, а те, что не знают неурожаев и цены за килограмм? Наши псевдоименованные создания. Даже первобытный собиратель не удостаивал из своим цепким косматым взглядом. Настолько никуда не годятся. Хоть и рождаются, как самые наливные, из цветка. И точно так же зелёные в первую свою пору, а потом румянят бока. Но во веки веков не могут вырваться из своего малого туловища. Не хватает солнца, лета, щедрой поддержки земли. От их пронзительной кислоты сведёт даже самую видавшую виды первобытную челюсть.

   Опытная, наблюдательная челюсть придёт сюда после первых холодов. Знает, заметила и помнит, что пронзительное под воздействием зимы превратится в необыкновенное. Может, даже и в молодильное, в первозданное. И даже может показаться, что нашёл.

   Только это не яблоко, ни в коем случае. Такое не подбросишь царевне, чтобы она умерла. Не затеешь над ним рокового спора. Не запечатлеешь на гениальном живописном полотне. Не посмотришь в него как в зеркало.

   Это псевдояблоко не под своим именем. Оно творит в своём стиле. Оно не стало классиком, но есть узкий круг ценителей. Не из первобытных, ни и не из новых. Клуб знатоков. Которые крепко помнят про первые холода и никогда не пройдут мимо. Сорвут одно недоразумение с необыкновенным вкусом, второе, третье... Постоят. Как будто яблоня в этот снова урожайный год откроет, наконец, своё настоящее имя.

   

Пара богатыря

   Сказки Пушкина упоительны все, но та, что про царя Салтана и сына его Гвидона - особенная. Похожа на заклинание. На вечное космическое движение. 

В синем небе звёзды блещут,

В синем море волны плещут...

   И без конца, и так по кругу. Величественная простота гения.

"Так увидимся мы вскоре,

А теперь пора нам в море;

Тяжек воздух нам земли".

Все потом домой ушли.

   Ушли-то ушли, но скоро придут обратно. Охранять, обходить дозором. Об этом всякий помнит твёрдо, хоть и не учил специально наизусть.

Все красавцы молодые,

Великаны удалые,

Все равны, как на подбор;

Старый дядька Черномор

С ними из моря выходит

И попарно их выводит...

   И вот красиво, чётко выступают из пучины витязи удалые - пара за парой, пара за парой... И как параллельные рельсы, неминуемо сходятся вдали в одну точку - в тридцать третьего богатыря, которому пары не хватило. Он мужественно держит своё бородатое лицо, но, вообще, очень обидно: все при паре, а он как лишний какой, отверженный. Так и хочется с досады поддать коленом 32-ому или 31-ому. Но нельзя. Ведь все братья и все благородные.

   Чудо с богатырями - центральное, расположенное между белкой и царевной Лебедью; Пушкин симметричен, как снежинка. И вдруг чуть до слёз не довёл 33-его.

   О чём он думал?

Куда смотрел?

   Да ведь это мелочь, никто на неё внимания не обращает.

Но тому, кто обратил, не будет больше ни сна, ни покоя.

   Пушкин про всё думал.

Везде смотрел.

   В том числе смотрел он в то время, когда случится вот какое диво: останутся в русском языке ровно 33 буквы. Как прилежная стража будут обходить они владения - чета за четой. Даже Ъ при паре. Даже Ы.

   И только Я будет вечно 33-я.

Я ведь всегда без пары. Всякое Я на земле глубоко беспарно. Единственно экземплярно. Оно ест, пьёт, покупает вещи. Имеет профессию, прилежно исполняет все социальные роли. Но стоит ему открыть Пушкина, и рядом появляется другое какое-то, но тоже Я. Которому тяжек воздух земли, с ним пора в море, за руку. 

   И совсем не хочется поддать коленом впереди идущее Э или Ю. Гармонично всё делается. Величественно и просто.

   Вот ведь что приходит в голову душной, изнурительной июльской ночью. Такая чепуха, что тянет её тут же и записать всеми буквами. 

Мак был, мак есть

   По пути в Изумрудный город к исполнителю всех желаний Гудвину девочка Элли забрела в маковое поле и уснула там, зачарованная коварным и таинственным ароматом. И спала бы вечно, если бы не её находчивые и бессонные друзья-спутники.

   Ведь лето в Волшебной стране стоит вечное, а значит, время не движется. Цветы не отцветают, плоды висят на деревьях сразу готовые, как булки. И каждый житель застыл в раз и навсегда данном ему возрасте.

   Маковой начинки кондитеры там не знают. Не видел никто и никогда, как невероятный цветок превращается в сухую коробочку-погремушку, наполненную миллионом крошечных чёрных шариков. Маки в Волшебной стране всегда в цвету и дурманят. Вот Элли бы и спала.

   Но в нашей стране время идёт. И среди времён года лето - самое не вечное. Его движение показывает мак, как самые точные часы. Пройдёшь один раз мимо полыхающей клумбы, пройдёшь другой... На третий захочешь остановиться, а клумба уже пустая. Ночью пришли цветочные сотрудники и всё убрали. Потрясли за плечо уснувшего здесь муравья, мотылька, шмеля: эй, вставайте! идите, летите дальше за выполнением желания. Посадят на месте маков следующие цветы - пёстрые, покрепче.

   А мак хрупок всю свою жизнь. Хрупок мак распахнутыми во все стороны света ярчайшими, но как будто затуманенными грёзами лепестками. Хрупок шелестящей на ветру коробочкой, которой очень бы пошло человеческое выражение лица. А причёска уже маку очень идёт, мало у кого из людей есть такая.

   Довелось мне как-то встретить полностью измеривший лето мак в те, похожие на сон времена, когда были иные травы одного со мной роста. Рядом кто-то сказал: мак. Если отломить у коробочки причёску, содержимое там будет как из булки или бублика. Или даже из толстого рулета; мак лежал в его недрах особенно выразительно. Я знаю мак.

   А потом рот весь, до самых пяток, наполнился сухим, сыпучим, чем-то не похожим на слово "есть". Но это слишком сложное слово, чтобы от него отказываться.

   И был мак. В мире, где есть время. И каждое лето исполняется, как желание.

