Сделаем круг!

   Пили глинтвейн. Ели большие бледные дольки плода помело (он же помпельмус). Цитрусовое всех размеров и наименований требует охватить в декабре человеческий организм.

   Смотрели с подругой детства, отрочества, юности и зрелости из окна её квартиры на каток во дворе, по которому со скоростью и силой пушечного ядра летала местная мужская хоккейная команда.

   Аппетитно, на весь двор, щёлкала о клюшки шайба. Настойчиво тренировалась команда. А мы упорно продолжали выглядывать в окно: так хотелось тоже поскорее завязать коньки и сделать  наконец-то круг, пока снова, за теоретическими планами и разговорами, не прошла зима.

   Но вот и команда утомилась, каток опустел. Вышли на лёд энтузиасты и любители: подтянутая семейная пара средних лет, бабушка с внучкой... Наш черёд. Пора!

   Светящиеся всеми окнами во тьме длинные дома обступили двор. Чем не дежа вю? И мы всё те же. Только тогда учились в четвёртом и пятом классе, и на катке проходила жизнь - бесконечная, как декабрь, январь и февраль. Незабываемая, как зимние каникулы. Весь квартал школьного возраста собирался на свет наших прожекторов, не пустовал ни один квадратный сантиметр льда. Все желающие размещались так свободно, будто каток в нашем дворе был резиновый.

   Делали мы на льду зигзаги, делали вращения, и езду задом наперёд, и эффектно тормозили зубцами. Тут же, у бортика с обязательно выломанной одной дощечкой, происходили вернейшие девичьи гадания: кто из мальчишек у кого похитил синие пластмассовые чехлы - заметим; кто кому перерезает дорогу, не даёт спокойно вращаться. А когда все чинно едут паровозиком, вклинивается с размаху между кем и кем? Уйди, не мешай!

   Но никто не уйдёт, и будет мешать. До самого настоящего вечера, когда пальцы в белых фигурных ботинках, хоть и надетых на шерстяные носки, начинают ныть от холода.

   Сделаем ещё круг - и по домам. Так постепенно пустел каток. В свете неугасимого прожектора толклись миллионы снежинок. Окна нашей квартиры не выходили во двор, поэтому я никогда не видела каток таинственно и полностью пустым. Такого катка, на котором нет меня.

   Освобождённые от твёрдых ботинок ноги потом ещё некоторое время помнили скольжение и кружение. Помнили руки заслуженную, много раз перемотанную синей изолентой клюшку, и как мчит меня куда-то с ветерком, уцепившись за другой клюшечный конец, рыцарь в коньках с облупленными носами. Ай, не надо так быстро! И он тут же включает максимальную скорость...

   Ну что ж, пора!

Мы ступили со снега на лёд, как будто перешли невидимую границу. Ласточкой? Ладно, будем считать, что это была ласточка. А задом наперёд? Вращение на ум пошло.

   И вот ещё один сделали круг. И снег. На катке почему-то всегда идёт снег. Толпятся в свете прожекторов миллионы снежинок. Щедро и надёжно засыпают все сделанные круги. Чтобы никому не пришло в голову считать их количество.

Необъяснимый эффект

   Когда-нибудь учёные найдут объяснение, научно обоснуют этот эффект и защитят диссертации по некоторым его аспектам. Но пока приходится догадываться самим. Почему и как же так получается?

   Ранним утром, когда нужно собраться и пойти, и не пойти нельзя, так мучительно и так невыносимо вставать по будильнику. Взять и вырвать себя из власти трёх Т - тепло, темнота, тишина - действие которых достигает своего максимума к декабрю. Когда весь мир будто для того и создан, чтобы спать. Всей душой и особенно телом испокон веков хотелось в декабре равняться на медведя, но - изволь отбросить одеяло, включить свет и воду. И до выхода из дома каких-то полчаса. И школа за ночь не сгорела, канализацию в ней не прорвало и победитель олимпиады по химии Валера ничего не взорвал...

   Так проходили будни, так проходили классы. В пятом я вместе с лучшей подругой записалась в секцию лёгкой атлетики (невероятно, но что было, то было). Одна из тренировок приходилась на воскресенье, восемь утра. Из последних сил воспитывая волю и характер, мы отбрасывали одеяло в единственный свой выходной день и по тёмным, застывшим улицам, мимо домов, за окнами которых спали все добрые люди, шагали бегать в длину и прыгать в высоту. Ни того, ни другого вовсе нам не хотелось. Нам хотелось спать.

   Но далее про эффект. В ту зимнюю пору иногда выпадали счастливые, повышенно студёные дни, когда школьные уроки отменялись. И тут происходило необъяснимое.

   Ранним утром голос по радио объявлял желанную актировку. Повернуться бы на другой бок, закутаться поуютнее в одеяло и, прежде чем провалиться в подарочное продолжение сна, успеть ещё подумать про ледяной космос, в который не нужно выходить. И совсем напоследок представить дикий, безмолвный лес, и бескрайние поля вокруг, и снега, и вечный сон, сон...

   Не тут-то было. Сон волшебным образом бежал моей постели. Возникали мысли и планы. Вот сейчас закроется дверь за родителями, и целый огромный день можно что-то делать. Всё, что угодно.

   Эффект повторялся на каникулах. Не спалось. Не хотелось. Как будто наступало настоящее моё время. А то, другое, не моё. Его нужно отдать сидящему в колодце бородатому чудищу, как то, чего в своём доме не знаешь. Пусть учёные возьмут на заметку эту гипотезу.

   В своё настоящее время хотелось сделать многое. Оклеивать прозрачной плёнкой и вешать на стену портреты мировых писателей. Жарить вафли в электровафельнице так, как люблю - когда тесто уже оформилось в вафлю, но ещё не зарумянилось и почти белое. И трубочка выходит мягкая, гнущаяся. Напечатать вот таких целое блюдо, а за окном всё ещё тьма. И долго ещё будет. И бесконечно.

   И так повторялось потом не раз. Так повторяется.Жалко спать в своё время. Хочется много сделать, необычного. А делается обычное и мало. Жизнь в основном состоит из простых, обычных вещей. Но иногда требуется очень много настоящего своего времени, чтобы это понять.

Холод вверх ногами

   Сосульки означают то, что когда-то здесь проходило тепло, а теперь встал холод. Повис холод вверх ногами, сгладил холод свои резкие черты весёлым, звонким именем.

