Кабачковая тишина

   Мы не успеваем жить за кабачками. Не угнаться людям никак за неистовой кабачковой прогрессией. Только что здесь лежали трое, а уже продолжен ряд, и прибыли молодые, и были оттеснены юными на край стола...

   Мы не можем не принять кабачков, когда их снова дарят. Мы не успеваем за кабачками. Чудо-юдо, у которого на месте срубленной головы тут же вырастали три новые, наши древние предки списали с кабачков, деже если знать его не знали, ведать не ведали. А предчувствие-то на что? Ясное видение? Круговое гадание яблоком по блюду?

   Сказано: придёт. Неминуемо явится однажды из своих заморских стран этот нежный овощной зверь. Ляжет и на сибирский стол длинными, неутомимыми, неиссякающими рядами.

   Уж так и эдак жарили молодых кружочками, добивались румяной корочки. Натирали для оладьев средних, кубиками резали в овощное рагу. Затевали и суп-пюре, размешивали в нём без остатка все сливки.

   Но снова и снова поднимались кабачки как на дрожжах. Последними тёплыми ночами росли на своих укромных грядках таинственно, как рыбы.

   Как за соломинку спасения хватались утомлённые кабачками люди за икру. Дружили в посуде с толстым дном овощи, томили на малом огне, погружали погружной блендер, любовались пышной солнечной массой. Раскладывали тёплую по небольшим культурным баночкам большой ложкой. Все пошли в дело, даже покрытые толстой шкурой возрастные. Всем нашлось место. Так наступила великая кабачковая тишина...

   Стал непривычно пуст стол. Прошлись по дачным огородам первые сентябрьские заморозки, остановили кабачковую лавину.

   Теперь - всем отдыхать. Резать свежий серый хлеб во всю ширину каравая. Поверх цельного ломтя положить шубу икры из первой банки. А потом ещё добавить ложку, и ещё - для самых преданных ценителей.

   Ведь истинный кабачок, даже если он икра, признаёт только размах. Как будто открыл закон неиссякаемости, и теперь она по правде есть на свете.

Недозрелое счастье

   Шов-шорох-крыжовник-капюшон...

Голова была плотно набита словами-исключениями. Они испарялись на солнце и медленно поднимались вверх. Пусть поживут на облаке, пока ягоды на колючих ветвях висят зримые, правильные.

   Ещё недозрелые, но ждать невыносимо. Да ведь самого главного мы уже дождались. Облако, на котором живут слова, прольётся на непокрытые головы Антоном Павловичем Чеховым. Крыжовник...

   Ах, как вкусно!

Было жёстко и кисло, да. Но счастье именно так и выглядит - недозрелым, с длинными тонкими царапинами на руках, которые стремились в самую шипастую гущу.

   Незрелым крыжовником был плотно набит карман летнего платья в горошек. И краткий, но сильный Чехов опять барабанил по крыше, подставленную оцинкованную ванну заполнял до краёв. Бултыхали в ней руками, полными крыжовника. И всё самое главное в жизни было уже постигнуто.

   Потом за нами приходил поезд, и Чехову с крыжовником было за ним не угнаться...

Я как будто ехала так долго, что вечно зелёный крыжовник успел созреть. И повидать на своём веку, и понять что-то очень простое и настоящее. Снова и снова проходило сквозь него медовое солнце. И Чехов молчал, будто его краткость тоже созрела, набралась мудрости столько, что превратилась в тишину.

   Ах, как вкусно!

Вот теперь по-настоящему. И даже царапины на руках получились идеально - тонкие и длинные.

   То, что совсем поспело, идёт следом за счастьем. Оно больше, чем счастье. Оно слаще, и приходит неминуемо. И мы не находим для него правильного слова, ещё не затвердили, не выучили наизусть.

   Знаем только, что это не счастье.

Счастье с нами уже было.

   И прошло, как лето.

Перелётные яблоки

   До тех пор, пока мир вращается вокруг своей оси, будет именно так: придёт в конце августа посылка, полная подлинных яблок. Не ошибётся ни разу, не заблудится в большом городе, не растеряется. Найдёт меня точно по адресу.

   Из тех прибудет она времён, когда деревья были настолько большими, что легко доставали до седьмого неба. Именно там, среди вечного лета, ветра и солнца, висели счастливые яблочные семейства, набирали силу и спелость.

   Набирали медленнее, чем катились дни. И я не знала тогда заветного слова яблочного, чтобы румянились поскорей, чтобы падали с неба сами. Пусть не в руки. Пусть в окрестную траву, с гулким ночным звуком, как будто прошёл здесь, пока все спали, осторожный и чуткий конь, тоже весь в яблоках, как подлинная родня всем спелым семействам.

   И мы хотим с ними! Мы найдём! Мы дождёмся своих яблок...

Все большие деревья давно уже стали великими, почти легендарными. Каждое яблочное древо помнит свои корни. Помнит, как сменялись поколения белых наливных, с первых дней сладкой коробовки и полосатого штрифеля. И, конечно, всем садом чтят они указавшего когда-то верную дорогу в пастилу и мармелад антоновского князя, от которого пошёл славный род антоновских, самых благородных яблочных кровей.

   В августе снова собьются в посылку и полетят, потянутся к моему порогу перелётные яблоки. Живые и усталые, и даже с побитыми боками - такой долгий проделали они путь. В такт с миром, который всё крутится, крутится, крутится вокруг своей оси...