Ровно пятнадцать минут

   И прошёл 21 день. А следом ещё, и ещё 21. А потом ещё 21 на закрепление и повторение материала. Наконец, итоговый 21 день - для перевода тела и духа на более высокий уровень.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Особенно в тот момент, когда, по всем сводам и законам, должна сформироваться привычка. И ты вот-вот превратишься в девочку в трусах и майке с картины Т. Яблонской "Утро". Тянуться будешь, тянуться всеми длинными, хрупкими руками и ногами в бесконечно солнечный, явно майский мир за распахнутой балконной дверью.

   В первые дни именно так и тянешься. Улыбка, элегантные прыжки... Но в самый ответственный момент превращения "молнию" что-то заест. И вот уже себя уговариваешь, где-то даже бичуешь. Крепко сживаешь в кулаке всю свою волю. И в воскресенье, и 1 января, и в гостиничном номере другого города. Всегда.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Но когда уже прошёл 21 день, а следом ещё, и ещё один 21 - это уже другие отношения с собой. Простые, без выяснения отношений. Бери и делай. Бери и делай, делай.

   И вот сделано. Теперь - самый приятный момент-награда: расслабление и восстановление дыхания. Это значит: лежать 15 минут на спине неподвижно и гордо, ощущать. Можно спросить у Алисы музыки, и она уже сама знает, ставит "Голубую планету" Рыбникова, ставит Зацепина "Главную тему". И летишь, летишь в мирах и пространствах, а внутри движется по кругу в такт малое и большое кровообращение.

   Можно так слушать художественное чтение: Пушкин, или стихи Юрия Живаго. А то и Чехова, рассказ "Студент". Что-то такое проходили, не заметили... Но бездны классики открываются постепенно, с годами и десятилетиями. Так и падаешь в них, лёжа неподвижно на полу.

   Там, в безднах, студент духовной академии Иван Великопольский в Страстную пятницу возвращается домой с тяги вальдшнепов, и вдруг подул зимний ледяной ветер, такой знакомый и понятный. И я сама думала много раз, как тот Иван, и снова с ним подумаю: мело так по всей земле, дуло в точности и при Рюрике, и при Иване Грозном, и при Петре Первом. И где-то уже были две вдовы у костра - старуха Василиса и дочь её Лукерья. Им рассказывает между прочим студент всем известную историю: до первых петухов ты трижды отречёшься от меня. Так потом и вышло.

    И вдруг старуха Василиса заплакала. А дочь Лукерья смотрела с выражением человека, который сдерживает сильную боль. И все мы летели в бездны единственной чеховской детали. Её простоты и тайны.

    И студент понял, что его рассказ о далёких событиях имеет какое-то отношение к этим двум женщинам у костра. И к нему самому. И ко всем людям. Ему показалось, что он увидел сразу конец и начало...

   Ровно 15 минут длился рассказ. Время для расслабления и восстановления дыхания. И за окном дух холодный ветер, как при первобытном коренном населении. И было начало дня, и был конец ночи. И шла во мне кровь по кругу, как времена года.

   И я превращалась, несмотря на заедающую в самый ответственный момент "молнию"...

Ручка вручную

   Хорошо найти время и разобрать свою древнюю, в виде замкнутой на саму себя рыбы, подставку для карандашей. Где вот как раз карандаша-то ни одного и нет, даже самого простого. Но плотно набито другими писчими и бумажными принадлежностями. Блок разноцветных листочков для записей и заметок (подарочный) не кончается уже более двух лет. Или слишком толстый он, или я мало замечаю.

   Также набита рыба-подставка школьным пластмассовым треугольником. Однажды он навёл на мысль, что электронные книги имеют не объём (трёхмерная величина), а только высоту. Осталось прочитать пять сантиметров... Редко, очень редко я вынуждена открывать электронные книги, почти никогда. Электронное чтение вызывает тревогу - как будто я сбежала из какого-то плена и теперь спускаюсь по верёвке, ищу ногами мельчайшие точки опоры в скале или замшелой стене замка. Нужно торопиться, потому что в любой момент может возникнуть погоня. Многие бросятся ловить одного.

   Осталось пять миллиметров... Достигнув дна, хочется отсидеться до темноты в овраге или густом орешнике. А потом идти, стучать в книгу не высокую, а толстую. Просить приюта. Толстая книга обещает не выдавать, зароет в сено, принесёт еды. Покажет погоне неправильное направление, собьёт со следа. Такую книгу век потом не забудешь.

   А вот и разноцветная группа фломастеров. Прореживать их легко и приятно. Всех, кто пишет кое-как - прочь. Самый толстый и розовый, как маршмеллоу, снова окажется стойким и свежим. То, что меньше всего нужно, никогда не заканчивается.

   Так постепенно дойдут руки и до ручек. Здесь разнообразие. Бодрые, быстрые шарики. Томные мягкие гелиевые. И среди всей этой народной массы встретилась одна непростых кровей.  Увесистая, как столбовая дворянка, с кожаным наполовину корпусом, схваченным сбоку такими живыми стежками, что сомнений быть не может: шил вручную мастер, у которого каждая вещь выходит особенной, в единственном экземпляре. На такого мастера нужно учиться 20 лет, а потом ещё всю жизнь.

   Родной стержень исписан очень давно, ещё на каких-то лекциях по русской и зарубежной литературе. Но это легко заменить. Зато как ладно и надёжно легла в руку ручка, сшитая вручную. Окончательно легла. Теперь и мысли пойдут из неё такие же весомые, плотные, как паркетные дощечки. На века мысли пойдут. Только успевай записывать.

   Например, о том, как хорошо найти однажды время и разобрать подставку для карандашей.

Дыбом волоса

   Ученик пятого класса Корнейчуков был ещё далеко не Корней Иванович, но уже написал в собственной героической поэме под названием "Гимназиада":

               И грек вошёл, и все мы встали,

               Как волоса на голове...

   Учитель греческого был страшен - это понятно. До ужаса. От чего ещё могли встать дыбом волоса на гимназической голове?

   Но волоса могли встать и от радостного удивления. В праздничный день, полный воздушных шаров. Идеальны были продолговатые - на манер кабачка, надутые со старательным выпучиванием глаз, с противным каким-то тальком на губах и вкусом натуральной резины. Если таким шаром как следует натереть голову, случится волшебство: шар приклеится к стене и не упадёт, волоса же поднимутся лёгким лесом. А чуть слышный при этом треск будет сухим и острым, как слово "электричество".