   Слово "сосулька" очень прозрачное, даже без пристального прислушивания к нему и без тщательного присматривания. Никаких споров оно не вызывает. И солнце нашего дня отражает оно точно так же, как солнце древнейшее. Как самое первое солнце. Вот сейчас как протянется рука в тёплой варежке в выбранному экземпляру потолще - хруп! На всю жизнь запомним всем телом этот ломкий и мягкий звук, после которого останется пустота...

   Когда-то наша земля была густо населена племенами сосулеедов. Но в наши дни не встретишь даже редких представителей. А те из бывших, кто знает предания, не очень-то передаёт их из уст в новые уста. Потому как изменились те уста до неузнаваемости, и самый первый смысл сосульки им неведом.

   Те предания похожи на сон. На румяные от крепко и честно наступившей зимы лица нашего двора, среди которых обязательно найдётся хоть одно пытливое, которое откроет, что свежайшая, только что сорванная, покрытая тончайшей индевелой пылью сосулька... Так вот, такая сосулька отлично прилипает к нижней губе. И можно ей раскачивать. И все раскачивали.

   Дерзновенное это было, смысла ищущее лицо.

Много было съедено тогда висящего вверх ногами холода. Мгновенного, нулевого вкуса, не похожего ни на один из четырёх известных. Непохожего на самый вкус.

   Похожего на древний ритуал могучего племени солулеедов, согласно которому, если съесть маленький кусок зимы, то она перестанет быть бесконечной. Что зимы будет много, но поменьше. 

   А следующая - ещё меньше.

И, наконец, наступит такая зима, что больше ни одной сосульки не трогаешь на своём пути.

У облепихи

   Так подошло бы назвать кафе: "У облепихи". В тёмную осень, в восемь или девять часов вечера, там разносили бы по столикам только заказ-чай. Густо-оранжевый, но обязательно с затейливыми добавками: листик того, ломтик этого, имбирь подразумевается, мёд напрашивается. Чтобы как будто принесли композицию, а не горячий в тёмную осень напиток. А то и - берите выше - произведение современного искусства. Поэтому сразу и не наливаем его в чашку, смотрим, как набирает силу в прозрачном чайнике сложный оранжевый мир, на дне которого едва колышутся, как внеземные жители, нежные кисло-мятые ягоды.

   Задолго до кафе было известно, что кислые. Задолго до восьми или девяти часов тёмной осени. Однажды они встали на пути сплочённым неисчислимым коллективом, пригнувшим к земле все свои ветки. И голос, который называл по имени все предметы мира, объяснил: это облепиха. И опять имя оказалось единственным, очень подходящим. И собственная, уже давно знакомая рука, мгновенно потянулась к весёлому, к оранжевому, туго и явно набитому вкусным. Такому же в веснушках, как рыжий-рыжий, конопатый...

Ай, кисло!

   Русский барин свободно мог не заставлять дворовых девушек петь песни во время сбора облепихи. Весь огромный урожай без исключения пошёл бы в берестяные кузова и туеса, минуя лукавые уста. Вот и мы так же.

   Сбор облепихи происходил молчаливо и яростно: когда ты закончишься уже?!

Никогда.

   Оранжевый сок стекал вниз по локтям, оставляя на коже веснушчатые дорожки. Но почему-то нельзя было всё бросить и уйти, сделав кислое выражение лица. Кислое не как эта ягода, а как человек: кислое без смысла. А в облепиховой кислоте таились бездны смысла, и даже целая косточка драгоценного облепихового масла. Нет, уйти было никак нельзя.

И никто не уходил.

   Облепиху можно собирать бесконечно, потому что она не заканчивается никогда. Это человек сам говорит: всё, достаточно. Смотрит с гордостью на свой урожай, туго набитый пользой. Потом не выдерживает, насыпает полную тарелку, сверху сахара погуще. Сахар в те времена, когда нельзя было уйти, ещё не подвергался гонениям. 

   Вот так и будет человек есть облепиху большой ложкой. И она будет лопаться на зубах, переходить в сахар всем своим соком, маслом и веснушками.

   А потом, тёмной осенью и совсем уже тёмной зимой все пили облепиховый компот. Держали в руках самую огромную чашку. Ставили на стол свои простые локти - не кислые, не веснушчатые. Хотели, чтобы облепиха на дне банки не заканчивалась никогда.

Подсолнечное зеркало

   А потом по обеим сторонам дороги пошли бесконечные подсолнечные поля. А в полях - люди, которые не выдержали, остановились. Все примерно одинакового роста - люди и подсолнечники. Отличие состояло в том, что поле строго, как в учебнике ботаники, было повёрнуто всеми головами к солнцу, а люди, наоборот, против солнца, чтобы удобнее фотографироваться.

   Полю подсолнухов очень трудно противостоять.

Вот и Ван Гог не смог.

   И я тоже не смогла.

Руки сразу вспомнили, узнали шершавые листья, крепкие стебли, тяжёлую корзину, полную ещё не созревших семечек. Иные экземпляры достигали размеров фантастических, как цветы-зеркала в мультфильме "Тайна третьей планеты". Если сорвать такой цветок, он покажет кино наоборот, разоблачит и ужасного Глота, переодетого в хорошего доктора Верховцева, и его шарообразного подельщика Весельчака У.

   Но в подсолнечнике не живут космические пираты, он полностью земной. Если заглянуть в него поглубже, возникнет, как на ладони, весь наш августовский двор. И кто-нибудь уже там обязательно расположился на скамейке; уже кто-то на садово-огородном участке открутил себе подсолнух размером с тележное гоголевское колесо. И теперь предаётся простой и доступной медитации.

   И конечно, этот кто-то окажется близким тебе человеком. Он отломит тебе щедрый кусок от колеса. Чтобы вместе помедитировать, пока не подошли очередные близкие люди...

   Каждая тёмно-серая семечка была на ощупь чуть бархатистой, а место слома, где корзинка соединялась со стеблем - белоснежным и мягким, как вата. На месте вынутых пузатых семечек оставались аккуратные и ровные, как мозаика, пустые ячейки. И так хорошо, как было изначально, поставить на прежнее место семечку уже не удавалось. В этом был какой-то неясный философический закон, над которым никто не задумывался. Просто щёлкали свежесозревшие семечки, и как-то не верилось, что август тоже однажды закончится. И мы из близких людей превратимся опять в простых одноклассников.

   Это были семечки, остановленные нами на полпути. Им бы как следует высохнуть, изжариться на сковороде, с небольшим количеством родного подсолнечного масла и соли. Вкуснее же.

