Клю-клю

   Подруга спросила, какой рассказ прочитать ей вслух для портфолио. Кого бы рассказ.

А я знаю: в любой непонятной ситуации можно с любого места читать Юрия Коваля. Нужно его читать.

И вдруг оказалось, что с таким писателем подруга моя не знакома!

   Меня поразило громом и молнией. Но в то же время я почувствовала себя великим просветителем. Как будто человек не знал, что хлеб - это хлеб, а я его научила: вот хлеб. Моя карма пополнилась в тот день настоящим, большим и добрым делом.

   Когда я говорю про Юрия Коваля, мне хочется, чтобы все видели. Чтобы чувствовали и понимали по правде: вот гений. Вот гений как хлеб.

"На Птичьем рынке за три рубля купил я себе клеста.

Это был клёст-сосновик, с перьями кирпичного и клюквенного цвета, с клювом, скрещённым, как два кривых костяных ножа.

Лапы у него были белые — значит, сидел он в клетке давно. Таких птиц называют «сиделый».

— Сиделый, сиделый, — уверял меня продавец. — С весны сидит.

А сейчас была уже холодная осень. Над Птичьим рынком стелился морозный пар и пахло керосином. Это продавцы тропических рыбок обогревали аквариумы и банки керосиновыми лампами."

Нужно, чтобы все видели это лесное, похожее на стук птичьего сердца "клю-клю", не случайно залетевшее в прозу из поэзии. Чтобы слышали сухое потрескивание многочисленной буквы К, похожее на перещёлк семечек.

"Дома я поставил клетку на окно, чтоб клёст мог поглядеть на улицу, на мокрые крыши сокольнических домов и серые стены мельничного комбината имени Цюрупы."

Чтобы клёст мог поглядеть на улицу... Так была описана вся жизнь человека и птицы. И моя жизнь тоже.

Как-то раз в журнале "Мурзилка" или "Весёлые картинки" было показано оригами: как из бумажного листа сложить птицу. И мы с братом её сложили. Птица получилась довольно носатая, и к неё сразу как-то приклеилось имя Клю-клю. Потом я пририсовала Клю-клю два глаза и попыталась ввести её в круг наших игрушек. Но всё было не то, фальшиво. Такие вещи очень чувствуются в пять и шесть лет.

 Клю-клю вообще никак не сочеталась с моей любимой маленькой компанией. С разноцветными фигурками из очень твёрдой пластмассы: синий слон, красная утка, жёлтая и очень милая овечка, кто-то ещё... Тонкая работа. Все персонажи  размером не больше спичечного коробка. Я даже не знаю, откуда такие игрушки могли взяться, но точно не из магазина. Такие игрушки рисует воображение, такие игрушки снятся, а потом однажды становятся явью.

А Клю-клю была совсем из другого мира. Она была сложена по правилам, и выражение её носатого лица было чужим. Я не хотела. Почему-то не приходило в голову, что из Клю-клю можно снова сделать клетчатый тетрадный лист, вернуть всё, как было.

Но ничего и никогда нельзя вернуть. И я решила: а пусть-ка улетит Клю-клю на юг, в тёплые края. И как-нибудь там насовсем останется. Удивительно сложные чувства может испытывать человек в пять или шесть лет. Потом, к сожалению, это проходит. Одновременно мне было жалко Клю-клю, пусть у неё всё будет хорошо в личной жизни. Только где-нибудь там, далеко...

И вот Клю-клю улетела. Я стала играть, как прежде, слоном и овечкой. А журнал потом потерялся.

Но странные сближения бывают в мире, где ничего и никогда невозможно повторить.

"Когда я выучил этюд и стал играть его получше, Клюквин успокоился. Он пел теперь тише, приноравливаясь к гитаре.

До этого мне казалось, что клёст поёт бестолково и только мешает, но, прислушавшись, я понял, что Капитан Клюквин украшает мою игру таинственными, хвойными, лесными звуками.

Конечно, выглядело всё это не так уж прекрасно — корявая игра на гитаре сопровождалась кривоносым пением, но я пришёл в восторг и мечтал уже выступить с Капитаном в Центральном доме детей железнодорожников."

Это была тоже история о том, как человек расстался с птицей. И Капитан Клюквин сидит сейчас где-то по ту сторону клетки, как сидит Клю-клю на своём вечном, безвозвратном юге.

А вспомнила я всё это про себя, потому что хлеб - это хлеб. А Юрий Коваль - гений.

Ничего не опасаясь

   Вовсе не опасаясь,а, напротив, всячески желая заполучить, я забрасывала сети в море "Озона", в раздел "букинистика". Я снова и снова надеялась выловить эту чёрную книгу с двумя симметрично раскрашенными лысыми и усатыми на обложке. При том, что все до единого рассказы из этого сборника, а также повесть "Самая лёгкая лодка в мире" есть у меня в других изданиях. Я знаю их наизусть, с любого места и в любое время. Они написаны в основном теми же простыми, понятными словами, которые и теперь в обиходе. А получился узор, который никогда не надоедает рассматривать.