В августовские гости

   Если август, то в гости хочется идти не с тортом. Не с коробкой затейливых пирожных. В августе в гости напрашивается сам собой крупнейший розовый виноград, и в тон ему гармонично - персики. Такие слабоокрашенные, что в руку каждый берёшь с осторожностью. Не повредить бы это акварельное покрытие, не измять ненароком трепетный бок. Не зря ведь окутала природа акварельного и трепетного тугой замшевой одеждой. Хотела защитить.

   Лежат персики на лотке рядами. Всякий плод в ячейке, как в отдельном жилище. Остановиться сложно, хороши все. Любого хоть сейчас бери в картину-шедевр мировой живописи. А уж в августовские гости бери подавно.

   Бери без промаха сорт "Чемпион". Тяжёлый и сочный, как само слово: персик. Слушай, как раскачиваются вместе с пакетом в такт походке замшевые "Чемпионы". Как теннисные мячи, которые выиграли самый большой турнир.

   Все мои доклады по ботанике имели одну лишь отметку: 5+. Моя команда выигрывала  ботанические викторины с колоссальным отрывом. Всё потому, что у меня была книга А. Смирнова "Вершки и корешки". Талантливо, ярко, с очень большой любовью было рассказано в ней обо всех плодах и злаках. Сразу и навсегда запомнилась поговорка племени горских долгожителей, потомков воинов Александра Македонского:

Коль перебраться ты откажешься

В неабрикосные края, 

Тебе сопутствовать откажется

Подруга верная твоя!

   За одно только вырубленное финиковое дерево, гласила книга, вавилонский царь Хаммурапи назначил штраф - 225 граммов серебра. И так не похоже было на наши школьные сочинение японского школьника на тему "Что вы знаете о банане?", приведённое в банановой главе: "Банан - фрукт необыкновенный! Он сконструирован в том же архитектурном стиле, что и уважаемые сосиски. Разница лишь в шкурке. У сосисок мы её съедаем, а с бананами этого делать не рекомендуется. Может быть, интересно ещё следующее. Банан во время еды мы держим концом вверх, а сосиску едим с тарелки. Банан сначала бывает зелёным, потом желтеет, а сосиска как была неопределённого цвета, вроде терьера, такой и остаётся. И наконец, оба конца сосиски связаны с соседними, в то время как почтенный банан только одним концом прикреплён к стеблю, другой же свободен. Зато они похожи друг на друга тем, что внутри нет ни семян, ни косточек".

   Персиковая глава, по сравнению с той же капустной, была краткая, но яркая. Она рассказала, что прежние времена, чтобы плоды не трескались и их не портили вредители, японцы каждую завязь заключали в мешочек, пропитанный парафином.

 - Чем вы так неторопливо и вдумчиво заняты, господин Ямомото?

 - О, я создаю бумажные мешочки для почтенных персиков, чтобы их не испортили уважаемые вредители. На рассвете мы пойдём заключать в них каждую завязь...

   Как абрикосовые горцы, дожил господин Ямомото до 120-ти лет. Он ни разу никуда не торопился, он не сорвал с ветки ни одного незрелого персика. И "Чемпионы" в пакете, с которыми иду в августовские гости, конечно, слышали от своих персиковых бабушек эту волшебную сказку.  

В своём стиле

   Бывают деревья, от которых неурожая не жди. Не знают они этого грустного слова. Такова местная наша яблоня. Но это не настоящее её имя, а творческий псевдоним. Ведь никак не угнаться по смыслу и стилю этим похожим на недоразумение и усмешку природы плодам за теми, которые первыми ассоциируются со словом "фрукт". Наливными, универсальными. Желанными и для живой жизни, и в натюрморт. А если случится попасть в сюжеты вечные, именно яблоня прикроет ветвями в решительный момент, спасёт от вороватых гусей-лебедей. Или превратит в мёртвую царевну, со счастливым исходом. Или поссорит всех - на бесконечную войну. 

   Человек, взявший в руки яблоко, становится яблочным весь - внутри и снаружи. От ладоней до самого сердца. Он быстро-быстро трёт яблоко о рукав или грудь своей детской летней одежды и смотрится в яблоко как в зеркало. И между ними пробегает искра яблочного электричества. Больше, чем любовь, гораздо больше. Настоящее, зрелое чувство. В неурожайный год - одиночество. В магазине - тоска по настоящему. Человек и сам не знает, как упорно и трудно ищет он в жизни своё яблоко.

   Ну, а те, что не знают неурожаев и цены за килограмм? Наши псевдоименованные создания. Даже первобытный собиратель не удостаивал из своим цепким косматым взглядом. Настолько никуда не годятся. Хоть и рождаются, как самые наливные, из цветка. И точно так же зелёные в первую свою пору, а потом румянят бока. Но во веки веков не могут вырваться из своего малого туловища. Не хватает солнца, лета, щедрой поддержки земли. От их пронзительной кислоты сведёт даже самую видавшую виды первобытную челюсть.

   Опытная, наблюдательная челюсть придёт сюда после первых холодов. Знает, заметила и помнит, что пронзительное под воздействием зимы превратится в необыкновенное. Может, даже и в молодильное, в первозданное. И даже может показаться, что нашёл.

   Только это не яблоко, ни в коем случае. Такое не подбросишь царевне, чтобы она умерла. Не затеешь над ним рокового спора. Не запечатлеешь на гениальном живописном полотне. Не посмотришь в него как в зеркало.

   Это псевдояблоко не под своим именем. Оно творит в своём стиле. Оно не стало классиком, но есть узкий круг ценителей. Не из первобытных, ни и не из новых. Клуб знатоков. Которые крепко помнят про первые холода и никогда не пройдут мимо. Сорвут одно недоразумение с необыкновенным вкусом, второе, третье... Постоят. Как будто яблоня в этот снова урожайный год откроет, наконец, своё настоящее имя.