Но тогда и двора бы не было.

   И близких людей, с которыми преломили однажды первый подсолнух в жизни.

И дороги, вдоль которой раскинулись поля обращённых к солнцу зеркал.

   Ничего бы не было.

Тот Дом

   Теперь немного о Татарске. Если почти целый день ехать и ехать на запад от Новосибирска, то область вокруг будет всё та же - Новосибирская. Она даже к вечеру ещё немного подрастянется, удлиняя и без того бесконечные километры. Тут как раз и выручит город Татарск. На карте он маленький, и в жизни невелик. Начинается с домиков, со стоящей в длинных канавах, как каналах, вечной воды. И даже в самом центре такая будет, как примета места - мини-речка в зелёных подстриженных берегах.

   Будет здесь и приметная башня с часами. И гостиница с местами в любое время дня и года. Старые добрые ключи от номера, ковровая дорожка во весь коридор. На стенах фотокартины в рамках, хоть и не с нимфой, но тоже про природу. Да, ещё. У нас народу сейчас мало, поэтому завтрак готовим индивидуально. Вам на какое время?

   Окно в номере затянуто сеткой от комаров, но двое или трое сквозь неё как-то обязательно прокрадутся. Об этом станет известно только на рассвете. А пока всякий проезжающий человек, проверив предварительно горячую воду в кране (есть!), бросится на кровать и подумает сердечно, искренне: "Хорошо!"

   Неподалёку простучит поезд, скажет что-то на своём железнодорожном наречии бессонный диспетчер... А хорошо ведь!

   Но полежать как следует можно и после. Сейчас нужно встать и пойти смотреть Дом. Я знаю Дом. 

   Поезд останавливался в Татарске ровно на две минуты. Выходить не разрешается. Пауза. Вот сейчас. Лязгнет, отправится, медленно набирая ход, и опять, как ровно год назад, плавно проплывёт перед моими глазами всё тот же Дом. Смотри, смотри, вон там! Единственный такой и приметный, из красного кирпича. Как надёжное правило этого мира, чёткое расписание, крепкий знак. Год-Дом, год-Дом. Так будет всегда. Так всегда и было. Всё моё детство, и потом ещё после детства.

Я проезжала мимо, а сейчас я хочу видеть тот Дом. Знать, что он есть.

   И Дом есть. Не пяти этажей, как я думала, а четырёх. Но сомнений быть не может. Вот и старая водонапорная башня рядом. Он самый. Только тогда казалось, что всё ближе: руку из окна протяни и достанешь.

   А деревья как разрослись! Людям с первого этажа совсем не видно белого света. Или так специально сделано, чтобы нельзя было заглянуть отсюда туда - в комнату со временем на отрывном календаре, неумолкающим радио и запахом молочного супа с мелкой вермишелью. С теми, кто смотрел вослед поезду, медленно уносящему меня в очередное лето...

Хорошо, когда у тебя есть больше двух минут.

   Ну, что? Пошли?

А Дом опять так и остался...

Карачи

   "Кара", в переводе с тюркских языков, означает "чёрный". Вот и озеро Карачи такое. Его тёмная вода, его невыносимая соль, его целительная грязь. Три в одном - Карачи.

   Это слово вписано в картину моего мира с незапамятных времён. Оно было дано изначально, как бутылки тёмно-зелёного стекла с "Карачинской" минеральной водой. Они всегда стояли на первой от входа полке в нашем "Стеклянном" универсаме, посередине. Выше - трёхлитровые банки с берёзовым соком. Ниже - опять трёхлитровые, но уже с зелёными маринованными помидорами. Получалась гармоничная композиция. И как бы с намёком. С чего следует начинать, на что обратить внимание прежде всего. А не на халву с ирисками, до которых тоже нужно ещё добраться - мимо разливной сметаны, кефира с зелёными крышечками и расфасованной крупы "геркулес".

   "Карачинская" была всегда. На её этикетке мелкими буквами перечислялось, от чего эту воду следует пить. Но даже если ничего из приведённого списка у вас нет, всё равно можно, не бойтесь. Тогда, может быть, и не будет.

   "Карачинскую" обязательно брали в поезд, в дорогу. И я пила эту невкусную, пузырчатую воду, потому что она тоже была частью лучшего в мире путешествия. А скоро за окном станции мелькнёт название "Озеро Карачи", и я тогда ещё не знала, что это и есть рифма. 

   Именно на озере Карачи я потом научусь плавать. Летом после третьего класса я уже немножко умела, а тут оказалось, что от меня ничего и не требуется. На воде можно было лежать, как на матрасе, и даже спать. Да, лучше всего спать. Тогда в глаза точно не попадёт. Именно в этом месте собралась вся соль земли, чтобы породить такое чёрное озеро. А мы потом там больше не бывали.

   И вот едем по дороге сквозь Барабинские степи, и вот указатель: "Курорт "Озеро Карачи". Как не свернуть? Красивая надпись над красивым входом. Ну, вход здесь явно только для жителей санатория. Оказалось - для всех желающих. И бесплатно.

   И там был парк, как другой мир. Отдельный от всего, зелёный очень разнообразной и не вполне сибирской зеленью. Исцеливший за почти полтора курортных века бесчисленное множество сложных нервных систем. Броди, сиди у фонтана или в тихой беседке, легко и непринуждённо не думая ни о чём. Старые корпуса с белоснежными столбиками балюстрады, колоннами и открытыми террасами усиливали впечатления совсем не нашего века.

   А вот и озеро. Широкий деревянный настил уводил в даль. А там уж располагайся как люди. Как все эти замедленные, расслабленные люди. Спускайся по лесенке в ту самую воду. Да, именно в ту самую воду...

   Мимо проплыл человек, лежащий на спине. Руки он заложил за голову и, может быть, даже спал. Или просто закрыл глаза от соли. Многие плавали сидя, чинно переговариваясь. Кто-то делал таинственные, похожие на священный обряд, физические упражнения.

   Табло возле кабинок для переодевания показывало не только температуру воздуха +31, но и число, и год. А заодно уж и день недели, на всякий случай. Может быть, он совпадал с тем днём, когда я однажды здесь научилась плавать? День, после которого прошли века. Или мгновения. Но здесь это одно и то же. В этом и есть вся соль. Которая потом по правде выступает на коже.