   "Алёна ворча отошла от печки, отсыпала из пачки соли - не на засол, на пропитание. Положила кулёк на стол. Сумасшедший схватил соль и сунул за пазуху."

   Я забрасывала и забрасывала невод, ловила чёрную книгу, написанную простыми словами. И невод приходил с тиной и травой морскою: чёрную книгу неизменно уводил кто-то более расторопный; она исчезала, не успев появиться. Но вот, наконец, повезло. На "Озон" пришла целая команда лысых и усатых, и я выбрала свой экземпляр.

   Издание 1993 года, с рисунками автора. Ещё прижизненное... Я сразу узнала и вход в метро "Красные ворота", и дом. То самое место. Когда-то я увидела его в фильме "Монолог; он даже не документальный, а просто хроника одного дня. Качества 1991 года, но сейчас это не имеет значения. А важно то, что на этих драгоценных кадрах  выходит из метро в неприютную, январскую Москву настоящий Юрий Коваль. На нём тяжёлая даже на вид куртка, толстый вязаный свитер, у него непокрытые седые волосы.  А вокруг бесконечно безрадостно, время наполнено серым небом, километрами уличной торговли и сосредоточенными только на своём людьми. Они проходили мимо и даже не подозревали, что они счастливые - видят живого Коваля. И очень несчастные, потому что они не знали, что это Коваль, и уходили в разные свои серые стороны. Они просто не знали.

   А Коваль показал тогда свой дом и двор. И я бы даже вернулась в ту страшную Москву, в тот день. Чтобы набраться решимости, подойти, задать важный вопрос: "А скажите, Юрий Иосифович, вот у вас там старуха в поезде говорит, что нужно опасаться лысых и усатых, потому что они распространяют волну. А можно ли её нейтрализовать какой-нибудь ответной волной?"

   И он бы что-нибудь бы мне да ответил. Но я попала в тот район Москвы, когда в нём невозможно было уже встретить Юрия Коваля. И подворотня его дома была добросовестно забрана очень надёжной решёткой. Прошёл значительный кусок времени, и очень возможно, что лысые и усатые потеряли свою силу, и теперь на людей действуют совсем другие опасные волны.

   Но зато я купила в разделе "букинистика" книгу, похожую на подлинный день у Красных ворот очень далёкого года. В недрах которого ещё плавали настоящие, глубоководные, мудрые рыбы. С которыми очень хотелось найти общий язык. Или общее молчание.

Время компота

   Хотела бы я сама хоть раз в жизни придумать такие меткое и объёмное сочетание слов, как "время компота". Может,ещё  и придумаю. А пока обращусь за тем, что чувствую,к неизменному Ковалю.

   "Вернувшись в дом,он молча уселся за стол и принялся доедать гусиное блюдо. Все напряжённо молчали, ожидая, что скажет Мастер.

Откашлявшись, Мастер сказал:

 - Время компота!

   И только когда выкатили бочку компота,когда всякому были выданы и груша сморщенная, и черносливина, и яблочко, и виноградье, и мирабель, Мастер ободряюще поглядел на меня..."

   Едала я и груши сморщенные, и черносливину, и яблочко, и виноградье в виде изюма. Вот про мирабель так уверенно не скажу. Зато конопатые двустворчатые абрикосы выкатывали вместе с компотом обязательно. Выкатывали если не бочками, то непременно кастрюлями, а то и трёхлитровыми банками. Последнее было особенно желанно в настоящие ноябрьские холода, когда стирались все краски мира и каждый день заполнялся преимущественно снегом - по горизонтали и по вертикали.

   Вот что такое настоящее время настоящего компота! И начнём мы эту песню с вишнёвого. И да не устоит никто. 

   И начнём мы с разглядывания ровного красного мира, на дне которого прилегли толстым подвижным слоем наши скромные сибирские вишни. Как-то они собираются с силами и вызревают хоть к началу августа, и наливаются как могут. И даже привлекают воробьёв. И воробьи немножко обманываются. Они-то думали, что здесь будет сладко, как твердит молва, как записано в древней воробьиной книге: вишня есть плод упоительный. И, конечно, никто не читает примечание мелкими буквами: сибирская вишня есть исключительно компот. Но и воробьи в наших краях неприхотливы.

   Ну, а мы-то не воробьи. Мы читаем всё, в том числе и мелкие буквы. Мы дождёмся и первых холодов, и первого компота. Кто бы мог подумать, что из таких невзрачных, поздних, медленно вызревающих плодов получится целый мир, в котором будет всё: и наше солнце на вес золота, и голоса птиц, и жизнь деревьев, и медведь, который уснул, и кабан, который вышел к людям, и кто-то таинственный внутри меня, который не выйдет никуда и ни за что. Только попросит ещё одну порцию.