   

Свои

   И вот в какой-то момент привезут с дачного огорода пакет, увесисто наполненный своими огурцами. Передадут прямо из рук в руки.  

   Свои огурцы - это не товар, а дар. Только сегодня покинули они родной тепличный куст, вышли в мир в самом своём натуральном виде - чуть матовые, будто припорошенные пыльцой; с лёгкой колючестью на всех пупырышках; с дерзкой и лохматой рыжей причёской.

   Здравствуйте, свои огурцы!

Такие привычные и родные, как будто люди в Сибири испокон веков затевали июльские огуречные ритуалы, важнейший из которых - самая крупная в хозяйстве, но иссякающая прямо на глазах кастрюля малосольных. Горы витаминных салатов. Про окрошку и речи нет. А между делом круглым сочным срезом можно протереть измученное зноем лицо. Хорошо подходят в своей коже лица свои огурцы.

   Исключительно подходят они к дому.

А там ещё на дне большого пакета проглянет гладкой светлой кожей кабачок-подросток. Думал смешаться с толпой. Не получилось. Но кабачок-то свой не менее. В руки ляжет не по-огуречному увесисто, округло, прохладно. Вперёд он послан как самый расторопный. А там, не за горами, уже идёт-бредёт, изо всех сил поспешает многочисленное кабачковое семейство, а следом за ним - кабачковое полчище, тьма, легион...

   Все до единого - свои.

Добро пожаловать в суп-пюре, в икру, в дружное овощное рагу! Места всем хватит.

   А среди своих как же хорошо живётся человеку.

Заваренный лист

   Летом в ходу не чай, а заваренный лист. Самый сильный из всех - черносмородинный.

Вот идут люди по лесной тропинке. Идут в гору, потом с горы. И вдруг остановятся, завертят головами. Слышите? Показалось или нет? Нет, не показалось!

   Повеяло в этом месте чёрной смородиной, её ни с чем не спутаешь. В знойном воздухе повиснет старый знакомый, радостный аромат. Значит, где-то неподалёку в чаще притаился дикий ягодник. 

   В урожайный год встретить такой было очень приятно. Хоть в простые времена, хоть в сказочные. Каждая из подружек моментально наполняла свой берёзовый туесок, не забывая при этом отправлять в рот полновесные гроздья - сверху кислые, сладкие в глубине. Матовые ягоды - каждая размером с небольшую планету - ложится в ладонь горячо и душисто. А нужно ещё следить, не отбился ли от группы младший брат, который увязался; не заходит ли туча с грозой; наконец, не валит ли сквозь чащу, кряхтя, медведь несносный.

   Путешествие, приключение.

И никто не забудет напоследок нарвать, увязать в горошковый платочек пахучих смородиновых листьев, чтобы вечером был на столе заваренный лист для всей семьи. Настоящий вкус настоящего лета.

   Одну кружку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится... Долго пьют люди долгим вечером заваренный смородиновый лист. Уже спят и все младшие братья, которые увязались, и те, которые ещё увяжутся. Прикорнул в самой чаще несносный медведь. Все до единой подружки поют в своём дружном, сказочном, нескончаемом сне.

   И только мы в несказочные наши времена всё никак не можем расстаться с лесным этим духом, заветным разговором. Подливаем в большие чашки снова и снова. Охапками и стогами кладём в чайник новые листья. И совсем немного ягод размером с добрую планету.

Заветная клюква

   В витрине новейшего магазина рыбы и морепродуктов был представлен салат: поверх явно морской капусты лежали крупные, размером с вишню, красные ягоды. Но не вишня. Назывался салат "Таёжный".

   Слово, которое должно вызвать симпатию и подсознательное доверие. Что-то связанное с чистотой и мощью. Дикое и витаминное от самой природы. Смолистое, вековое.

   Оглушённый первыми ассоциациями мозг не сразу и задумается: а при чём здесь морская капуста? Бурая - отметит мозг. Капуста бурого цвета. Как медведь. Всё сходится. А вот крупное не по-таёжному и красное...

 - Это клюква! - охотно пояснила продавец в лихой тельняшке.

Сладкая клюква? 

   Проснувшийся где-то в тайге медведь навострил свои круглые мохнатые уши. Задумался.

В самом деле, не могли же вырастить в питомнике, подальше от неба и земли, этих невиданных акселератов. Тропами шли, тайными, буреломными. Неоднократно получали в лоб шишкой. По мшелым стволам переступали ручьи. Пробирались угрюмыми упругими болотами. Нашли, наконец, заветную клюквенную страну с вот такими... нет, вот с такими! Со всех ветвей свисающими гроздьями. Витаминными, от самой природы.

   За такими в "Таёжный" салат не только морская капуста охотно пойдёт, но и домашняя белокочанная, и даже брокколи с кольраби.

   Верю! Покупаю и ем, ем...

А на другой день того салата уже в магазине не было. Он не всегда бывает. Пока ту заветную, заповедную клюкву добудешь, семь пар железных болотных сапогов истопчешь.

  А то и медведь раньше успел. Он после зимней спячки очень старательно прислушивался.  

Мандарины другим манером

   Когда подарен ящик мандаринов, нельзя его поставить на книжную полку - для уюта. Никак не повесить его на стену - для радости души и глаз. Ящиком мандаринов невозможно зачитаться, пропуская все самые лучшие часы для ночного отдыха. Ящик мандаринов хорошо бы съесть, и поскорее. Но пыл уже утрачен, жар потерян. Возьмёшь под настроение плод, максимум - другой. И достаточно. А в ящике как будто осталось ещё больше, чем было. Устают мандарины с каждым днём всё заметнее, выглядят на свои.