Там, где пролилось молоко

   Время тогда было мифологическим, и оно стояло. И лето стояло. Раз и навсегда был поставлен на своём месте дом бабушки с дедом. Вечные поселены соседи: справа - Кольша и Аньша Ишины (я тогда ещё не знала, что это на самом деле такая стихотворная строка, устное народное творчество); слева обитали всей семьёй Малышкины (а это слово, которое из песни не выкинешь, то есть гармония). Спереди была чётко прочерчена железная дорога (на одном из путей замер бесконечный товарный поезд), а за спиной - просёлочная дорога вдоль пшеничного поля. Всё. Картина завершена. И всегда так будет. Тихий бесконечный закат где-то за тополями.

   И все будут, до единого. Только они теперь заняты совсем другими своим делами. Поэтому и не выйдут навстречу, когда я открываю калитку с тем самым крючком. Пусть заняты...

   У летней кухни такая же рыжая дверь. Здесь ели простую, вековечную, добротную еду. Толстый белый хлеб я погружала в малиновое или черносмородинное варенье. Пить - молоко из кружки. Оно вечернее, из погреба, и сверху плавают хлопья сливок. Невыносимая натуральность, на самом свежем в мире воздухе. Состав на третьем пути ожил, стекло в окне немного задребезжало. Будильник на подоконнике показал всё, что мог. Но я ещё не умею определять время по часам, поэтому его нет. Есть мелкие сливки в крупной кружке.

   Однажды баба Тася из летней кухни отлучилась, и я, как тот Денис Кораблёв манную кашу, выплеснула молоко со сливками за окно, на землю. Тайное потом не стало явным, и теперь в том месте, где пролилось молоко, выросла новая трава. Только не забвения. Ведь я помню. Как варенье капнуло на жёлтое платье, как заглянула курица через порог и уже занесла ногу...

   "Кыш!"

А нам курей гонять запрещалось. Хоть и хотелось очень потрогать их гребешок, особенно петушиный, лихо заваленный набок, как чуб. Куры разгуливали по двору во всех направлениях, перебирая солнечными ногами, плотно прижав крылья к бокам. Иногда всё-таки удавалось их немного погонять, и бежали они очень смешно. Потом я прочитала в художественном рассказе, что курицы от испуга могут и в обморок упасть. Но наши никогда не падали. Яйца они несли только отборной категории, белые и коричневые. Я сама их находила в потайных соломенных местах, и они были тёплыми.

   Вечером возвращалась из стада корова со своим сыном. Они долго втягивали в себя воду из длинного, раз и навсегда поставленного корыта, поросшего внутри мелкой бархатной зеленью. А я стою и смотрю, смотрю. И рядом со мной - тоже я, с каплями варенья на платье.

   Вечная, как всё. Как дом. С не принятыми в Сибири огромными окнами, с потолками в четыре метра. С лёгким, невесомым воздухом, в котором так хорошо спится. С древним комодом, тугими "семейными" подушками (чистое перо), с вешалкой оленьими-рогами, привезёнными из древнего Барнаула.

   И три картины висели там - не подлинные, конечно, но в рамах. Загадка всей моей жизни. "Богатыри" и "Девочка с персиками" - это в той комнате, где телевизор и этажерка с книгами. А в спальне - "Сватовство майора".

   ...Баба Тася бегом (она не умела ходить, только бегала) несёт в летнюю кухню ведро парного молока, которое завтра станет вчерашним. Спать она не ложилась никогда в жизни.

Просто с водой

   Вот, наконец, явится харчо в затейливой миске. В глубокой и круглой, чтобы харчо как можно сильнее напоминало маленькое яростное озеро. А чтобы харчо раньше времени не простыло, поставлена была миска на толстую деревянную доску. Всё между собой сочеталось и радовало все органы чувств.

   Вот уже на плоских блюдах несут хинкали. Ставят трилистником соусы разного цвета. Объясняют, как узнать начинку по ножке. Каждая закручена или приплюснута особо: у сырной начинки так, у бараньей эдак, у "классической" - третьим способом. И вот уже хинкали не просто лежат, а как будто разговаривают голосами. Или даже поют. А чтобы показать себя полностью знающим человеком, хинкальные ножки нужно не съесть, а небрежно оставить на тарелке - мол, они слишком толстые, непитательные. Культурного человека сразу видно по несъеденным ножкам.

   Я отношусь к диким. Хоть сначала и веду себя пристойно: сосредоточенно выпиваю бульон из надкушенного бока, аккуратно макаю хинкалю в соус. И всё это  - ради желанного мига. Ради толстой и непитательной ножки! Вот съем последнюю, и тогда снова стану культурным человеком. И даже частично осознанным. Попрошу стакан просто воды.

   Но это так только говорится: просто стакан. А принесут после всех этих затейливых, сочетающихся тарелок...

Принесли стакан.

   Принесли настолько стакан, насколько это возможно. И всё. На него хотелось смотреть, как на самую первую, настоящую вещь. Только стакан и вода. Смотреть можно бесконечно. Оказывается, я очень давно не видела стакан.

   За каждой его гранью стояли многие и многие стаканы жизни. Из школьного буфета, ровно наполненные некрепким, негорячим, малосладким чаем, прикрытые сверху коржиком или булкой; и вкус их перемешивался ещё до еды. Были тут стаканы с компотом из сухофруктов (косточка - не в каждой порции, только для счастливчиков), далее - с томатным или яблочным соком. С холодной газировкой из автомата - стакан мокрый и город мокрый от дождя. Или это прошла поливальная машина?..

   Да хоть и отмеряющий муку и сахар для пирога - это тоже был стакан, и тоже играл роль в судьбе. Сыплющий ягоды или жареные семечки в очень ловко свёрнутый прямо на глазах бумажный кулёк...

   Повседневностью были наполнены стаканы. Жизнью как есть.

А если просто с водой - это уже произведение искусства. И до него нужно дорасти.

Начинается с чуть-чуть

   

   В моём альбоме для марок этот цветок назывался серьёзно, как по имени-отчеству: купальница азиатская. А в жизни мы говорили: огоньки. Вот это уже теплее, если не сказать - горячо. До того полыхающие, что смотреть хочется на них, как на огонь. То есть бесконечно. Особенно в конце мая, в вечернем дачном лесу, первом в этом сезоне.

   Живут огоньки, как правило, целыми полянами. Но те поляны заветные: огоньки занесены в Красную книгу, рвать их запрещено. Мало осталось на свете таких полян, и нам крупно повезло. И пчела тоже очень рада: не каждый день встречается на сибирском пути что-то совсем оранжевое.