   А потом съедим и вишни. Белёсые, вялые. Они отдали нам всё, что могли. Спасибо вам, вишни, за целый мир с косточкой внутри.

Не средство, а мечта

   Этим летом сбылась моя многолетняя мечта: лодка. Покататься на лодке. Всякий раз, перечитывая Коваля и других, я понимала, о чём они толкуют. Не просто тихое скольжение по воде, упругое сопротивление весла, присевшая на борт стрекоза... Лодка - это отдельный мир, одновременно трепетный и надёжный. Переселение в душу того первого человека, любопытство которого однажды победило страх. И он открыл реку как дорогу. Пережил реку как путь.

   Что-то есть в лодке такое, совсем особенное. Я это чувствовала и в детстве, ещё на берегу. Когда смотритель старенькой лодочной станции выбирал неторопливо наименее рассохшийся и протекающий экземпляр. Вручал пару вёсел, как знак высокого доверия, гремел цепью. Приближался и очень волновал момент предстоящего зыбкого перехода. Вот только что мои ноги в сандалиях стояли на ровной и твёрдой земле, и вот уже покачивается под ними закруглённое дно. Скорее добраться до скамейки, перебирая по борту руками! Тёплой, деревянной. Речная вода пахнет сильно, как праздник, а день вокруг очень солнечный, и плыть мы будем по нему очень долго.

   И можно будет сорвать самую дальнюю кувшинку, о которой так мечталось на берегу. Упругий стебель натянется как толстая подводная струна, и опять проиграет, оборвётся где-то у самого дна. Я сделаю из него длиннющие бусы, как папуас. И, конечно, намного интереснее смотреть отсюда, из лодки, на женщин, полоскающих с деревянных мостков бельё. Как тысячу лет назад, проплывать мимо. Да и неважно, какой в мире год, ведь так было и будет всегда: вода и солнце, и съеденная на завтрак ватрушка, и родители, которые собираются вечером в парк праздновать какой-то там день молодёжи. 

   Так прошли века и наступила новая эра. А лодка так и не стала средством передвижения, она превратилась в мечту. Я могла забыть лет на триста о том, что мечтаю о лодке, и всё-таки не переставала помнить. И вдруг узнала в деревне летом, что прямо вот здесь, в подполе, у меня под ногами, лежит нормальная надувная лодка - бери и плыви, озеро рядом. И тогда я поняла, что хотя бы некоторые мечты сбываются. Пусть не та река, и совсем не тот путь, и не та ветхая лодка, но Вселенная ведь не стол заказов, и чересчур капризных клиентов недолюбливает.

"АУА Монохроники"

   Только двум авторам отведены в домашней моей библиотеке индивидуальные полки: 1. Пушкин (и всё о нём, в жизни не перечитать); 2. Юрий Коваль (попробуй выловить новую крупицу).

   Но я выловила! Закинула в книжное море невод, и пришёл невод с золотой рыбкой под названием "АУА Монохроники" (путевые заметки, лирические зарисовки, воспоминания, стихи, рисунки, фотографии). Не хочу быть владычицей морскою, хочу немедленно читать Коваля и очнуться, когда будет перевёрнута последняя страница. А на странице первой там сразу есть пояснение:

"Впервые, давным-давно,я услышал это слово от девочки, которая обожглась и вскрикнула внезапно:
 - Ауа!
Размышляя об этом слове, я спросил у некоторого приятеля:
 - Что такое "АУА"?
 - Агентство Улетающих Арбузов, - ответил тот.
Возможно, возможно.
Возможно,в этом слове есть и крик заблудившегося, и ответ успокаивающий,и плач ребёнка,и возглас боли,и даже Агентство Улетающих Арбузов.А может,нет ничего, так - белиберда,пустяк.
 - А? - я вас спрашиваю.
 - У! -отвечаете вы.
 - А... - успокаиваюсь я.
А что такое,на ваш взгляд,жизнь человека?
По-моему, АУА - и привет."

   Вот и вся его жизнь - служение божественной прозе, которая легко и свободно перетекает в живопись и поэзию.

   "Ир -так называется ручей, впадающий в Нерль. Ир и Нерль. Ир зимою не замерзает. Говорят, рыбен ручей Ир."

   "Мы отошли от Пёхоти, и за нами увязался кобелишко. Он радостно подпрыгивал к рюкзаку, в котором покоился заяц."

За колбой

   Приехали в деревню всего на три дня, а там известие: в тайге появилась первая колба, так что в заветное место можно уже и съездить.

