Всеобщий пух

   В августовских полях разложены симметрично, как будто сервированы, туго свёрнутые колобашки готового сена. Не стога, похожие на конфету "Трюфель" ручной работы, а большие сенные суши с начинкой из всех возможных трав.

 - Вам палки принести или вилы?

На случай, если кто-то тайный, большой и жвачный придёт здесь поужинать.

   Ну, а мы, не тайные, смотрим на коротко стриженные поля, ряды и ряды сухих сенных суш. Считаем их, как бесконечные вагоны товарного состава. Как медленно проплывающие перед глазами августовские дни...

   Вдруг - стоп! Поле пушисто.

О, как пушисто было это ничейное поле. И над ним - столь же пушистое - всеобщее поле в облаках.

   Всеобщий мир.

Всеобщий пух.

   В августе покидают эти места свирепые насекомыши, в августе мягко.

Вылупись, как птенец, и смотри впервые, отделяя свет от тьмы, небо от земной тверди. Учись у пуха летать.

   А пух летал. Высокие косматые растения раскачивал ветер, в котором уже чувствовался намёк на близкую, неизбежную осень. Но сегодня ещё не бойтесь, ещё идите в мягкие поля под мягким небом.

   Ещё летите.

Оглядываясь через плечо на август, как на гнездо. На этот раз покинутое навсегда.

В августовские гости

   Если август, то в гости хочется идти не с тортом. Не с коробкой затейливых пирожных. В августе в гости напрашивается сам собой крупнейший розовый виноград, и в тон ему гармонично - персики. Такие слабоокрашенные, что в руку каждый берёшь с осторожностью. Не повредить бы это акварельное покрытие, не измять ненароком трепетный бок. Не зря ведь окутала природа акварельного и трепетного тугой замшевой одеждой. Хотела защитить.

   Лежат персики на лотке рядами. Всякий плод в ячейке, как в отдельном жилище. Остановиться сложно, хороши все. Любого хоть сейчас бери в картину-шедевр мировой живописи. А уж в августовские гости бери подавно.

   Бери без промаха сорт "Чемпион". Тяжёлый и сочный, как само слово: персик. Слушай, как раскачиваются вместе с пакетом в такт походке замшевые "Чемпионы". Как теннисные мячи, которые выиграли самый большой турнир.

   Все мои доклады по ботанике имели одну лишь отметку: 5+. Моя команда выигрывала  ботанические викторины с колоссальным отрывом. Всё потому, что у меня была книга А. Смирнова "Вершки и корешки". Талантливо, ярко, с очень большой любовью было рассказано в ней обо всех плодах и злаках. Сразу и навсегда запомнилась поговорка племени горских долгожителей, потомков воинов Александра Македонского:

Коль перебраться ты откажешься

В неабрикосные края, 

Тебе сопутствовать откажется

Подруга верная твоя!

   За одно только вырубленное финиковое дерево, гласила книга, вавилонский царь Хаммурапи назначил штраф - 225 граммов серебра. И так не похоже было на наши школьные сочинение японского школьника на тему "Что вы знаете о банане?", приведённое в банановой главе: "Банан - фрукт необыкновенный! Он сконструирован в том же архитектурном стиле, что и уважаемые сосиски. Разница лишь в шкурке. У сосисок мы её съедаем, а с бананами этого делать не рекомендуется. Может быть, интересно ещё следующее. Банан во время еды мы держим концом вверх, а сосиску едим с тарелки. Банан сначала бывает зелёным, потом желтеет, а сосиска как была неопределённого цвета, вроде терьера, такой и остаётся. И наконец, оба конца сосиски связаны с соседними, в то время как почтенный банан только одним концом прикреплён к стеблю, другой же свободен. Зато они похожи друг на друга тем, что внутри нет ни семян, ни косточек".