   Не то электричество, которое "не влезай - убьёт" на табличке с черепом; не два зияющих отверстия в розетке; не молния, от которой нельзя прятаться под одиноко стоящим в чистом поле деревом. Это было электричество безобидное, домашнее. Как только наливались теплом батареи центрального отопления, маленькое электричество выходило из летней спячки и разгуливало по квартире, как представитель тонкого, параллельного мира.

   Снимаешь ли шерстяной свитер, оно тут как тут. И летят в темноте от человека мгновенные искры. Гладишь ли кошку - трещит кошка. Дыбом у кошки волоса, лицо у кошки свирепое. Натирать себя воздушным шариком она не позволит.

   Любое общение с бытовым прибором в это время не обходится без щелчка. И даже домочадец - полностью родной и близкий человек - мог наградить при соприкосновении довольно ощутимым разрядом. Ай!

   Что-то здесь от грозы, что-то - от висящего на стене весёлого шарика. И - совсем уж отдалённо - от входящего в класс грека, от разорванной в мелкие клочки "Гимназиады". От свирепой и мягкой одновременно кошки. Всё вместе.

   Однажды я узнала, что электричество - это поток положительных и отрицательных частиц. Плюс и минус. А в сумме - энергия. Как в жизни.

   То вдруг тепло и светло. А то волоса дыбом.

Люди, между которыми искра или искра.

   

Разговор с кофе

   Люди идут по свету без кофейного, без бежевого стаканчика в руке. Есть среди них такие, чей портрет без стаканчика не полон. Кто без стаканчика и сам как будто наполовину пуст. Только до середины додумывается мысль, и та без знаков препинания.

   Придумана специально на пути таких людей кабинка со взбитой пеной снега на крыше, на каждой из четырёх букв. Круглосуточно можно войти, закрыть дверь и очутиться в маленьком тихом мире с собой. Чем-то напоминающем машину времени. Встаньте в круг. Возьмитесь за поручни. Закройте глаза (не подглядывайте). Переброска завершена.

   Такой же вертикальный маленький мир стоял внутри телефонной будки. Чёрная увесистая трубка ложилась в руку непривычно, как прошлый век, в котором был совсем другой изгиб вещей. Теперь ухо из тёплой, двойной бабушкиной вязки шапки нужно высвободить, и холодную трубку к нему приложить. Как сливочное масло из морозилки на свежайшую горбушку; ничего, сейчас подружатся.

   Ровный, равнодушный гудок пока ничего не означает. Но ведь монета уже в прорези. И накручен с бархатным круговым шелестом номер. И, пока ждёшь, успеешь снова прочесть сверху донизу полный список бесплатных, коротких тревожных номеров, прикрученный к передней стенке очень металлического телефона. На последней, самой таинственной и непонятной 04 (служба газа) должны ответить.

   И ответят. Почему в этот миг внутрь маленького несгораемого телефонного ящика проваливается монета, я не знаю до сих пор. Но я знаю, что говорить нужно только всё самое важное и ценное. Например, где встретимся. И когда. И не забудем...

   Переброска завершена.

Пока ждёшь своего бежевого стакана, успеешь сверху донизу прочесть весь список. На горячем шоколаде или молоке можно осторожно забирать. Выйти с собой со стаканом, пойти по миру. Расслышать первый глоток как желанное "Алло" на том конце провода. И разговор, состоящий только из важных слов, упадёт внутрь, как монета.

Город и монпансье

   Люди-люди, доводилось ли вам когда-нибудь в жизни встречаться с жестяной цилиндрической коробкой, внутри которой глуховато громыхало, а на боку написано было: монпансье? Очень желанной была та коробка.

   Никто не знал, что словом Монпансье звали герцогиню, которая обитала в толще какого-то тома Александра Дюма. Очень любила та герцогиня конфеты. Настолько, что дала своё звучное, долгоиграющее имя маленьким весёлым леденцам, которыми хотелось бренчать в коробке, время от времени доставая очередной - зелёный, красный или самый любимый жёлтый. Или - горстью сразу всех! Люди подтвердят.

   И герцогиня Монпансье так делала. Изящная, никогда не иссякающая бонбоньерка хранилась у неё, как водится, за корсажем платья, вместе с толстой пачкой любовных писем от маркиза и виконта. Чтобы всегда под рукой. Герцогиня брала дамскими пальчиками жеманно по конфетке. А когда никто не видит, можно и горстью, как вкуснее. И совершенно размывается граница между конфетой и человеком.

   Как жизнь, проживался тот вкус. И тот цвет. В самые тёмные, уютные вечера года разноцветными весёлыми леденцами казались светящиеся окна домов. Особенно где-нибудь во дворе старых, малоэтажных. Остановиться на несколько минут. В мелкий снег, который сыплется без остановки много часов подряд, и потому все окна-леденцы как будто за матовой, сахарной пеленой. И то с очень красными шторами, и мерцающее с новогодней гирляндой, и с длинными живыми растениями на подоконнике, и с невозмутимым зверем-котом, и с оранжевым абажуром, и со звуками настоящего фортепиано...

   Маленьким становится большой город в такие вечера. Как будто весь уместился в коробку с монпансье за корсажем герцогини. Между пылким письмом виконта и страстным - маркиза. Которым вскружила голову коварная, любя в целом мире одни лишь конфеты.

По возможности не лукаво

   В самой сердцевине четвёртого тома "Войны и мира" был обнаружен ветхий вложенный лист из клетчатой тетради. Черновик сочинения по литературе. Убористо исписано с обеих сторон, а дело дошло ещё только до семейства Ростовых... Но тут обрыв на полуслове, а так бы хотелось почитать дальше - и про князя Андрея Болконского, и особенно про Безухова Пьера. Тема была о крушении мира, которое переживает каждый из героев романа, и что для них есть мир. Наша учительница не любила по методичкам. 