   Колба - сибирское название черемши. Ещё говорят: медвежий лук. Как раз в конце апреля-начале мая медведи восстают из своих берлог, их желудки пусты и тоскливы, и очень показана им витаминная зелень, свежая и яркая на вкус. Она и людям не помешает. Поэтому было решено ехать за колбой, вооружившись острыми ножами. Экипировка майско-таёжная: куртки, шапки, резиновые сапоги с шерстяными носками. А ещё я очень сильно не пожалела, что намотала на шею толстый вязаный шарф.

   Были, были сначала и наивные мысли: днём-то, мол, потеплеет, я всё лишнее сразу сброшу и пойду по солнечному, наполненному колбой лесу свободно и легко. Гоните прочь от себя такие мысли! Гоните сразу. Ибо сказано и доказано многими поколениями собирателей колбы: сапоги с шерстяными носками. Точка. Свитер второй дадут - берите свитер. Каким бы ни был размер, он ваш.

   ...Уже закончились все деревни, а мы всё ехали и ехали. Необъятный мир, состоящий из гор и хвои. В сухой прошлогодней траве лежало одинокое орудие труда: трёхметровая деревянная колотушка - такими бьют кедровые шишки. Потом позади осталось и орудие. Потянулись километры и километры тайги. На обочинах то снег, то сиреневые цветы. Так можно ехать целую вечность, и всё будет вокруг тайга, величественная и бесстрастная. Вот уж кому безразличен весь род людской.

В листобой

   Ветер такой, что на нём можно лежать. Или просто опереться и стоять под углом к земле. Вслед за Юрием Ковалем я называю такой ветер: листобой. Он и правда бьёт, и листья сразу и везде; и как они все раньше помещались на деревьях - неизвестно. Просто пятое измерение какое-то.

   Когда в мире царит листобой, о Ковале хочется думать особенно сильно. Не знаю я, хорошо или плохо, что в таком большом и вездесущем интернете так мало Коваля. Почти ничего. Тем ценнее снятый Юлием Чернятиным в 1991 году, расплывчатый от времени, очень неспешный "Монолог".

   Смотреть этот фильм грустно. Угрюмая позднеянварская Москва, серые неприкаянные люди. Все они, до единого, проходят мимо, не замечая, что прямо вот тут, рядом - Коваль. И можно подойти, спросить у него... Что? Хоть что-нибудь. Впрочем, в лицо его тогда мало кто знал. И сейчас мало кто знает. Как-то он всегда отдельно, как тот язь-рыба трепетная, и сам говорил, чувствовал, что не вписывается.

   У него была в том году мастерская на Яузе -  пятая по счёту. Но и оттуда вот-вот должны были выселить. А на потолке фриз написал, руками не вынесешь. "Ты его поснимай, - говорил Коваль своему оператору, -  пусть хоть так останется, а то ведь, когда придут, всё здесь разломают". Несколько раз напомнил: сними. Это было в 1991 году. Но Коваль ещё здесь. И нечто ковалиное тоже.

                                    Осенняя россыпь мозаик
                                    Гоняет над Яузой лист.
                                    Вначале я только прозаик,
                                    И только потом гитарист.

                                    И в литературном обозе
                                    Мне местом пора дорожить
                                    И думать о прозе, изысканной прозе,
                                    Божественной прозе служить.

...Выйти на улицу, опереться на листобой. И тоже думать. И служить как получится.

Как мне дороги...

   Небо похоже на картину Айвазовского, только без корабля. Так же хочется просто его смотреть, не задумываясь, как это сделано. Есть, и всё. Настроение сегодня грозное, величественное. Будет шторм. А я постою на крыльце, как на берегу, кутаясь в большую местную куртку, такого же грозного цвета. В капюшоне, чтобы ветром не унесло волоса, руками в рукавах, ногами в гусиных пупырышках.

   Вот по садовой дорожке идёт к дому Игорян. Идёт в трусах, из бани, а сам цвета утренней зари. Этим летом он выучил русское народное выражение "поддать пару". Суровое мужское выражение, которое нужно применить на практике всегда и непременно, даже если от жара плавится смола на брёвнах, и невозможно держать открытыми глаза. Это ничего не значит, всё равно нужно героически "поддать", не зря ведь красуется на голове наполеоновская треуголка с надписью "В бане генералов нет".

 - Сначала было скучно, холодно, - говорит Игорян. - Я поддавал пару три раза!

   В зачитанном и заслушанном до дыр "Чистом Доре" Юрия Коваля любимый рассказ у него "По-чёрному".

"Зачерпнув ковшиком из котла, дядя Зуй кидал немного воды на камни – и с треском срывался с камней хрустящий колючий пар, и тут уж я выползал в предбанник.

Постанывая, жалуясь на холод, наконец и дядя Зуй выходил в предбанник, скидывал шинель.

– Давай подышим, – говорил он, и мы высовывали головы из бани на улицу, дышали и глядели на улицы Чистого Дора, а прохожие глядели на нас и кричали:

– Упустили или нет?