   Много лет назад я сразу узнала огоньки в горячо любимой детской книге про бурятского мальчика Андрейку и Забайкальскую степь. Там цветы назывались "жарки", и снова это было очень меткое слово: угли в костре, если подуть в их самую сердцевину, именно такого цвета.

   Однажды в степи случилось наводнение, и бабушка Бутид Балбарова погибла, спасая отару. Её маленькая внучка Дулма осталась одна. Бадма Балбаров - родной брат Бутид - не считается. В книге он был самым отрицательным, негодным персонажем. Его называли: хромой Бадма, худой человек. Он стрелял в лебедей. Вместо глаз у него были чёрные угли, а вместо сердца холодный камень. Погрозив в степь кулаком, отец Андрейки сказал: "Не отдам Дулму Бадме. Драться буду - не отдам! Дочкой она нам будет." И не отдал.

А дальше была глава про жарки. Дальше самое главное.

   После несчастья Дулма долго болела, и Андрейка вспомнил старую сказку про бедного хилого мальчика, который отдал незнакомому умирающему старику последний кусок мяса и последний глоток воды. И благодарный старик открыл мальчику тайну жарка.

   Рано утром нужно своими глазами увидеть, как распускается этот цветок. Моментально сорвать его и бросить в чай. Тогда навсегда станешь сильным и здоровым.

   Мальчик долго приучал себя вставать до рассвета. И наконец увидел своими глазами, как расцветают жарки. Бросил их в кипящий чай, а чай выпил. И стал самым непобедимым в степи, легендарным Алтан-Шагай-Мергеном.

   Вот и Андрейка тоже пошёл в степь. И терпел, чтобы не уснуть. И дал себе железное слово. И увидел. Он бежал к юрте изо всех сил. Чай с жарками заварили, и Дулма выздоровела.

   С тех пор навсегда стали огоньки-жарки означать для меня что-то настоящее и простое. Что-то очень подлинное и однозначное. Нерушимое и неделимое. Искреннее и бескорыстное.

   "Искусство начинается с чуть-чуть" - говорил своим ученикам художник Карл Брюллов. А значит, и красота начинается, доброта и правда. То, что занесено в Красную книгу и рвать просто так строжайше запрещено. Но если очень и очень не просто так, то можно. Только сначала нужно увидеть, как они расцветают.

День, когда ожили слова

   День, когда ожили слова, я запомнила. Далёкий день, как звезда в телескопе. Тогда сдавали в автоматическую камеру хранения на одном из московских вокзалов рыжий и кожаный наш чемодан. В пасть хранилища он ушёл непринуждённо, на толстой металлической дверце набрали шифр (совершенно секретно). Опустил папа в щель целых 15 копеек, иначе говоря - пять стаканов воды с сиропом. Звякнуло. И дверца закрылась намертво, как люк ракеты.

   Всё. Теперь за чемодан можно не волноваться. Он в полной и непроницаемой безопасности. Даже если Похититель и придёт, если подцепит дверцу когтями или ножом с широким лезвием, ничего не выйдет. Шифр-то мы с собой увезли - на ВДНХ или очень красивую станцию "Новослободская". 

   Пахло вокзалом, железом, багажом многих лет, ещё не прочитанными стихами Бориса Пастернака про несгораемый ящик встреч и разлук. Радостным ожиданием, что вечером снова сядем в поезд, и путь наш проляжет через город Рыбинск, который, конечно, полностью стоит на спине огромной рыбы, плавающей в специально созданном для неё море.

   Это будет ночью, я не увижу. Но сложный вокзальный запах, и карман моего платья, на дне которого покоится распечатанная упаковка "Апельсиновой" жевательной резинки, и таинственный град Рыбинск, и даже когти вымышленного Похитителя - всё это было связано во что-то единое и очень целое. Что-то от меня не отделимое отныне и во веки веков, и такое же живое.

   В каждом слове, как раб лампы, таилась история. Если то слово как следует потереть, история явится, чтобы исполнить желание.

   Но иногда никаких желаний не бывает. Просто идёшь себе в жаркий безлюдный день по старой тихой улице, огибая что-нибудь по случаю лета свежеперекопанное. Огороженное надписью "Приносим извинения за причинённые неудобства". И такая будет хорошая вывеска у маленького магазина - "Коллекция пустяков" - что можно и внутрь не заходить. И так всё понятно. И всё есть. Дверь будет открыта, как будто на ней только что набрали секретный шифр. Можно забирать свой целый рыжий чемодан и видеть ночью во сне чудо-рыбу с городом на спине.

Прямо пойдёшь...

С прошлого раза здесь кое-что изменилось.

   Старому знакомому роднику на пригорке присвоили имя собственное - Душной. Рядом с этим тридевятым и берендеевым именем примечание в скобках (сероводородный) смотрелось нарочито. Что такое сероводородный? Не очень приятно ароматная вода, которую всё равно нужно зачерпнуть и пить - вдруг от чего-нибудь поможет? А вот Душной... Вслушайтесь. Века в этом слове, доверие, вибрации на клеточном уровне. Толстый, как нарезанный ломтями к обеду хлеб, юмор. И что-то очень тонкое, как душа. Целительная сила Душного несокрушима, это ясно.

   Прибили здесь в сосне три указателя-направления. Как в сказке. Прямо 218 вёрст пройдёшь - в Кемерово попадёшь. А можно и прямо в Абакан - 410 вёрст. Тем, кто Илья Муромец, можно и 3616 вёрст в Москву. Тоже прямо. Дорогой хоть и прямоезжей, но совсем не исключающей ни Соловья Разбойника в густых придорожных ветвях, ни Идолище Поганое под ракитовым кустом.

   У нас так. Испокон веков. И родник Душной в нашей Вселенной - тоже точка какого-то отсчёта. Возведены по его четырём углам четыре первобытных столба, и уже задумана крыша...когда-нибудь. А пока открыт Душной всем погодам и наклонившимся к нему лицам.

   Причудливо струится в зарослях ручей - ледяной, чистейшей пробы, драгоценного цвета, не совпадающего ни с чем известным. Таинственно вобрал он в себя элементы земли. Это вода сама по себе, и в ней никогда не отражается небо...

Всех цветов яблока

   Мудрый закон гласит: пока не иссякло в доме последнее старое яблоко, не покупай нового. Всё так.

   Испытано и проверено. Новые придут своими тугими боками, ворвутся несокрушимой энергией, которую не смогли окончательно убить условия хранения на каких-то тёмных, мучительных для всего живого складах. Не сломили те казематы особый, яблочный оптимизм, не превратили в наглядное пособие для натюрморта. И нашему сибирскому человеку яблоко, безусловно, родня.