   Из них даже сок теперь выйдет вялый. Остаётся выход - варенье! Необычное варенье в необычное, невареньевое время. Так и хочется взять его рецепт из книги Елены Ивановны Молоховец, чтобы получилось непременно с привкусом и ароматом чеховского лета, посреди которого хозяйничает дачная Софья Павловна Книгина, ловко снимая большой ложкой пену с булькающего в латунной сковороде сладкого варева. И разговоры оттуда все - из зелёного мира с самоваром на столе.

 - Так отчего всё-таки умер ваш дядя?

 - Представляете, вместо пятнадцати капель Боткина, как прописал доктор, он принимал шестнадцать...

   Но среди многих тысяч рецептов (строго по разделам) не нашлось и упоминания мандаринов. Может, во времена Елены Ивановны были на них гонения? Что ж, апельсины мандаринам родня. И даже лимоны другим манером. С той лишь поправкой, что жила Елена Ивановна, равно как и Софья Павловна, в мирах мифологических, и каждый их день был равен вечности. А наше время простое, если не сказать: простенькое. Или того похлеще: простейшее. Мы никак не можем "сложить в глубокую тарелку, накрыть такою же тарелкой и положить между двумя пуховыми подушками, на несколько часов, т. е. пока не остынут"; "на третий день уварить до надлежащей густоты"; "поставить на средний огонь, на край плиты, пусть, не переставая, тихонько кипит, как бы тушится в продолжение непременно двух часов; наконец, "мочить их двенадцать дней, переменяя каждый день воду"...

   Ушло всё то, ушло. Сплыло, как вишнёвый сад. Как дядя с шестнадцатью боткинскими каплями. Почитаем же сказку - и в Интернет, где сварят всё на свете за пять минут, да и то лишнее можно пропустить.

   И вот мандарины, тремя партиями, перешли в небольшие стройные банки. Ящик оказался не бездонным. И хорошо теперь было положить утром оранжевый слой на чёрный хлеб - как будто на фундамент, простую человеческую основу на все времена. А сверху - как изящную завитушку - грецкий орех. Как будто получилось хоть что-то сделать другим манером. И даже нашлись для этого непременно два часа и две пуховые подушки.

  

Пышечная

   Хорошо, уютно встретить в морозный день на левом берегу города старейшую, легендарную пышечную. Когда она открылась, некоторые дедушки и бабушки были меньше, чем теперь некоторые их внуки. Конечно, пышечную осветили в чёрно-белых местных теленовостях, а вывеска вечером загорелась над ней неоновая. Загорелось в городе сдобное слово.

   Так и пошёл отсчёт. Так и пошли люди. Обязательно пошли школьники после уроков, вырастая с пятикопеечной пышкой в руке от первого до выпускного класса. Пошли граждане и гражданки из лежащих близ, поехали из не очень-то близ лежащих районов. А самые счастливые жили прямо над пышками, прямо над словом - этажом или двумя выше. И дом их стал совсем отличный.

   Не счесть за всё время изжаренных в пышечной пышек, уплывающих вдоль по улице ароматов...

   Течёт снаружи время, спешит время. Текут, спешат люди. Переворачивается с ног на голову мир. А пышечная как поставлена, так и стоит. На легендарной мозаичной стене чаёвничают как ни в чём не бывало красна девица и добрый молодец, дуют в блюдца. Что-то тихо и постоянно происходит на кухне. Восходит легендарное тесто, пополняются пухлые румяные ряды пышек. Их берут горячими - здесь или с собой. Неуловимое витает в воздухе, особый дух места, который вселился в продавца; и она сама будто бы оттуда, из первой чёрно-белой новости.

   Интернет здесь чужероден, поэтому и тормозит. Иначе и быть не может. Пожалуйте наличные. И невозможно махнуть рукой: ладно, не очень-то и хотелось. Очень, очень хотелось. Поэтому идёшь по морозу - искать ближайшие наличные. И возвращаешься. Бережёшь пакет, чтобы не простыл. С собой, домой.

   Аромат будет неистово рваться на свободу всю дорогу. И, наконец, вырвется - сильнейший, несравненный. Надёжный, как ванька-встанька в центре перевёрнутого мира.

Шишечное варенье

   Сгорели первые свечи, прошли первые дни. Сейчас в обиходе свечи долгие, убывающие тихо и неторопливо. Но сгорают и они. И первые дни прошли.

   И снова живём как жили. Вот уж взошли к завтраку самые обыкновенные оладьи. Но требовали оладьи отнюдь не повседневности. И такая неповседневность у меня была - хоть маленькая, но целая банка-подарок. Шишечное варенье. А из чего ещё может быть варенье в январе? Когда первые дни уже прошли, но вторые ещё остались. И найдутся для них ещё свечи.

   Варенье из самых что ни на есть сосновых шишек. Висели они в тягучем коричневом сиропе, как планеты в невесомости - ростом как на подбор с некрупную вишню. Очень много планет, целая шишечная астрономия.

   Кто бы мог подумать, что именно так начинаются шишки? С малого. Не падают вдруг прямо в лоб, не лежат на золотистой скользкой хвое, опустошённые птицей или белкой. Шишки, как всё на Земле, начинаются с очень малого. И даже бывают вареньем. С мягким и далёким, но всё же вполне отчётливым хвойным вкусом, похожим на лесное, дремучее, но при этом надёжное, успокоительное "ау". Не волнуйтесь, никто не заблудился.