   Удивительно, но я перечитала кусок своих 15-летних размышлений без чувства неловкости и стыда. Каковое неизменно охватывает при чтении ранних собственных рассказов, повестей и стихов. Особенно невыносим личный дневник, начатый однажды в тринадцать. Содержание которого не знала и не знает ни одна душа в мире, а смущение такое, как будто некая неизвестная душа всё же знает, и в этот именно момент за мной наблюдает. И дело не в топорном слоге и примитивных чаяниях, а в неуклюжем лукавстве. Как будто не для себя и не про себя пишу, а пытаюсь обмануть того, кто наблюдает. Чтобы он не вынес на поля ни единой ошибки и поставил очень высокую красную отметку.

   Например, про тот день. Я помню его очень хорошо. Тоскливый, последний день новогодних каникул, заранее купленный билет в Оперный, куда нужно идти с классом на "Даму с камелиями". А ровно за полчаса до выхода из дома - по телевизору очередная серия фильма "В поисках капитана Гранта". Сейчас его можно смотреть и нон-стопом, и по кругу, и задом наперёд, и эпизодами. И смотрю. Почему-то всегда в новогодние каникулы. И в очередной раз волнуюсь, когда измученных поисковиков Гранта преследует группа людоедов-маори, споро загребая вёслами очень зелёную воду. Музыка! Гений вписал сюда эти барабаны. Сейчас догонят и сразу съедят. И милорда, и всех...

   "Смотрите, там парус!" Что, в такой момент встать, выключить своей рукой телевизор и пойти в оперу? Я помню до сих пор, как оторвался кусок души и остался дома в знак протеста. И я поехала смотреть и слушать высокое с неполной душой. А в дневнике?

   В дневнике - наклеенный во всю ширь билет (партер, ряд 14, место 26), и как добирались автобусом и метро, и что было. И - коротенько - мелким шрифтом сожаление, что вот фильм... Ладно, неважно.

   А было важно. Я не хотела идти в оперу, совсем. А хотела я остаться дома и смотреть серию. И если уж говорить полную правду, то я потом ещё долго не хотела в балет и оперу. Но как же можно Культурному Человеку не посмотреть "Лебединое озеро", не послушать "Евгения Онегина" и целиком "Щелкунчика", а не только вальс цветов?

   И вот так я ходила, пока не перестала, просто и легко. И тот, кто проверяет личные дневники, не снизил мне оценку за поведение. И наступил в жизни момент, когда захотелось наконец прочитать по правде эту очень большую книгу, не пропуская про военные советы и охоту, не примечая карандашом верстовые столбы, которые сгодятся потом на экзамене: разговор на пароме, встреча князя Андрея с дубом, первый бал Наташи, Платон Каратаев, сон Пьера про глобус... Вглядываясь в вечные иллюстрации Шмаринова, в живых до последней чёрточки лошадей с поднятыми ушами, смирно запряжённых в коляску. И всё так видно. И не заканчивается смертью князя Андрея, которой Лев Николаевич тогда, в пятнадцать лет, потряс и ошарашил меня до глубины души.

   И сочинение в страницах лежало хоть и наивное, но не одно вместо другого. Сейчас я бы не могла написать лучше, и добавить нечего. Ведь человек так устроен и задуман, что крушение мира - его неизбежность. И всё-таки он его ищет опять и опять, свой новый мир, в котором очень трудно признаться. Даже если об этом не знает ни одна живая душа. Но ощущение такое, что будто бы знает. По крайней мере то, что на этот раз ты не слукавил.

Одно маленькое наблюдение

   "Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. Он вынул шинель из носового платка, в котором её принёс; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления."

 - Николай Васильевич, как же так? - спросил потрясённый редактор. - Мы, конечно, проходили в школе, что Акакий Акакиевич - маленький человек. Но не до такой же, извините, степени. Это же, Николай Васильевич, в переносном значении он маленький. Не с шахматную пешку ведь был он ростом, чтоб его новёхонькая суконная шинель целиком вошла в носовой платок. Извольте исправить. Может, хоть наволочку? Или иную какую дерюжку?

 - Нет, не изволю! - ответил Гоголь, взмахнув крылом причёски. - Из этой шинели мы потом все выйдем, а вы - наволочку!

И правку решительно отклонил. Потому что он не простак, а писатель фантастический.

   Сначала всё идёт нормально, по законам очень правдоподобной истории: бедный чиновник мечтает сделать себе новую шинель взамен старой, которая совсем превратилась в лохмотья. Он жестоко экономит на всём ("изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подмёток...") и вот, наконец, достиг желаемого!

   А потом - маленькая абсурдная деталь, как первый звоночек. Искажение привычных пропорций. Пространство повести преобразуется в кривое зеркало, в котором всё неправильное - правильно. В котором конец и начало - это одно и то же. В котором вообще нет ни конца, ни начала. Но мы продолжаем читать, как будто так и надо. Как ни в чём не бывало. 

   Но почему платок именно носовой? Не потому ли, что в это же самое время по Петербургу разгуливает нос майора Ковалёва в генеральском мундире? А поскольку он весь нос - с ног до головы - значит, и платок ему требуется соответствующий. И в карманах его замшевых панталон всегда открыто специальное пятое измерение.

   Именно в этом пятом измерении, к кармане носа, принёс портной Петрович титулярному советнику Башмачкину шинель в носовом платке. А в кармане Петровича тоже нечисто - там Павел Иванович Чичиков летит на птице-тройке и не даёт ответа.

В третьей стадии

   Есть три стадии. Первая: когда в воскресенье сидишь в кинотеатре на мультсборнике, и всё идёт прекрасно. Сначала посмеялись над тем, как Волк из серии "Ну, погоди!" зацепил удочкой свои собственные розовые трусы в крупную ромашку. Потом дали "Аленький цветочек", и Чудище до того робко выглянуло из зарослей лучистыми глазами, что плакать хочется - так жалко его...

   А потом обязательно (ближе к концу, но не так чтобы очень) запустили "Ёжика в тумане". И полный зал детей, включая меня, разом приуныл. Что делать-то теперь? Смеяться? Плакать? Непонятно. Остаётся сцепить зубы (с дырой на месте двух свежевыпавших) и терпеливо ждать, когда неспешные, тёмные, молчаливые блуждания закончатся. Ни отменить, ни пропустить их нельзя. Терпи и молчи, не мешай другим терпеть.