   Так вот, явятся новые сплочённой группой, и то старое, одинокое никто уже есть не захочет. Будут его не выбирать до тех пор, пока не сморщится и не уйдёт однажды на скорую руку в шарлотку. Можно в оладьи.

   Очень трудно соблюдать мне яблочный закон. Трудно оставить дом в таком состоянии, когда нет в нём ни единого яблока. Неуютно сделается так, как будто нажимаешь кнопку чайнику, а он не греет. Это же паника, граждане! Или утюг с утра. Не говоря уже о воде из крана. Быстро сходит с ума человек без привычного комфорта и без яблок.

   И я никогда не оставлю дом в безъяблочном состоянии. Когда остаётся два-три, начинаю беспокоиться. А тут ещё в магазине прямо при мне привезут и засыплют в короб зелёные таинственного сорта, у которого крупные экземпляры всегда вкуснее мелких. И это известно не только мне.

   Сегодня день зелёных. А на ум уже пошли красные, самые верные - с детства знакомый Дилишес, который как ни мучай транспортировками, а он всё равно ароматный и вызывающе сладкий даже в февральском пресном мире. Делишес - это верный яблочный друг, но и вон те, нежные жёлтые, ценны не меньше. Именно с них началась однажды моя история. Мой мир, в котором себя я помню.

   Мир состоял из тёплой зимней комнаты, и родители откуда-то ещё не вернулись, и это немного страшно. Да чего там - это страшно очень и очень много. К счастью, есть яблоки. Есть яблоки. С яблоками как-то спокойнее, и мы с братом заедаем тревогу. Яблоки почему-то зовут "грушовка", и я своим глубоко дошкольным умом понимаю, в чём тут заключается тонкая связь, но не могу объяснить. Нет ещё в моём мире таких слов. Но есть вкус, и он выражает все мои чувства. Все шесть штук.

   Огрызки мы складывали за батарею - чтобы выросли новые деревья. Чтобы никогда не заканчивались яблоки, а тревога чтобы заканчивалась всегда.

   И вот те деревья выросли. Очередное поколение их плодов я несу домой. А там ещё странные зелёные не иссякли. И красные Джонатаны на их фоне красивы. И "грушовки" удачно дополняют картину того мира, который начался, который произошёл со мной однажды.

   Зелёный, жёлтый, красный - полное, достаточное сочетание. Целостная картина, в которой есть и движение и запрет. И краткий миг для готовности и размышления. О том, что мы зачем-то видим и выбираем мир именно так. А на самом деле он может быть одного-единственного, нейтрального, никакого цвета...

Конь в цветах

   Огни большого города в декабре усиливаются, множатся. Будто добавилось к существующим ещё несколько миллионов мини-жителей, и целые районы у них теперь, целые кварталы и жилые массивы.

   В густо-еловой арке на двери магазина мужской одежды пролегают проспекты огней, а также бульвары. Густая россыпь фонарей и окошек, за каждым из которых притаилась чья-то разноцветная жизнь. Не отстают витрины, кафе, площадка детского сада. Целый олень-город раскинулся у входа в чей-то мрачноватый особняк. Не говоря уже о главной светящейся улице, о плотно опутанных елях в сквере возле Оперного театра. Время огней и огоньков.

   А тут вдруг конь в цветах. Сильно подросшая деревянная игрушка-качалка. Так в детских новогодних подарках возвышалась когда-то над толпой карамели и "мишек" рослая конфета "Гулливер". Старшая конфета. Как будто она чаще и усерднее других летала во сне. 

   Вот и конь летал. Конь подрос, как очень многие и многие дети. Одетый не по сезону - не в пальто; но ведь цветы на нём - только белые и синие. Как морозные узоры на трамвайном стекле, как иней, как ресницы неперечливой Настеньки под ёлкой, как сани и тулуп бородатого Морозки.

   Тепло ль тебе, девица? А я жду, когда же, наконец, привезут перечливую Марфушку, с ней веселее. И конь в цветах прискакал прямиком оттуда - из царства, населённого красными леденцовыми петушками, деревянными ложками, самоходными печками и разумными избушками на курьих ножках...

   Сначала качнулся как маятник. Туда и сюда качнулся, сюда и туда. А потом - полетел вскачь!

Общее Ш

   Пушкин и морошка похожи не только тем, что у них есть общее Ш. Пушкин морошку любил. Пушкин морошку звал в свой последний день и час. Так они теперь и связаны: гений и ягода.

   Морошка - тот самый север, который не может быть вреден. В светлом, болотистом мире не заходящего солнца растёт она. В тот мир уходила моя бабушка, но всегда возвращалась - с корзиной грибов на все буквы алфавита. Это одно из самых первых воспоминаний: кухня вечером, на полу газета, на газете - грибы всех родов и семейств. Вот царь-белый, вот рыжики; аккуратные, как игрушечка, подосиновики. В единственном экземпляре явился странный гриб моховик, приятный и плюшевый, как мой медведь. Все во единого оттенки коричневого, фисташковый, розовый... Но это ещё не всё.

   За грибами непременно шли ягоды. Старая знакомая сизая черника и та, драгоценная, составленная из полупрозрачных шаров, наполненных одной зарёй, которая спешит сменить другую, дав ночи полчаса. Черники всегда было много, а морошки - мало. Здесь только-только начинались, открывались подходящий для неё высокие широты. Болота входили в силу. По ним шла бабушка своими какими-то тропами. Приносила морошку на вес золота.

   Морошка не ассоциировалась с горстями, стаканами, туесами, тазами. Штучная. Мне кажется, что я помню до сих пор каждую ягоду в лицо. Помню прозрачный, прохладный, нежный её вкус. И выбор Пушкина мне полностью понятен.

   Потом мы не встречались так долго, что морошка стала почти мифической. Превратилась в молодильные яблоки, в мешённый на какой-то доисторической сметане колобок. И не знала я тайных, заветных троп. Без бабушки, без Пушкина как найти в этом мире морошку?

   А Интернет-то на что? Сетевые-то магазины, которые доставят всё и быстро. Пусть не драгоценные ягоды, наполненные молчанием, северными восходами и закатами, просторами и ветрами, но варенья наименований целых сто. Простое и крафтовое. С косточками и без. 