– Еще бы маленько, и упустили, – объяснял дядя Зуй."

   Невесомый белый пар валит от Игоряна, стоит над плечами туманом. А я на крыльце в большой местной куртке, с гусиными ногами. Как мне дороги эти летние сибирские вечера... Только были бы они чуть теплее, совсем чуть, без резкого переключения из жара в холод. Плавные чтобы такие были вечера, не мятные, а клубничные. Чтоб дружнее росли в доброй к плодам земли тьме, росли тайно и неуклонно нежные и колючие огурцы, а на пруду бесперебойно и жизнерадостно выли лягушки.

   Было бы так, поддать бы пару... Но мы просто молчим в темноту. И даже когда мы спим, над нашей землёй летит лето - всегда холодное наполовину. Но так уж оно сделано. Есть, и всё.

"Народ беседует о рыбе..."

   Попалось стихотворение Маршака, которого я раньше не читала и не слышала. Как будто сделала открытие; изобрела простую и значимую вещь, без которой человеческая цивилизация была бы неполной: ложку, колесо или гвоздь. Вот и Маршак такой же. Трудно представить время, когда его стихов не существовало на свете. Время без колеса. И я думала, что знаю всё. Но нет, попалось.

О том, как хороша природа,
Не часто говорит народ
Под этой синью небосвода,
Над этой бледной синью вод.

Не о закате, не о зыби,
Что серебрится вдалеке,-
Народ беседует о рыбе,
О сплаве леса по реке.

Но, глядя с берега крутого
На розовеющую гладь,
Порой одно он скажет слово,
И это слово - "Благодать!"

   "Народ беседует о рыбе" - что за строчка... Вот бы хоть одну подобную когда-нибудь написать. Игорян тоже немедленно обратил на неё внимание.

 - Юрия Коваля напомнило, - сказал он.

   Да, правда. И я тоже сразу про Коваля подумала. "Завёрнутая в крафт, натёртая крупной жёлтой солью, в рюкзаке моём лежала нельма." Много, много у Коваля про рыбу, почти всё. И про благодать. Без него тоже как без колеса. Видишь, какие они с Маршаком разные, а как похожи. Годы и годы могут уйти на то, чтобы это заметить. Или не заметить.

"Серебряный герб"

   Нет, не растаяли. Не могут они растаять, но матовой дымкой подёрнулись те времена, когда я читала - бодро,и, по возможности, выразительно, снова и снова. Снова и снова: "Засмеялися кастрюли, самовару подмигнули: "Ну, Федора, так и быть, рады мы тебя простить!" А также другие русские дошкольные мантры.

   Сначала читала дочке. Она вообще любила стихи - до затёртых, выпадающих из переплёта страниц, и уже в два-три года знала наизусть целые книги. А если вдруг попадался в руки том незнакомый и без картинок (например, "Апчехов"), то содержание моментально придумывалось на ходу, благо все мелодии и ритмы в голове сидели крепко - хоть ямб, хоть хорей, хоть заунывный дактиль: "Лялечка лезет на дерево, куклу прижала к груди. Бедная, бедная Лялечка! Что это там впереди?" Часами могло продолжаться. Без преувеличения - часами. Страниц в "Апчехове" много, а томов в подписном издании двенадцать.

   Сын стихов не любил. Но как же не послушать про летающие простыни? Обязательно надо послушать, ещё раз, и снова. (Что подсыпано в те строчки, может ли кто-то мне сказать? Какой магический порошок?) А потом просмотреть дыру в мультфильме с маленьким и косматым персонажем, который застенчиво спрашивает:"Я кровожадный? Я беспощадный? Я злой разбойник Бармалей?.."

   Пройдёт ещё столько же лет, всего лишь столько же, и мальчик, с которым помещаемся пока в одном кресле, будет выше меня на две головы, с размером ноги глубоко за сорок. Но пока ещё есть время, самое время прочитать "Серебряный герб". Ну да, тот же самый Корней Иванович.

   "Зуев высыпал из ранца полдюжины мелких иконок — медных, жестяных, деревянных, бумажных, - разложил их перед собою на парте и стал деловито целовать их подряд, боясь пропустить хоть одну: как бы она не обиделась и не сделала ему какой-нибудь гадости."

   Так и надо. Брать читателя в плен с первой фразы. Чтобы он умолял: дальше.

Пасмур

   Хорошее, точное слово придумал (вернее, услышал) однажды писатель Юрий Коваль - пасмур. Впервые он употребил его в разговоре с рыжим котом из рассказа "Солнечное пятно". Каждый день котяро ложился в кусок солнца на полу и думал, что это норма жизни, как и ночная его охота. "Просыпаясь иногда ночью, я слышал в палисаднике треск сирени, мягкие тёмные прыжки, кошачьи вздохи."