   Так, в доступной форме, постигалось важное жизненное правило: не бывает сплошных удовольствий, даже если честно заплатил за билет 10 копеек и всю неделю предвкушал. Ну, не бывает, понимаешь? В какой-то момент придётся сжать зубы. Это первая стадия.

   Вторая наступает через N лет. Когда тебе уже всё известно и про розовые трусы в крупную ромашку, и про чудовищную оболочку с золотым сердцем внутри. Но почему-то никак не можешь постигнуть тайну этих тёмных, бесконечных блужданий. И включаешь их снова. И Сова крадётся. Не возникает больше вопроса: смеяться или плакать. Здесь другое. И уже немного понятно, почему этот мультфильм признан лучшим. За Ёжика и Медвежонка вид со снины в последних кадрах - прежде всего.

   На третьей - заключительной - стадии сам становишься Ёжиком. Однажды дачным вечером, после июньского дня, похожего на бесконечный слоёный торт: корж солнца, корж ливня, и так много раз. В промежутках - крем из маргариток, липового цвета и настойчивого "ку-ку", притаившегося в березняке.

   Закончится всё внезапным огромным туманом. Третьей стадией. Так вот зачем оно всё было тогда, в кинотеатре. И потом, через N лет. Чтобы не оттуда, а теперь отсюда смотреть туман. Только бы слишком быстро не закончился. Когда ещё покажут такой невидимый лес, такие еле уловимые дома, такое небо, похожее на голос Алексея Баталова?

   Теперь надо идти. Надо идти к реке, ведь самые густые слои всегда лежат над водой. Именно к реке и придёшь сквозь этот странный, безмолвный, очень и очень неясный мир. К маленькой реке, быстрой и холодной. Здесь, особенно в туман, может встретиться Кто-то, говорящий неслышным голосом. А если идти от такой реки по дороге, обязательно попадёшь за поворот.

   Никого не нужно брать с собой в свой туман. Никто и не пойдёт. Поэтому всякий, попавший в третью стадию, пьёт потом чай с малиновым вареньем и тем самым выражением лица, за которое Ёжик из мультфильма был признан лучшим.

   И все вокруг будут говорить важные и нужные вещи. И даже вещи с таким смыслом, что считать звёзды, кроме меня, здесь совершенно некому. А я буду сидеть как только половина себя. А вторая половина как будто осталась там, в тумане. За поворотом или на реке. Ищет Лошадь, которой никогда не было.

По-другому обычно

   В апреле открыто окно и весь мир. Время года пахнет тёплой пылью, начальной зеленью, чем-то хлебным. Так всегда здесь было. И никогда не было. Ведь каждый день случается в истории Земли и человечества только один раз. Есть, конечно, и точки опоры.

   Нет сомнения, что и 110 лет тому назад солнце садилось там же и в тот же самый час. И деревья росли корнями вниз. Но и солнце то было другим, и место. Не говоря уже о деревьях. И звучал весь мир совсем по-другому. Как? Отсюда не расслышать.

   Так и прошёл перед чьими-то неизвестными глазами день в Новосибирске 27 апреля 1915 года. Лишь были запечатлены в городском фотоателье некоторые дамы, совершенно прямо сидящие на стуле. Рядом с дамой непременно замер усатый муж, и рука его навеки осталась лежать у дамы на плече. Но мы не узнаем никогда, какие художественно политые вареньем блины ели они на завтрак, из какой фарфоровой чашки пили кофе. Мы никогда и ничего не узнаем об их детях и котах. И мимо какой первой зелени на газонах они гуляли в крепких своих ботинках. Или зелени вовсе не было тогда в апреле?

   Может быть, они гуляли по той самой улице, которую я вижу каждый день из своего окна? Только окна вместе с домом ещё не существовало в природе. А улица звалась - Кабинетская. Не потому, что её населяли сплошь учёные, а в честь Кабинета Его Величества, который владел Сибирскими землями. Вместе они - и Кабинет, и Его Величество - вряд ли имели достоверное представление о размере своих владений, иначе выбрали бы другое, менее самонадеянное слово. Невозможно владеть космосом, который не кончается нигде и на людей не очень-то рассчитан. Это он владеет. Заманивает и затягивает, заметает следы на пыльных и непыльных тропинках.

   Но прямые дамы с усатыми своими мужьями по Кабинетной упорно гуляли. Мимо моего несуществующего дома. Мимо основанных железнодорожным кондуктором Зиновием Фёдоровым "Фёдоровских бань". Мимо озера, на месте которого теперь площадь с круговым движением. Прямо в сторону главной городской, в те времена ещё Красной, площади...

   А вокруг шла длинная, неспешная жизнь. Бесконечный день поздней весны, наполненный другими, далёкими, для других ушей предназначенных звуками. Не было под ногами подземелья метро, не тянулся в небе белый след за самолётом. Ни один автомобиль не мешал движению телег и повозок. А ночью? Неужели не проезжала мимо моего несуществующего дома глубокой ночью "музыкальная шкатулка", сотрясая всю округу чем-то невнятным и ритмичным?      Совершенно не проезжала. И никто не проезжал.

   Новости извлекали тогда из газет, а время на цепочке - из кармана. По-другому звучали тогда голоса, вскормленные иной пищей. Люди создавали свой быт и уют без стиральной машины-автомат, без пылесоса и холодильника. У них не светился в руке экран, потеря которого равна потере себя. Они думали, что обычно живут. И жили обычно. Только по-другому. Ходили, протекали свой очередной день. Гуляли по Кабинетской, дышали атмосферой. И голуби их были совсем как наши, и солнце садилось с той же стороны. Только оно было тогда на 110 лет горячее.

   

Но не хлеб

   Всегда интересен первый человек, который догадался. Достиг нового в истории результата. Навсегда в памяти рассказ из старого журнала "Мурзилка" про первобытную женщину, которая задумчиво бросала в горшок с кипящей водой пшеничные зёрна. И получила кашу.