   Нет, никто не заблудился. Даже если снаружи хвойного нет дома и в помине. Оно теперь не заносится мёрзлое с улицы, не расправляет в тепле пахучие лапы, не колет упруго пальцы. Теперь оно снимается раз в году с антресолей и собирается, как конструктор - удобно, компактно, практично.

   Но зато самое хвойное теперь есть внутри. Густое, как сироп, в котором висят, как планеты в невесомости, шишки в самом своём начале. Даже если первые дни уже прошли.

   Но вторые-то в самом разгаре.

И обязательно будут третьи.

Город и монпансье

   Люди-люди, доводилось ли вам когда-нибудь в жизни встречаться с жестяной цилиндрической коробкой, внутри которой глуховато громыхало, а на боку написано было: монпансье? Очень желанной была та коробка.

   Никто не знал, что словом Монпансье звали герцогиню, которая обитала в толще какого-то тома Александра Дюма. Очень любила та герцогиня конфеты. Настолько, что дала своё звучное, долгоиграющее имя маленьким весёлым леденцам, которыми хотелось бренчать в коробке, время от времени доставая очередной - зелёный, красный или самый любимый жёлтый. Или - горстью сразу всех! Люди подтвердят.

   И герцогиня Монпансье так делала. Изящная, никогда не иссякающая бонбоньерка хранилась у неё, как водится, за корсажем платья, вместе с толстой пачкой любовных писем от маркиза и виконта. Чтобы всегда под рукой. Герцогиня брала дамскими пальчиками жеманно по конфетке. А когда никто не видит, можно и горстью, как вкуснее. И совершенно размывается граница между конфетой и человеком.

   Как жизнь, проживался тот вкус. И тот цвет. В самые тёмные, уютные вечера года разноцветными весёлыми леденцами казались светящиеся окна домов. Особенно где-нибудь во дворе старых, малоэтажных. Остановиться на несколько минут. В мелкий снег, который сыплется без остановки много часов подряд, и потому все окна-леденцы как будто за матовой, сахарной пеленой. И то с очень красными шторами, и мерцающее с новогодней гирляндой, и с длинными живыми растениями на подоконнике, и с невозмутимым зверем-котом, и с оранжевым абажуром, и со звуками настоящего фортепиано...

   Маленьким становится большой город в такие вечера. Как будто весь уместился в коробку с монпансье за корсажем герцогини. Между пылким письмом виконта и страстным - маркиза. Которым вскружила голову коварная, любя в целом мире одни лишь конфеты.

Наедине с яблоком

   "Чудное мгновение! Радость жизни! Утренняя тишина. Вокруг ни души. И я наедине с печёнкой!"

   К семи годам я примерно сто раз перечитала любимую сказку про говорящего кота Котькина. Как его ловила всеми способами злая колдунья Цапа-Цопик, в том числе приманивала поутру жаренной в сметане печёнкой.

   Всё было понятно мне в этом эпизоде, кроме слова "наедине". Почему-то в моём уже неплохо начитанном мозгу не оказалось этого простого, общеупотребительного наречия. И мозг стал придумывать сам, стал выкручиваться. А рядом стоящая закопчённая сковорода с печёнкой помогла. Слово "наедине" своим звучанием крепко связалось с понятием "есть", "еда". Ведь Котькин ел? Ещё и с каким аппетитом! Но в то же время какое-то глубинное чутьё подсказывало: нет, здесь не просто еда. Здесь сказано: "Вокруг ни души". Никого. Только кот и печёнка. Удивление, восторг. Что-то очень сокровенное, без свидетелей. И только на один миг.

   Зачем спрашивать у кого-то значение слов, когда я и сама всё так прекрасно знаю? Вот только переучиваться потом трудно. Бывает, что и невозможно. До сих пор слово "наедине" живёт во мне своей особенной, сложной жизнью. Крутится где-то возле еды, не утрачивая при этом связи с сокровенным восторгом.

   Только у Котькина была печёнка, а у меня яблоки. Особо красные, большие, которые теперь зовут замысловатым словом "Делишес", а тогда не звали никак. Это было яблоко по сути. Яблоко всегда из новогоднего подарка. Оно первым бросалось в глаза сквозь прозрачное вещество увесистого целлофанового пакета. Даже весёлый апельсин и трио мандаринов бросалось лишь во вторую очередь.

   Конечно большие, особо красные яблоки бродили по свету и просто так - килограммами, и даже целыми вёдрами. Они прибывали из южных краёв надёжными, крепко сбитыми родственными посылками. Но только в новогоднем подарке, только отдельной личностью приобретало особо красное яблоко магический смысл. С ним оставались наедине, испытывая сокровенный восторг. И только потом - есть.

   Так и несу я в себе с тех пор это сложное, самой придуманное слово. В магазине каждого из семейства "Делишес" беру в руки не наспех, а как значительную, крупную вещь. "Вот ведь, - думают яблоки хрустящим своим умом, спелым своим сердцем, - И совсем они не изменились, те люди. Ждут подарков, хоть и делают вид, что ничего им не нужно, всё у них есть. Но на самом деле, особенно если наедине, очень-очень чего-то ждут..." 

В доме тыква

   Уже и последние кабачки покинули помещение. Даже самые упорные - те, что пролежали в укромном кухонном уголке не менее месяца, постепенно нашли своё призвание. Кто-то в толстой сковороде с крышкой, в приятной овощной компании стал истинным рагу; другой попробовал себя в качестве супа-пюре, а потом попросил добавки. Наконец, самый последний однажды просто изжарился, нарезанный ровными кружками. Прощайте, кабачки! С вами хорошо, а без вас много места освободилось.