   Значит, есть в мире люди, которые знают все тропы в тех необъятных широтах, и везут морошку возами, несут туесами; парят и варят в тазах, помешивая заслуженными деревянными ложками. Хватит и Пушкину, и всем.

   В такое тёмное время, как декабрь, хорошо и волшебно открыть маленькую, тщательно запечатанную баночку морошки дикорастущей, с косточками. Другой-то ведь и не бывает. Вспомнить бабушку, Пушкина... И заодно уж всю грибную азбуку, в каждой букве которой сходятся две, а то и три самые тайные мои дороги.

Волчий табак

   И вот когда серенький волчок, ухватив за бочок окрестных младенцев, утащит всех по очереди во лесок и под ракитовый кусток ровными рядами уложит, тут и настигнет зверя большая усталость. Младенцев, которые всегда ложатся на краю, много, а волк один. Как тут не сбиться с лап, честно выполняя колыбельные заветы? Не завыть от тяжкой своей доли?

   Утрёт волк серой когтистой лапой пот со лба. Теперь бы приободриться. Ведь полдела только сделано: на рассвете нужно будет всех до единого по домам разнести, потому что пропетые на ночь родными голосами истории должны закончиться непременно хорошо. Вот и приходится вертеться.

   А природа не зря создала эти коричневые, будто присыпанные манной крупой пухлые грибы. Если хлопнуть по такому шару резко, поднимется дымное облачко, но не дым. В народе говорят: волчий табак.

   Волк твёрдо знает из произведений классической литературы, какое значение имел в жизни героев нюхательный табак. Знает слово "понюшка". Это значит: взять щепоть из табакерки да и загрузить в каждую ноздрю; вдохнуть умело и сосредоточенно. Чихать раз сто или двести, после чего успокоиться или, наоборот, почувствовать прилив бодрости - кому что желательно.

   Волку необходимо и то, и другое. Но нет у него ни щепоти, ни табакерки. Погружает он просто в гриб усталую серую морду, в чащу идёт чихать, чтобы не разбудить ненароком спящие под ракитой ровные ряды. А потом и сам тихонько устраивается с краю - до рассвета.

   Жаль, что в пору колыбельных песен детям ещё не настолько дан язык, чтобы они могли рассказать волшебные свои сны: будто сбылось предсказание, и носил их в лесок серый волчок; сам нюхал табак, как описано у Пушкина, Гоголя и Льва Толстого. И чихал, чихал, думая, что никто не слышит. А мы не спали, всё слышали и над волчком хихикали.

   Не смогут колыбельные дети так рассказать. Потом они станут взрослыми, пойдут бродить по лесам. Встретят в траве странный, коричневый, будто манной крупой обсыпанный гриб. Хлопнут по грибу, и взойдёт облако. Как будто уже однажды было такое... Но где? Когда?

Нет, не помню...

   Так и уходят домой. Спать ложатся обязательно у стенки, хоть коленки и упираются.

И не видят никаких снов.

Закрыто навсегда

   Осень напомнила о том, что в мире есть полярные совы. Осень напомнила про сову одну, с которой мы встречались когда-то по субботам. Далёким теперь уже субботам. Но я отлично помню, как однажды во время просмотра "АБВГДейки" честное слово, на котором держался мой молочный зуб, вдруг оборвалось. И зуб стал отдельным, остался в руке. Это так странно.

   Но вот вернулся из школы брат-третьеклассник, и я как была, прямо с дырой от зуба, поехала с ним на станцию юных натуралистов. Стояла в мире очередная хорошая суббота.

   Юным натуралистом, собственно, был брат - к тому времени уже автор серии приключенческих книг. А я так, приложение позднего дошкольного возраста. Тогда младшие постоянно увязывались за старшими, а родители только напоминали: чтобы за руку держал, на всякий случай. Но я и без руки ни разу не потерялась.

   Ехали несколько остановок на автобусе. Помню осень, листья. Поднимались на крыльцо старого деревянного дома с огромными окнами. Шагали прямо с холода в особенное, тесноватое, очень уютное тепло. Полы там были деревянные, крашеные, не идеально горизонтальные. Чувствовалось близкое присутствие зверей.

   В первой комнате лежали на столах шахматы, шашки, настольные игры. Но поскорее хотелось в другую комнату, к сове. Сова была гвоздём на фоне всех остальных жителей: кролик, морская свинка, канарейки и попугайчики... Сова была обтекаемая, похожая на молочное изваяние, надменно смотрела круглыми глазами. Особенно нравилось, как непринуждённо она вертит головой вокруг своей оси. У меня так нипочём не получалось, я пробовала много раз.

   Так сова и запомнилась. А вот чем на станции юных натуралистов занимались, сейчас не скажу. Наверное, старшие ухаживали, меняли, кормили. А увязавшиеся, вроде меня, смотрели, учились. Потом по осени возвращались домой, а суббота всё длилась. И до новой субботы и совы предстояла целая бесконечная неделя...

   Я увидела в октябрьском парке куст снежной ягоды, и это белое вдруг напомнило то. И как я тогда ни разу не потерялась. Заглянула в телефон, как в другой мир, набрала слова. Оказалось, что и дом тот жив, обветшал, но жив. И такого же точно цвета. И крылечко с дверью, за которую больше нет хода. Потому что про мою станцию юных натуралистов теперь написано: закрыто навсегда.

   Закрыто навсегда. Но зато я оглянулась. Как будто у меня получилось так, как раньше не получалось - головой вокруг оси. Как у той совы в очень тёплой комнате.

Найти своё дерево

   Считается, что у каждого человека есть на Земле своё дерево. Только его нужно сначала найти. Многие не ищут. И без того есть, что искать: человека, работу, пальто, смысл жизни... Пока управишься по списку (хотя бы частично), силы и закончатся.

   Когда-то был обычай: сажать дерево в честь новорождённого. Чтобы росли вместе. И человек сразу знал: вот его дерево. Проще было. Сейчас люди со своими деревьями разбросаны по белу свету, и многие даже не подозревают об этом, и никогда не найдут. Ни люди о деревьях не знают, ни деревья о людях. Разрозненно живут.

   Вот и в мою честь тоже специально не сажали. Но я думала о дереве, и мне казалось, что это почему-то канадский клён. Очень сильно тянуло меня именно к такому клёну - жителю не нашего климата. У нас преобладали тополя, берёзы, многообразные хвойные, в несметном количестве - рябина, облепиха и черёмуха. С канадским встречалась я раз в году, на летних каникулах, по ту сторону Урала. Да, по ту сторону... Дорого и долгожданно.