Но вот однажды пошёл дождь. Может быть, даже наступила осень.

"Однажды он не нашёл на полу солнечного пятна. Весьма недовольно поглядел на меня.
- Помилуйте, батенька, - сказал я. - Дождь на дворе. Пасмур. Откуда же взяться солнечному пятну? Переждём, лезьте на печку.

 Кот вслушивался в мои слова, но не желал понять и постукивал когтями в пол, требуя пятна.

- Не могу, - разводил я руками. - Не в силах... Пасмур!

 Неожиданное слово подействовало. Кот перестал метаться в поисках пятна, глянул мне в глаза.
"И у вас пасмур? - задумался он. - Нехорошо". Изумруд и лазурь потускнели в его глазах. Не прощаясь, кот вышел."

   За одно это слово - спасибо писателю Юрию Ковалю! Только не знал он, не мог знать, как будет метаться потом человечество и стучать когтями, требуя солнечного пятна, в котором бы развалиться беззаботно и дремать после охоты. Закрыть глаза, и всё равно быть в центре событий. Но что же делать, если наступил пасмур? Если пасмур прямо с утра. Настолько пасмур, что если бы сейчас предложили мне на печку, я бы не задумывалась и тут же залезла, подвинув жбан с квашнёй, пучки целебных трав. Потеснив Емелю и бабу Ягу. А там переждём.

Мир, полный материала

   В старом, заброшенном песчаном карьере нашёл Игорян рабочий когда-то инструмент. Пролежал он в земле, судя по ржавому налёту, лет тридцать или триста. Инструмент без возраста. Может быть, даже штучный экземпляр. Железяка, будто из рассказа Юрия Коваля.
   Так же вручную плющил её кузнец, выносил студить прямо к реке, и река шипела. Преклонные и придонные рыбы шли в тёплую ванну лечить застарелый свой радикулит, греть натруженные плавники. Их обгоняли, резвясь, рыбьи дети. Новая железяка блестела в руках мастера, как на века сработанная чешуя...
   Здесь вообще много Коваля, особенно по вечерам. Неторопливо зреет большой, в половину огорода, картофельный смысл. Уже такие попадаются смысловые единицы, что хоть новую кулинарную книгу сочиняй. А можно и так, по-древнему - посыпав солью и укропом. С малосольным огурцом, в котором чувствуется близость северных озёр и влияние девятнадцатого века.
   Невозможно и без бани, у которой от нестерпимого жара плавится на брёвнах смола. И ничего уже нельзя сделать, только выставить в маленькое оконце свою голову да и смотреть на закат. Спасать голову мыслью про то, как выловила утром в бассейне кузнечика. Думала - всё, а он как прыгнет! И полёт его был нормальный.
   В местной газете здесь работают только писатели. "Что делать, если муравьи одолели? Самый простой метод: нагреть воды, когда всё семейство будет в сборе, полить гнездо кипятком и прикрыть. Ветки, поражённые чёрно-зелёной тлёй, опрыскивать настоями трав: чистотела, пижмы, тысячелистника. Ведь тля не любит различные горечи".
   Да кто же их любит, горечи-то эти?

Ещё ценнее

   Мы получили ценную, ценнейшую бандероль. С обратным адресом: Москва, от Юлии Юрьевны Коваль. Распечатать не терпелось, но я взяла себя в руки и дождалась, когда придёт Игорян. Ведь это его победа, его подарочный авторский экземпляр.
   Теперь Юрий Коваль будет нам ещё ценнее, а это издание "Чистого Дора" самым любимым.

   Игорян быстро нашёл рассказ "Фиолетовая птица" и свой рисунок - тот самый, который сначала вышел в финал конкурса "Звёзды Ориона", а потом и попал в число призёров, работами которых была проиллюстрирована эта чудесная, очень живая и тёплая книга.