   Но тыква... Тыква ещё упорно и долго сможет простоять в углу - не украшение, не предмет интерьера. В доме тыква играет свою особую, оранжевую роль. Не главную, но очень длинную, в отличие от кратких апельсиновых ролей, мандариновых реплик, эпизода хурмы в третьем акте...

   Тыква будет стоять и стоять, тайно ожидая, когда фея-крёстная превратит её в карету и отправит на бал, как гласит одно древнее тыквенное предание. 

   Медленно мечтает тыква в тихом углу. Иные такого встречаются размера, что хватило бы не на одну сказку. Ещё и останется на быль. На три как минимум были. Первая из которых, как волшебный горшочек, наполнена истомлённой пшённой тыквенной кашей. Такой простой и сердечной, что хочется закутать её в лоскутное одеяло или тяжёлое старое дедушкино пальто - как будто в мире ещё нет ни электрической плиты, ни города за окном, ни двадцать первого века. Горшочек, вари!

   А тыква и не думает заканчиваться. Хватит её на все банки с вареньем, в которое идеально вписались лимоны. На все банки пополам с яблочным пюре. 

   Охваченные порывом люди могут даже сотворить тыквенное особое плюшечное тесто. Будут катать и катать по столу пухлый душистый жёлтый шар - как будто замесили солнце. И плюшки выйдут такие же солнечные на изломе, весёлые. Пойдут ароматом гулять по всей квартире, и даже немного выглянут на лестницу.

   С такой способностью к превращению о чём ещё тебе мечтать, тыква? Бери пример с кабачков!

Но тыква ещё мечтает.

Мечтает о карете.

Мечтает - и всё.

Под шубой

   Даже в Сибири человек в шубе относится в наши дни к редкому, исчезающему виду. Что касается человека под шубой, таковой может ещё встретиться где-нибудь на таёжной заимке, дремлющий под тулупом на крепком дощатом топчане. Но тот единичный экземпляр лишь подтвердит, что шубы в обиходе сибирского человечества резко пошли на спад.

   Зато селёдка ещё держится. И даже крепчает. Особенно в те дни года, что покороче. И в ближайшие 24 часа снег не прекратится.

   Обостряется в это время тот орган чувств, который не обозначен цифрой в учебнике анатомии. Чутко и безошибочно уловит он в магазине еле слышный, но настойчивый селёдочный зов.

А вот и она сама!

   "Сельдь тихоокеанская слабосолёная непотрошёная". Осталась на полке одна-одинёшенька - значит, зов был услышан многими. Прямо сирена, а не сельдь. Вот "Скумбрия обезглавленная" так не может. Ну, а форель с лососем только зря голос сорвут.

   Всем нам селёдка общий предок. Она и в руку легла как родная. Как незыблемая основа, фундамент великого салата. Самого главного салата коротких дней и суточных снегов.

   Оставим в стороне метафизические споры: кто идёт первым слоем - картошка или селёдка. Кто бы ни шёл, триада, которую они образуют с луком, непоколебима. Не одна личность нашла в ней однажды твёрдую опору и жизненный смысл.

   Лёгкие яичные облака заклубятся над тройной неразлучной твердью. Встанет первая часть радуги - та, к которой каждый охотник. Да, именно каждый. Хватило бы только сил выдержать приличное время. Лучше всего ночь. Но кто же столько вытерпит? Ни один человек на свете. Даже тот единственный, который дремлет под тулупом где-нибудь на таёжной заимке.

Мёд как снег

   На улице лёг окончательный снег. В доме окончательно лёг мёд. Лёг на стол, в расписной под весёлую хохлому круглой плошке. А потом уж как придётся. Все пути-дороги открыты мёду, но особенно - утром и вечером. Одинаково хорошо чувствует себя мёд и на пышном оладье, и на дырчатом блинце. Подойдёт и простой серый хлеб, отрезанный от каравая по всей ширине, ровно в том месте, где проходит по нему воображаемый экватор.

   Если бы мёд был молод и прозрачен, сквозь него хорошо просматривали бы люди и толстый оладий, и тонкий блин, и во всех подробностях простой хлеб. Но в ноябре мёд ложится как снег. До того белый, как будто над ним трудились неправильные пчёлы. Чтобы достичь такого чистого оттенка, нужно вырваться за пределы полосатого тела рабочего насекомого. Нужно стать художником и так увидеть. Нужно знать мир и особые травы.

   Не все обитатели улья поймут и примут белый мёд. Скажут: так не бывает. Веками принято слагать мёд так и вот так. Значит, слагай. Правильно и понятно.

   Могут и вовсе выгнать из улья, вышвырнув следом и небывалый мёд - чтобы духу его не было. Немало лет пройдёт, пока однажды в ноябре, посреди белого мира, почувствуют в себе какое-то белое томление. Потеряют покой. Из самых глубин сотового жилища извлекут древних старух, которые ещё помнят неправильных. Должны помнить.

   Старухи сначала будут упорно отнекиваться, притворяться глухими и забывчивыми. Но рой насядет, и старухи уступят. Одна даже признается, что она сама из потомственных неправильных (бабка тайно научила, а ту - прабабка), что запечатала в одном укромном месте для себя и узкого круга ценителей...

   Всем ульем упадут пчёлы к неправильной в ноги, зажужжат умоляюще. Ладно уж, в конце концов ройное начало никто не отменял.