   Сейчас кажется, что это просто, элементарно. А тогда был прорыв в другую Галактику. Так прошли века, а на самом деле - секунды. Натренированный кашей мозг был готов к иным свершениям, к более творческим прорывам. Теперь уже задумчивая женщина обладала целым решетом свежеснесённых куриных яиц и внушительным деревянным ведром парного молока. Добротные, надёжные, проверенные временем продукты. Задумчивой женщине и в голову не приходило, что в них может скрываться тайна.

   А вот какой-нибудь её четырнадцатый пытливый сын тайну подозревал. И когда вдруг остался в избе один, совершил невозможное. Равное всем полётам, всем изобретениям и кругосветным путешествиям. Он пустил в кружку с молоком плавать куриное яйцо!

   Красиво. Желток всегда завораживает. Его можно гонять по кругу, как Солнце. Ловить ложкой. До тех пор, пока не сломается. Но ведь можно запустить ещё одно куриное яйцо. Не так уж красиво теперь, не первозданно. Но гонять можно. И третье...

   Чу! Родные шаги в сенях. Скорее! Любое преступление, любой творческий прорыв можно скрыть в печке.

   И когда задумчивая женщина отодвинула заслонку, чтобы посадить в горячую глубь чугунок со щами, обнаружила она там что-то странное, непривычное, как будто загубленное. Хотела на всякий случай раздать подзатыльников всем по росту сыновьям. Но женщина не зря была задумчивой. Она задумалась. Она рассмотрела непривычное, осторожно попробовала непривычное. И поняла, что это хорошо.

   Было то непривычное нежным, но сверху румяным, немного трепетным. Пористым и пышным, но не хлеб. А кто и когда придумал ему подходящее и точное имя "Омлет", мы никогда не узнаем.

   Но мечтаем только о таком. Чтобы, поднявшись, не осел, чтобы не пригорел, не подвёл. Плоский блин во всю сковороду что-то неохота. И чтобы не с зеленью, не с помидорами и ветчиной. Хочется простого и толстого - "как в детском саду", только дома.

   И секрет давно известен.

И древние задумчивые люди просыпаются в душе.

Всех цветов яблока

   Мудрый закон гласит: пока не иссякло в доме последнее старое яблоко, не покупай нового. Всё так.

   Испытано и проверено. Новые придут своими тугими боками, ворвутся несокрушимой энергией, которую не смогли окончательно убить условия хранения на каких-то тёмных, мучительных для всего живого складах. Не сломили те казематы особый, яблочный оптимизм, не превратили в наглядное пособие для натюрморта. И нашему сибирскому человеку яблоко, безусловно, родня.

   Так вот, явятся новые сплочённой группой, и то старое, одинокое никто уже есть не захочет. Будут его не выбирать до тех пор, пока не сморщится и не уйдёт однажды на скорую руку в шарлотку. Можно в оладьи.

   Очень трудно соблюдать мне яблочный закон. Трудно оставить дом в таком состоянии, когда нет в нём ни единого яблока. Неуютно сделается так, как будто нажимаешь кнопку чайнику, а он не греет. Это же паника, граждане! Или утюг с утра. Не говоря уже о воде из крана. Быстро сходит с ума человек без привычного комфорта и без яблок.

   И я никогда не оставлю дом в безъяблочном состоянии. Когда остаётся два-три, начинаю беспокоиться. А тут ещё в магазине прямо при мне привезут и засыплют в короб зелёные таинственного сорта, у которого крупные экземпляры всегда вкуснее мелких. И это известно не только мне.

   Сегодня день зелёных. А на ум уже пошли красные, самые верные - с детства знакомый Дилишес, который как ни мучай транспортировками, а он всё равно ароматный и вызывающе сладкий даже в февральском пресном мире. Делишес - это верный яблочный друг, но и вон те, нежные жёлтые, ценны не меньше. Именно с них началась однажды моя история. Мой мир, в котором себя я помню.

   Мир состоял из тёплой зимней комнаты, и родители откуда-то ещё не вернулись, и это немного страшно. Да чего там - это страшно очень и очень много. К счастью, есть яблоки. Есть яблоки. С яблоками как-то спокойнее, и мы с братом заедаем тревогу. Яблоки почему-то зовут "грушовка", и я своим глубоко дошкольным умом понимаю, в чём тут заключается тонкая связь, но не могу объяснить. Нет ещё в моём мире таких слов. Но есть вкус, и он выражает все мои чувства. Все шесть штук.

   Огрызки мы складывали за батарею - чтобы выросли новые деревья. Чтобы никогда не заканчивались яблоки, а тревога чтобы заканчивалась всегда.

   И вот те деревья выросли. Очередное поколение их плодов я несу домой. А там ещё странные зелёные не иссякли. И красные Джонатаны на их фоне красивы. И "грушовки" удачно дополняют картину того мира, который начался, который произошёл со мной однажды.

   Зелёный, жёлтый, красный - полное, достаточное сочетание. Целостная картина, в которой есть и движение и запрет. И краткий миг для готовности и размышления. О том, что мы зачем-то видим и выбираем мир именно так. А на самом деле он может быть одного-единственного, нейтрального, никакого цвета...

Обоюдный спектакль

   Утром откроешь шторы, будто театральный занавес, а там - Луна. Абсолютно полная, уверенная в себе, как колобок. Давно, задолго до всего нам известного, какая-то изначальная бабка, наскребла Луну по сусекам, остывать поставила. А Луна покатилась.

   Много с тех пор встретила она зверей и лис, которые кусали бок, и даже совсем глотали, оставляя небо пустым и тревожным. Как мы теперь?

   Но бабка не зря была изначальной, и скребла с умыслом. Луну заговорила она на вечное возрождение. Так, чтобы до конца не было понятно: тот самый перед нами колобок или просто такой же? Светит ли он ясно, в упор или пробирается сквозь волнистые туманы. Зачем он такой?

   Луну невозможно разгадать, поэтому на неё так хочется смотреть. При первой возможности люди смотрят и смотрят на Луну.

   Глухим зимним утром, идеально созданным для сна, почему-то всегда нужно вставать и торопиться. Первым делом распахнуть шторы, как театральный занавес, и увидеть, что повис полный шар прямо над тихим домом по ту сторону улицы. Там весной на окнах стоит рассада и даже в новогоднюю ночь рано гаснут огни.