...горьку ягоду я одна

   Читаем с Игоряном опять Юрия Коваля: "В деревне гоготали гусаки, из мешков сдержанно им отвечали. Было воскресенье, из-за сарая доносилась песня:
                                               Сладку ягоду ели вместе,
                                               Горьку ягоду я одна."
  А почему она ела горькую ягоду одна? А зачем? А какая горькая? Ядовитая? Волчья? А как она её ела и не отравилась? Можно ведь было выбросить горькую ягоду, почему она не выбросила? Наверное, больше никто не захотел с ней есть горькую.
   Вот как объяснить, что одна и та же ягода может быть и сладкой и горькой? Что ключевое слово здесь "вместе" - неуловимое, тонкое "вместе", такое естественное, когда о нём не задумываешься, и оно как воздух - везде. А когда воздуха нет, приходится дышать не лёгкими, а тяжёлыми. Только своими собственными тяжёлыми. И ягоду есть.
   Моей, конечно, главной ягодой всегда была клубника-виктория. Такая громадная, что её нужно кусать по частям. Приникшая всей богатырской тяжестью к сырой своей матери-земле в такой глубокой и тайной тени, что вообще непонятно, как ей там удалось покраснеть. Но мир был вместе со мной и полон чудес. В мире и клён был до неба, и сахар колот, и что-то вечно зрело для меня в самой густой тени.
   В маленький бабушкин город мы приезжали ночью. Наш древний плацкартный поезд медленно продирался через густой лиственный лес прямо навстречу счастью. Июньские ночи неглубоки, я знала, что очень скоро настанет утро, и я увижу всеми своими глазами мёртвый тополь с единственной живой веткой, и размытый дождём золотой песок, усеянный драгоценными белыми камушками, и самую сладкую в мире ягоду, у которой один бок будет ещё белый, но это совершенно всё равно.
   Я буду сначала смотреть с настоящей радостью, настоящим удивлением и настоящим нетерпением на свою первую ягоду в это первое утро. И весь мир будет вместе со мной - преданный, умный, вечный. Я помню все его звуки и запахи - и как страшно было смотреть в глубокий студёный колодец, и какие огромные ватрушки из "Кулинарии", и как высоко и прочно стоит на горе дом под красной железной крышей...
   И как мучительно не хотелось уезжать, когда приходил неизбежный срок. Кажется, больше никогда в жизни не испытывала я такой свинцовой, молчаливой и безнадёжной тоски - когда выпиваешь напоследок кружку компота из зелёного крыжовника, который в компоте побледнел и стал цветом похож на моё платье; кружку нахального и свободного компота напоследок, и вот уж пора на вокзал. И снова пойдут за окном леса - в другую, противную сторону. И мой мир будет потихоньку отставать, он будет покидать меня так, как будто совсем ничего в нём не осталось, ничего совсем. И домой я уже приеду одна, без мира. И потом ещё какое-то время он не решится ко мне подойти.

"Звёзды Ориона"

   "Звёзды Ориона" - конкурс детских иллюстраций к произведениям Юрия Коваля. Когда я случайно узнала про него, тут же предложила Игоряну поучаствовать. Рисует Игорян не очень часто, но зато очень выразительно. А тут тем более Коваль. Любимый Коваль. Игорян согласился.
   Тема нынешнего сезона: "Чистый Дор". У нас он зачитан не меньше "Васи Куролесова" и "Недопёска". Рисунок, на котором герой рассказа "Фиолетовая птица" грозит поленом вспорхнувшей на берёзу раскрашенной дядизуевой курице, получил большое одобрение художественной старшей сестры.
 - Композиция! - значительно сказала Эвелина. - Здесь грамотная композиция. Полоски на тельняшке гармонично перекликаются с берёзой. А Юрий Коваль-то похож. Вот прямо похож!
   И правда похож. И кепка... Полено тем, кто не читал, приходится объяснять, а Коваль похож. В курице я и не сомневалась. Лица животных всегда получались у Игоряна как живые. Но про композицию он ничего не знал, само получилось.
   Отправили. Работ на конкурс пришло много. Это очень хорошо, что дети читают и любят Юрия Коваля. Это настоящее спасение мира. И очень приятно было узнать, что рисунок Игоряна с рифмующейся берёзой и тельняшкой прошёл в финал. А работами победителей будет проиллюстрирована настоящая книга - настоящий "Чистый Дор". Это бы уж совсем было полное чудо. Но случаются ведь в жизни и чудеса.

Единственный свой бамбук

   Поразительная, ни на что не похожая книга Юрия Коваля, славно перечитывается в декабре. Перечитывается как плывётся - по самой медленной реке в мире. Хочется останавливаться после каждой фразы, переживать задумчивость и восторг. А когда случится пристать к берегу, выйти на него немножко другим человеком. Как будто даже лучше прежнего.
"Есть на свете такие люди, которые умеют убегать.
Сидят, сидят вместе со всеми за дружеским столом, едят, пьют, смеются – и вдруг вскакивают, хлопают дверью – и бегут!
За ними гонятся, кричат, извиняются, уговаривают, а они бегут, бегут, убегают. А потом уж падают в траву и плачут.
Мне такие люди не очень нравятся, но я, между прочим, и сам такой человек. Не знаю почему, но порой я и сам так вскакивал и убегал, прятался и плакал, а потом уж бежал дальше. Где бы я ни был, где бы ни жил, я в конце концов обязательно оттуда убегал, только скорость убега была разной - то помедленней, то побыстрей."
   Жанр? Я даже не знаю. Философская сказка с элементами реальности? Реальность с элементами сказки? Фантастическое путешествие? Все подходят определения, как подходит любому человеку мечта, одиночество, дорога, желание быть с кем-то по пути... Никакие последователи и преследователи не угонятся за Юрием Ковалем, как бы медленно ни уплывал он в туман.
   Одна из самых потрясающих в нашей литературе сцен любви и нелюбви, и полулюбви, и других древнейших человеческих чувств, плывёт и плывёт в самой лёгкой лодке в мире.