   Это будет новая зима. А летом белый мёд воспрянет. Он пройдёт проверку временем, будет признан вечной классикой. И потом, когда до пчелиного мира добрался человек, он смог воспитываться на высоких образцах медового искусства. Особенно воспитываться утром и вечером. Приукрасив и блин, и оладий. И даже самый простой свой хлеб.

Вкус солнца и холода

   А ведь птица вспорхнула с куста явно не просто так. Когда я остановилась рассмотреть в подробностях настоящую ноябрьскую листву - серо-буро-малиновую, в крапинку. Полностью самодостаточную и безразличную к мнению окружающих.

   Именно из такой листвы птица и вспорхнула. Не простая, а свиристель. С гордо отброшенной назад причёской и сиянием зари на довольном лице.

   Довольна птица была не без причины. Среди элегантной, неброской листвы были развешаны тут и там черноплодные рябиновые гроздья. Не то чтобы уж очень густо, явно остатки птичьих пиров. И свиристель, конечно, рябину здесь ел не впервые, и опять будет есть, когда все уйдут.

   Черноплодка всегда была ягодой не моего круга и вкуса. Она созревала к осени - честно и щедро. И, как все поздние ягоды, обладала сложным характером. Но трудно удержаться и не отщипнуть от весомой, налитой кисти...

И что же дальше?

   А дальше две-три буквально ягоды свяжут рот по рукам и ногам. И когда их с усилием  всё-таки удастся протолкнуть в горло, они там сначала постоят, а потом двинутся неторопливо - будто не по пищеводу, а прямо по позвоночнику.

Спасибо, больше не хочется.

   Черноплодная рябина - ягода многоступенчатая. Ей мало просто созреть. Она должна пойти дальше - скукожиться после первых заморозков, и вот тогда заиграть всеми красками, обрести свой истинный вкус.

   Я это всё знала, теоретически. Но не случалось в жизни так подробно оказаться возле черноплодного куста в ноябре. И птицы знали. Птицы ждали. И дождались! А я чем хуже птицы? Буквально одну-другую скукоженную ягоду можно и попробовать. Кисть висела прямо под рукой и легла в руку...

Извини, свиристель, и все остальные. Но добычей придётся поделиться.

   У чёрных, подвяленных заморозками ягод был вкус солнца и холода. Зимы и лета. Это как горькое и сладкое, только одним словом, только сложнее. Ещё не изобретённым словом. В чёрных рябиновых ягодах будто сошлись все оттенки нашего климата - и снегопады в мае, и оттепели в январе; вся его чрезмерность и непредсказуемость, бешеные броски из одного времени года в другое.

   "Да когда ты уйдёшь наконец?" - наверняка думал свиристель, притаившись неподалёку в какой-нибудь другой листве. Но ушла я не так скоро. На душе моей было светло, а рот был чёрен.

   На следующий день рябины стало поменьше. Но всё равно достаточно. И все три дня, что провела я в доме у куста, мы соревновались со свиристелем: кто больше? Старались не жадничать, конечно. Чтобы строго по закону природы: бери не больше необходимого.

   Но трудно было это мне. Очень трудно. Учиться многому нужно у свиристеля. Учиться и учиться.

У облепихи

   Так подошло бы назвать кафе: "У облепихи". В тёмную осень, в восемь или девять часов вечера, там разносили бы по столикам только заказ-чай. Густо-оранжевый, но обязательно с затейливыми добавками: листик того, ломтик этого, имбирь подразумевается, мёд напрашивается. Чтобы как будто принесли композицию, а не горячий в тёмную осень напиток. А то и - берите выше - произведение современного искусства. Поэтому сразу и не наливаем его в чашку, смотрим, как набирает силу в прозрачном чайнике сложный оранжевый мир, на дне которого едва колышутся, как внеземные жители, нежные кисло-мятые ягоды.

   Задолго до кафе было известно, что кислые. Задолго до восьми или девяти часов тёмной осени. Однажды они встали на пути сплочённым неисчислимым коллективом, пригнувшим к земле все свои ветки. И голос, который называл по имени все предметы мира, объяснил: это облепиха. И опять имя оказалось единственным, очень подходящим. И собственная, уже давно знакомая рука, мгновенно потянулась к весёлому, к оранжевому, туго и явно набитому вкусным. Такому же в веснушках, как рыжий-рыжий, конопатый...

Ай, кисло!

   Русский барин свободно мог не заставлять дворовых девушек петь песни во время сбора облепихи. Весь огромный урожай без исключения пошёл бы в берестяные кузова и туеса, минуя лукавые уста. Вот и мы так же.

   Сбор облепихи происходил молчаливо и яростно: когда ты закончишься уже?!

Никогда.

   Оранжевый сок стекал вниз по локтям, оставляя на коже веснушчатые дорожки. Но почему-то нельзя было всё бросить и уйти, сделав кислое выражение лица. Кислое не как эта ягода, а как человек: кислое без смысла. А в облепиховой кислоте таились бездны смысла, и даже целая косточка драгоценного облепихового масла. Нет, уйти было никак нельзя.

И никто не уходил.

   Облепиху можно собирать бесконечно, потому что она не заканчивается никогда. Это человек сам говорит: всё, достаточно. Смотрит с гордостью на свой урожай, туго набитый пользой. Потом не выдерживает, насыпает полную тарелку, сверху сахара погуще. Сахар в те времена, когда нельзя было уйти, ещё не подвергался гонениям. 

   Вот так и будет человек есть облепиху большой ложкой. И она будет лопаться на зубах, переходить в сахар всем своим соком, маслом и веснушками.

   А потом, тёмной осенью и совсем уже тёмной зимой все пили облепиховый компот. Держали в руках самую огромную чашку. Ставили на стол свои простые локти - не кислые, не веснушчатые. Хотели, чтобы облепиха на дне банки не заканчивалась никогда.