   Пьеса началась. Обоюдный спектакль во многих действиях. Луна в роли Луны и я - в роли себя. Луна смотрит, как я играю на Земле, как вращаюсь вместе с ней. Я смотрю, как Луна возвращается в небе. У Луны выходит по-вечному, у меня - по-человечьи. Постоять, сколько можно, у окна, да и пойти ставить чайник. Пойти дальше, обычно, как уже тысячи раз ходила. Отлично выученная роль.

   Но и Луна не промах. Настоящим утром, когда бледно, холодно, но всё-таки рассветёт, я выйду из дома и окажется, что Луна по-прежнему здесь. Удачно устроилась между вершинами двух елей. И смотрит. И я опять смотрю.

   Смотрят на Луну скрюченные бессонной ночью пассажиры идущего на посадку самолёта. В едином порыве предчувствуют землю, город, первые телефонные звонки... Твёрдость и спокойствие от того, что снова всё закончилось благополучно. Вот и ладно, и список дел на сегодня впечатляет. До Луны ли тут. До смысла ли всех её несуществующих морей?

   А она висела. Призрачная, но круглая, крупная и уверенная в своей песне, как колобок. Пока не скрылась за спиной многоэтажки - как будто сказала последнюю реплику. Или просто ей наскучило смотреть на нашу игру.

Зеркало компота

   А с компотом этим история повторяется регулярно. Вопрос вечный, жизненный не даёт покоя: не мало ли я мою сухофруктов? Глубинная-то суть именно в них. Полежат как следует в горячем взваре, потомятся. В размерах значительно увеличатся. Это я проходила, знаю. И мою сухофруктов в самый раз. И всё равно сомневаюсь: не мало? Подумаю - и ещё положу сверху горсть сморщенных яблок, абрикосов и самых любимых груш.

   Кипи, кипи, моя кастрюля! И кастрюля кипит. А та, последняя, горсть шапкой поднимется и захочет, как мишкина каша, куда-нибудь убежать. Нужно не упустить важный момент и вмять сухофрукты ложкой обратно. После чего крышкой плотно прижать.

   Дело сделано. Через некоторое время даже самые дерзкие яблоки присмиреют, опустятся на дно. А если дно уже занято, лягут вторым, третьим ровным и спокойным слоем. Замрут. И пробное погружение половника принесёт богатейший улов. Другого способа и не мыслю. Самые большие кружки бесполезны; только какая-нибудь очень вместительная миска. Бульонница? Её тоже можно. Но только чтобы доверху.

   По своему первому предназначению этот компот не для того, чтобы пить. А чтобы есть. Есть и быть. Ложку взять удобную, тонкую, с костяной ручкой, на которой нарисованы милые синие цветы. Прежде всего подцепить лопнувший абрикос - чтобы не портил общий вид. Горячий, ароматный. С горячей ароматной косточкой внутри. Ну, знатоки поймут и без слов.

   Всё меняется в мире, иногда до неузнаваемости. Чёрное на белое, правое на левое. Но вкус компота из сухофруктов незыблем, на него можно опереться и положиться. На яблоки дольками и даже на вишнёвую мелюзгу, у которой тоже миссия: внести ноту.

   И нота вносится! И вкус этот я узнаю с закрытыми глазами хоть в какой ночи. Приходит половник как невод, и кастрюля кажется неисчерпаемой, кажется и кажется неисчерпаемой. Пока не явится в неводе последний абрикос, не молвит человечьим голосом.

   "А помнишь, - молвит абрикос, - как вы косточки кололи после обеда?" Совсем утрачено теперь это умение, потеряно знание. И, вглядываясь в тёмное компотное зеркало, в его пустую гладь, я увижу, как ряженого-суженого, зажатый в неловкой, но упорной детской руке молоток...

   Удар! Осколки. А в них ядро. Съешь его - и будешь знать всё на свете.

И я ела. Я тогда после обедов много съела ядер. Я знала. Потом забыла.

   И новую косточку не разобью, хоть и молоток в доме имеется, и компота сколько хочешь, плюс ещё горсть сверху.

   Потому что не хочу больше знать всё на свете.

Стена без дома

   Доводилось мне видеть в жизни дом без стены. Но вот чтобы стену без дома... Такого в моей жизни ещё не случалось. А это ведь тоже жилище. Только в четыре раза более заброшенное. Заброшенное так далеко, за такой край тьмы и света, что отсюда точно не разглядишь. Даже если остановишься поражённо и молча у дороги.

   Остановишься обязательно. Приблизиться почему-то нельзя, кем-то не велено. Как будто, переступив черту, мы (люди отсюда) нарушим какой-то тонкий закон, который царит по ту сторону. Оторвём от вечности кусок времени, и останется в том месте Чёрная дыра - форточка, в которую дует сквозняк, замешанный на звёздном молоке и всех так и не сбывшихся загаданных желаниях.

   Поэтому никогда. Как абажур с лампы не сдёргивайте - никогда. Так и не тревожьте за чертой стену без дома. Так и смотрите. Как остались на стене окна в резных наличниках - и смысл вложил в них тайный мастер, и душу. Делал для красоты, для силы, для людей. По его и вышло. Жива ведь стена, хоть и без дома. Не здесь, но жива.

   Ставнями прикрыты окна, как на вечную ночь. Но если бы заглянуть как-то в щёлку, то, конечно, увидишь уют и покой. Простой, ладный быт. Лампу под тем самым оранжевым бахромчатым абажуром, от которого лёг на скатерть солнечный круг. Расположились в круге том и ватрушки, и малиновое варенье, и колотый сахар. И чашки с чаем, и руки людей - большие и малые. Но никак не разглядеть их лиц, не расслышать разговоров. Не сосчитать, сколько установлено подушек пирамидой на кровати, ни различить на циферблате ни часовой, ни секундной стрелки... И будут сзади вовсю напирать куст сирени, особенно щедрой в том каком-то году. И будет расцветать прямо в грудь розовый шиповник.

   Но сказано раз и навсегда: нельзя переступать черту. Потому что обязательно пойдёшь там искать свой дом со стеной и стену с домом. И тех, кто под лампой, и узнавать их лица. 

   И все пойдут искать. А всем некогда. Всем нужно ехать дальше.