   Ещё был не виден дом со светящимся окошком, где ждут, а клён уже вырастал на фоне неба - тоже не такого, как у нас. Одновременно ночного и светлеющего. Июнь ведь был, всегда вторая половина. Спал городок, как триста и четыреста лет назад; спала, укрытая листьями кувшинок, тихая речка. А клён мой стоял такой большой, как будто бы тоже в те годы основанный. В ночных сумерках он казался до неба, а днём - ещё выше.

   Клён не кончался. Его особенная, резная зелень перемешивалась с солнцем, с дождём, с моей кровеносной системой. Ни в одну книгу не помещались широкие кленовые листы, когда я упорно каждое лето сушила их на память. Дерево было подлинно широколиственным, и это просторное, светлое слово нравится, волнует до сих пор.

   Зимой все мои гербарии неизменно исчезали, растворялись в тайных родительских уборках. Летом я сушила опять, и клён был неисчерпаем. А теперь и не знаю, как оно там, моё дерево. Я ведь очень давно, триста лет или все четыреста, не была в городке. Но все годы, встречая где-нибудь канадские клёны, вспоминала тот. И магия не ослабевала.

   Многое изменилось с того времени. Климат и в самом деле потеплел, что ли? Если однажды в Новосибирске упали мне под ноги, бросились в глаза очень знакомые и милые широкие листья. Те самые. Только мой клён был до неба и выше, а этот - почти куст. Насколько хватило климата, настолько и вырос. 

   Не моё дерево, и всё-таки моё. И букетик тех самых листьев я немедленно забрала домой - сушить. Я ведь раньше никогда не видела, какими они бывают в октябре.

Утиное содержание

   Мощно и непринуждённо перебирая под водой лапами, утки на всякий случай отошли от берега подальше. Слаженно двинулись утки прочь. Чтобы никто не догадался, в какой именно из них таится яйцо с кощеевой смертью. А в какой - не менее весомо - расположился писатель Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Таково для меня испокон веков утиное содержание.

   Кощей пугал не очень. Потому что был предсказуем в своих действиях и однообразен: похищал Василис и зачем-то хотел на них жениться. В его облике - золотая тяжёлая цепь на чахлой груди, на лысой голове хищная зубчатая корона, на пальцах перстни в виде черепов, испепеляющий взгляд - решительно во всём кощеевом облике было всегда что-то комическое, карикатурное. Таких всегда побеждают, несмотря на бессмертие. А Василису забирают себе.

   Именно так всегда и случалось, а потому - нет, не страшно. Другое дело Мамин-Сибиряк. Не страхом, а какой-то тяжёлой, серой, как шейка, тоской веяло от его рассказа, который обязательно входил в программу по литературе для начальной школы. Была невыносима история про то, как беспомощную утку со сломанным крылом родственники бросили зимовать одну. Читай: на верную гибель.  Ведь озеро с каждым днём всё больше замерзало, а лиса приходила на край полыньи каждый день, караулила, примерялась. И сердце леденело как озеро. Сжималось.

   Потом всё закончилось хорошо. Старик Акинтич забрал Серую Шейку зимовать к себе в тёплую избу. Но ликования не было. Нет, не было. Не было ясности и торжества, как после победы над Кощеем. Была смутная печаль, как почти во всех историях про настоящую жизнь, не сказочную. То, что невозможно и не нужно объяснять словами.

   У меня и набор игрушечных фигурок был: старик с ружьём и в ушанке, снять которую было нельзя, а хотелось; красная тягучая лиса, маленькая уточка и белый зайка-любимец. Но я никогда не играла в "Серую Шейку", присоединяла зверей к другим игрушечным компаниям, а старик обычно простаивал. Вроде как никто и не улетал, и не бросал.

   Потом все они потерялись в переезде. Или их отдали кому-то младшему. Но до сих пор внутри любой встречной утки нет-нет да и шевельнётся кощеева игла, а игла другая кольнёт прямо в душу. Хоть я и знаю точно, что эти-то, с мощными лапами, совсем скоро благополучно улетят в те края, которые теплее наших. И вернутся весной, и всегда так будет. Об этом даже и писать не стоит.

Мир за спиной

   И вот осенью, когда мысли должны усиленно проситься к перу, а перо к бумаге, когда слова должны течь особенно свободно, повстречалась мне песня эвелнов. Малый северный народ, сродни эвенкам. Не сама то есть песня, а её перевод в книге В. Серкина "Хохот Шамана". Под примерным названием "Мир за спиной".

Как только отвернусь,

За спиной происходит странное:

Все предметы меняют очертание и характер,

Мир становится другим.

Только настоящие люди остаются людьми,

А ненастоящие меняются, как вещи.

Как бы быстро ни обернулся,

Они успевают раньше.

Что происходит с миром,

Когда его не видит настоящий человек?

Есть ли горы, море? Это может быть опасно.

Очень интересно узнать.

   Долго не могла я уйти с этой страницы. Как будто удалось обернуться очень быстро и увидеть себя настоящую. Ведь так всё и было.

   В детстве я была убеждена в том, что за моей спиной происходит что-то недоступное. Творится какой-то другой, отличный от нашего, мир. Населённый не обязательно дружелюбными существами. Впрочем, и не враждебными. А такими примерно, как инопланетяне-наблюдатели. Ничего плохого они нам не сделают, но и на помощь в случае чего не придут. Они не вмешиваются, и от этого ещё страшнее. Особенно если на улице уже стемнело, а дома никого нет. И свет горит везде, где только можно, но от этого не легче. Я знаю, я боюсь спиной. И когда уверенность достигает предела, резко оборачиваюсь...

   Ну, конечно. Они опять успели. Притворились домом. Моими вещами, игрушками, героями лучших книг, не обязательно со счастливым концом.

   Потом я выросла и поняла, что всё это придуманная воображением чепуха. А теперь опять оказывается, что это правда - насчёт мира за спиной. Вот и эвелны заметили.

   Про песни малых и северных есть распространённое мнение, что они сложены по принципу "что вижу, о том пою". И вроде как это признак примитивного искусства. То ли дело ветвистые метафоры, глубинные слои текста, интертекстуальные связи, заумь, которой посвящены учёные тома... У всех своё видение. И уже непонятно, что это такое: просто видеть.

   Я долго не могла уйти с той страницы. Столько всего написанного за моей спиной - целый мир. Только вот есть ли там настоящее, которое не меняется? Или оно всего лишь успевает раньше? Очень интересно узнать.