Хрустальные, как Гусь

   Между теми огурцами и этими лежит почти целиком обычное лето, да ещё и бабье в придачу. Начинается всё в июне - при солнце в меру упитанном, в полном расцвете сил. При распевающих на все голоса птицах и лягушках, таинственных вечерних травах и нетерпеливом, как в начале любых времён, сердце. Тогда примерно всё и случится. Повиснет вниз головой на своих шершавых плетях небольшая огуречная группа, среди которой легко опознаётся один лидер. Именно ему через день-другой предстоит стать первым в сезоне. Его и понесут на руках - колючего, наполненного сутью и смыслом. В салат понесут, в окрошку, как первого своего. А лучше всего съедят просто так, похрустывая от простой настоящей радости. 

Первый!

   А второй и третий уже готовы разорвать финишную ленточку своей крепкой зелёной грудью. А следом и целый десяток следует сплочённой командой. А потом мы потеряем и перестанем вести огуречный счёт. 

   Лето пойдёт по земле, и пойдут огурцы - стеной, толпой, тьмой и ордой. Пойдут огурцы! Целыми большими кастрюлями подадутся в малосольные. Благородными литровыми банками надёжно запечатаются в солёные. С укропом, смородиновым листом, весёлым зубастым чесноком. Глухо мелькнёт мысль о зиме, от которой отмахнёмся, как от мошки. Когда-то ещё она будет...

   Да никогда не будет. Это так, привычка просто. А малосольные едим прямо сейчас. Едим и едим. И не убывает кастрюля, как волшебный горшочек-вари. И свежие на плетях вниз головой не дремлют, идут и идут. Идёт лето.

   И проходит лето. Но огурцы решили задержаться. В жёлтом сентябре огурцы нас не бросят, только вкус у них станет другого солнца - хрупкого, винтажного, драгоценного. Огурцы наполнятся слегка уловимой, но всё же явственной сладостью тихих и тёплых дней, которым всегда есть число и счёт. И будут они убывать так же медленно и неуклонно.

   И вот уже на этот раз точно последние. Не хрустящие, а хрустальные, как Гусь. Который, задумав плыть по лону вод, скользит и падает. Ступает бережно - и снова падает.

Да что же это такое?!

Погодите, мы сейчас вспомним.

Мы очень скоро вспомним.

Мы уже почти вспомнили.

Из той же антоновки

   В сентябре так водится уже много лет. Из милых далёких яблочных краёв придёт посылка, следом вторая и - почти без перерыва - третья. Урожай был! И красных очень сладких, с древней бабушкиной яблони, был; а уж про истинных антоновских и говорить нечего.

   В квартире установился крепкий, тёплый яблочный дух. Открываешь двери - а они ждут.

Пошли чередой шарлотки, посыпалась корица. А яблоки как будто и не убывают, особенно антоновские. Сколько ни черпай их щедрой рукой из бездонной коробки. Стариной веет от них, классической русской литературой. Усадебным бытом и заветами Елены Ивановны Молоховец по сбережению фруктов и ягод. Из которых номером 3724 означена яблочная пастила.

   Итак, решено!

"Прежде чем делать пастилу, нужно попробовать яблоки, т.е. испечь одно, два и если их масса будет чиста и бела, то яблоки годятся на пастилу..."

   Масса из антоновских яблок вышла исключительно чиста и бела. А уж как ароматна и пышна! Не было у Елены Ивановны в хозяйстве ни блендера, ни миксера, и она именно трудилась - перетирала своими изящными руками тонны испечённой в глиняных горшках антоновки сквозь самое частое сито ( "...горячие яблоки протирать гораздо выгоднее нежели холодные, так как массы выйдет почти что вдвое."). Взбивала Елена Ивановна усердно метёлочкой белки. А между делом успевала писать полезные книги толщиной и весом с чугунный утюг.

   Ну, а мы так, на скорую руку. Разведём в тёплой воде водоросли агар-агар покрепче. Варварство, Елена Ивановна, не спорю. А что прикажете делать? Нет у нас в запасе вашей монументальности и неспешности.

   "Потом положить в эту массу с осьмушку горького, толчёного миндаля с ложкой хорошей, душистой розовой воды, размешать, сбивая, потом разложить в коробки из сосновых палочек  длиною в полтора аршина, шириною вершков в шесть, высотою в полтора вершка..."

   Вот оно, главное отличие между ними и нами: ложка хорошей розовой воды, размером с океан, который никакими силами не переплыть.

   ...А миксер крутился на максимальных оборотах, и масса волшебно белела. И больше не было сомнений, что пастила действительно состоит из яблочного пюре. Теперь ту массу моментально в форму, какая имеется. Да хоть бы и в силиконовую. И уже через час нарезать аккуратными, одинаковыми брусочками. А всё остальное - строго по Молоховец. Ведь антоновка-то у нас одинаковая. У неё, может быть, тоже с бабушкиного родового древнего дерева...

   "Вынув из печи, стараться снять её с бумаги осторожно, помогая ножом. Если же худо будет сниматься, то поставить в чулан на 2-3 дня, чтобы пастила отстала от бумаги. Между тем к следующей ночи и далее приготовить другие точно такой же величины пласты яблочной пастилы."

   Помилуйте, Елена Ивановна, какой чулан на 2-3 дня? Этой пастилы, Елена Ивановна - что первого пласта, что второго точно такой же величины - через 2-3 дня уже не будет. За это ручаюсь.

   И пастилы не было.