Лошадиная песнь

   "А вы знаете, как переводится "Лашате ми кантаре?" - спросила подруга, которая после первого курса перешла на ин.яз. 

   Насчёт "кантаре" мы сообразили быстро, учили латынь. Петь. Что касается "лашате"... "Лошадиная песнь!" - сказали почти в один голос. Кроме латыни, мы были в то время, ещё и очень остроумными.

   "Все так переводят", - засмеялась наша подруга с ин.яза.

А значит, что-то в этом есть. Во всяком случае, лошадь хочется именно воспеть. С неменьшей силой воспеть коня. Разгуливает ли он на деревенском просторе, бродит ли в пустом манеже конно-спортивной школы. Гнедой и независимый. Такой стройный, грациозный, что требуется время: понять про коня. Что конь утрачен. Для большинства людей в мире конь абсолютно закрыт. И даже внушает опаску: если близко подойдёшь, обязательно ударит копытом.

   Как будто коню делать больше нечего.

Конь утрачен как древнее знание. Посмотрит он на глазеющих людей и отвернётся. Как будто никогда и не были заодно. Не спешили гонцы с дурной или доброй вестью. Не растили руками хлеб.  Не летали на птицах-тройках туда, где не дают ответа.

   Да ведь можно самому придумать ответ, и не один. Пока мелькают вёрсты полосаты - одну думу думаешь; можно даже в стихах. Остановился коней переменить - другая дума настигает. Про станционного смотрителя и дочь его Дуняшу. Глядишь - и готово классическое произведение литературы. 

   А то можно ещё поехать из Петербурга в Москву. За две недели вполне управишься, и снова шедевр истинный готов, на радость девятиклассникам всех грядущих поколений. На "Сапсане" за четыре часа нипочём не управиться. Ни деревеньки не разглядеть в окно, ни человеческой истории. Некогда стало писать шедевры. Нужно добраться побыстрее из пункта А в пункт Б, и там уж начнётся настоящее путешествие. Только присматриваться всё труднее - дней-то мало, нужно отдохнуть как следует. 

   Коня утратили. Разучились петь лошадиные песни.

Мир за спиной

   И вот осенью, когда мысли должны усиленно проситься к перу, а перо к бумаге, когда слова должны течь особенно свободно, повстречалась мне песня эвелнов. Малый северный народ, сродни эвенкам. Не сама то есть песня, а её перевод в книге В. Серкина "Хохот Шамана". Под примерным названием "Мир за спиной".

Как только отвернусь,

За спиной происходит странное:

Все предметы меняют очертание и характер,

Мир становится другим.

Только настоящие люди остаются людьми,

А ненастоящие меняются, как вещи.

Как бы быстро ни обернулся,

Они успевают раньше.

Что происходит с миром,

Когда его не видит настоящий человек?

Есть ли горы, море? Это может быть опасно.

Очень интересно узнать.

   Долго не могла я уйти с этой страницы. Как будто удалось обернуться очень быстро и увидеть себя настоящую. Ведь так всё и было.

   В детстве я была убеждена в том, что за моей спиной происходит что-то недоступное. Творится какой-то другой, отличный от нашего, мир. Населённый не обязательно дружелюбными существами. Впрочем, и не враждебными. А такими примерно, как инопланетяне-наблюдатели. Ничего плохого они нам не сделают, но и на помощь в случае чего не придут. Они не вмешиваются, и от этого ещё страшнее. Особенно если на улице уже стемнело, а дома никого нет. И свет горит везде, где только можно, но от этого не легче. Я знаю, я боюсь спиной. И когда уверенность достигает предела, резко оборачиваюсь...

   Ну, конечно. Они опять успели. Притворились домом. Моими вещами, игрушками, героями лучших книг, не обязательно со счастливым концом.

   Потом я выросла и поняла, что всё это придуманная воображением чепуха. А теперь опять оказывается, что это правда - насчёт мира за спиной. Вот и эвелны заметили.

   Про песни малых и северных есть распространённое мнение, что они сложены по принципу "что вижу, о том пою". И вроде как это признак примитивного искусства. То ли дело ветвистые метафоры, глубинные слои текста, интертекстуальные связи, заумь, которой посвящены учёные тома... У всех своё видение. И уже непонятно, что это такое: просто видеть.

   Я долго не могла уйти с той страницы. Столько всего написанного за моей спиной - целый мир. Только вот есть ли там настоящее, которое не меняется? Или оно всего лишь успевает раньше? Очень интересно узнать.

 

Как обычно

   А передо мной зашёл в пекарню пожилой мужчина.

 - Вам как обычно? - спросила его девушка-продавец.

   И батон тот на полке есть. И буханка, ещё специально горячая. Место здесь очень и очень прохожее - площадь Лунинцев. Много людей. И город велик настолько, что ни одна картинка не выпадает в его калейдоскопе дважды. А вот человеку, пожалуйста, как обычно. Он может быть жителем соседнего дома, он пришёл за тем самым хлебом. И жизнь сразу стала чуть-чуть яснее и проще. Так всегда бывает, когда поиск завершён.

   Как обычно. Слово простое, как горбушка и краюшка. И такое же необходимое. Такой же трудный у него путь - от зерна и земли, в поте лица. И хорошо, если урожай. А если засуха, град, саранча?  В год, когда как обычно не уродилось, скребут по сусекам, метут по коробу. Испекут покруглее, остывать на окошко поставят, а оно и покатится куда глаза глядят.

   Неуловимое слово. Звери его на пути стерегут, в том числе хитрые. И всё же оно крепкое и находчивое. Оно держит и продолжает мир. И вот уже все жители до единого знают, куда идти, чтобы им упаковали как обычно. И так будет. Никто - ам! - и не съест. Не о чём беспокоиться. И завтра, и послезавтра, и всегда будет вовремя испечён заветный батон.

   Как обычно. Пока толком не распробуешь, кажется, что слово это скучное. Серое и неподвижное. Но вот когда пройдёт много засух и урожаев, и больших урожаев, и, может быть, даже премия за самый налитой в мире колос... Вдруг потянет встретить своё как обычно, которое с песней болтается где-то по большим и малым дорогам. И чтобы спросили. И чтобы дом был поблизости, и стоял.