Первый последний лист

   Я никогда не убираю далеко на полку книгу Юрия Коваля - ту, в которой "Полынные сказки" и "Чистый дор": а вдруг неожиданно захочется почитать, в любое время года?
   Увидев на дереве первый красный лист, я вспомнила про точно такой же в книге, только последний, только кленовый.
"Всё лето провалялся в чулане ящик с красками, паутиной оброс.
Но когда наступила осень - вспыхнула по опушкам рябина и налился медью кленовый лист, - я этот ящик достал, закинул на плечо и побежал в лес.
На опушке остановился, глянул вокруг - и горячими показались гроздья рябин. Красный цвет бил в глаза. А дрозды, перелетавшие в рябинах, тоже казались тяжёлыми, красными.
Так я и стал рисовать: рябины и в них перелетают красные тяжёлые дрозды.
Но рисунок не заладился. Горел-полыхал осенний лес, багряные круги плыли перед глазами. Так было красно, будто выступила из земли кровь. А на рисунке всё оставалось бледным и сумрачным."
   Красного у нас ещё не так много, и без дроздов. И нет у меня ящика с красками, хоть бы даже и в паутине. И самый верный способ сохранить на память первый красный лист - навести на него камеру телефона - и... Нет, не выходит, не живо.
   В том рассказе Юрия Коваля участвует дядя Зуй - мой любимый персонаж. Настоящий природный человек, которому подвластен высший картофельный смысл, и кепка у него с карасями. У него в кармане имеется соль в тряпочке, на все случай жизни. Вдруг суп у хозяйки окажется несолёный, не говорить же ей об этом, не расстраивать; нужно взять щепотью и тихонько поправить дело.
   Дядя Зуй мне нравится, он очень хороший.

"Приключения Васи Куролесова"

   В детстве мне не очень нравился мультфильм про Васю Куролесова, потому что он детектив, а я не люблю - когда милиция залегла в кустах, и мелькают в руках ножики-пистолеты, и сопротивление бесполезно, потому что дом окружён; Рашпиль, Батон, взгляни, взгляни в глаза мои суровые... Это как-то всё больше для мальчиков.
   Я же не знала тогда, что это Юрий Коваль. И когда стала читать много лет спустя, оказалось, что это очень весёлая и смешная книга. Как-то больше для мальчиков, да. Но и я вижу - Коваля в каждой строчке, и это не столько детектив теперь, сколько праздник какой-то.
   "Вот это фамилия! - подумал Вася. - Болдырев! Как будто самовар в воду упал. Наверное, начальник!"

   Игорян хохотал и просил прочитать это место ещё раз. Я вспомнила, что капитана Болдырева в мультфильме озвучивал Юрий Яковлев, голосом металлическим и непримиримым, как он прекрасно умел. И остальные озвучивали лучше всех - как уже никогда не будет ни в каких мультфильмах.

В защиту гения

   Прочитала заметку в блоге известного человека - из тех, кого называют "творческой интеллигенцией". Или ещё их называют "творческой элитой" - за то, что самые талантливые, самые просвещённые, самые образованные.
   Творческая интеллигенция, как известно, довольно часто не может молчать. Полюбуйтесь, говорит она, что предлагают нынче первоклассникам в книге для внеклассного чтения. Это же срамота какая! Это не начало любовного романа сельской писательницы, не зачин эротического анекдота, как вы могли подумать, это... Что это, в самом деле?
   "Приехала к нам в деревню новая учительница. Марья Семёновна.
А у нас и старый учитель был - Алексей Степанович.
Вот новая учительница стала со старым дружить. Ходят вместе по деревне, со всеми здороваются.
Дружили так с неделю, а потом рассорились. Все ученики к Алексей Степанычу бегут, а Марья Семёновна стоит в сторонке.
К ней никто и не бежит - обидно.
Алексей Степанович говорит:
- Бегите-ко до Марьи Семёновны.
А ученики не бегут, жмутся к старому учителю. И, действительно, серьёзно так жмутся, прямо к бокам его прижимаются.
- Мы её пугаемся, - братья Моховы говорят. - Она бруснику моет."
   Это что же, букварь теперь такой, недоумевает известная личность. А где же мама мыла раму и Маша ела кашу? Если уж интеллигенция не смогла молчать, остановиться ей бывает непросто.
   И так почему-то всегда неловко, когда приходится думать про неглупого человека: лучше бы он промолчал.
   Комментарии в популярных блогах я не читаю никогда, нечего там читать. Но в этот раз стало интересно: неужели вообще никто не скажет? Насчёт эротического анекдота, сельской писательницы и того, что всё плохо. Но плохо не у первоклассников.