   Персиковая глава, по сравнению с той же капустной, была краткая, но яркая. Она рассказала, что прежние времена, чтобы плоды не трескались и их не портили вредители, японцы каждую завязь заключали в мешочек, пропитанный парафином.

 - Чем вы так неторопливо и вдумчиво заняты, господин Ямомото?

 - О, я создаю бумажные мешочки для почтенных персиков, чтобы их не испортили уважаемые вредители. На рассвете мы пойдём заключать в них каждую завязь...

   Как абрикосовые горцы, дожил господин Ямомото до 120-ти лет. Он ни разу никуда не торопился, он не сорвал с ветки ни одного незрелого персика. И "Чемпионы" в пакете, с которыми иду в августовские гости, конечно, слышали от своих персиковых бабушек эту волшебную сказку.  

Особые предосенние

   Лето ещё вовсю стоит, но в то же время идёт. Что это, если не теория относительности? Не сказка про находчивую дочку, которая явилась к царю не верхом, не пешком, не с подарком, не без подарка, и знает ответы на все вопросы?

   Конечно, это теория.

Конечно, это сказка.

   Так достояло лето, дошло до августа. Нового и неповторимого для каждого человека. Древнего и привычного для неутомимой планеты людей.

   Явись мне, август, и тем и этим.

Август явился.

   Во дворах, как в просторных подарочных коробках, встали во весь рост, засветились тёмно- и светло-розовым стройные, как шея жирафа, цветы. Никогда не знала их названия, но оно и не приблизит к пониманию цветка. Лучше придумать ему своё собственное имя.

   Пусть будут особые предосенние.

Они всегда появлялись на пути неожиданно, как из-под земли. Как будто не выросли постепенно во дворе у родного подъезда, а пришли сюда ночью, как молчаливые, неумолимые вестники.

   Хочешь - смотри.

Не хочешь - так проходи.

   Но разве можно пройти так?

Душа, как бабочка, запорхает возле огромного соцветия на гибком безлиственном стебле. Узнает. Примет. 

   Ещё вчера не существовало в природе ничего предосеннего. А сегодня вдруг пришло. Тонкое, как пыльца, без которого не быть ни цветку, ни крылу бабочки. Новое и древнее одновременно.

   Собственное, как имя.

Счастливый тринадцатый

   Трамвайный маршрут №13 в нашем городе самый старый и самый протяжённый. Хочешь думать долго, хочешь думать неторопливо, хочешь думать у окна - садись на конечной или начальной и думай сколько влезет. Влезть должно много. А если начнёшь в середине пути, стоя влезет ещё больше.

   Многие трамвайные маршруты за годы города исчезли, были выкорчеваны, закатаны в асфальт. Но тринадцатому везёт. А значит, везёт и он. И давно уже стал частью городской мифологии. Истории всё больше рассказывают о нём темноватые, упирают на номер. Но поток пассажиров от этого отнюдь не иссяк.

   Мощным был поток в прежние времена, когда тринадцатый скрежетал на всех поворотах, дребезжал и повизгивал на ровном месте. В недрах своих, у самой водительской кабины, непременно имел он красный огнетушитель и ведро с песком, а на почётном месте возвышался внимательный непреклонный кондуктор. Не ослабевает поток во времена новейшие, плавные и бесшумные, с карточкой вместо мелочи. Прикасаются ей привычно, гордясь своей не заячьей совестью. Рассказывают детям, каким роскошным блюдом был когда-то счастливый билет...

   Среди всего городского транспорта самый уютный и магический - трамвай. Без трамвая город скудеет. Лишь он один может взлететь, заблудиться, увезти туда, где сходятся рельсы в одну неминуемую точку. Примирить человека с его бесконечным кольцом.

   Десять наших городов перевёз тринадцатый за всё своё время. Возле Оперного театра у него есть целый сквер - имени тринадцатого трамвая. Там поставлен на вечный отдых старый тринадцатый вагон. Памятник - думала я.

   Но вот однажды летом оказалось, что двери тринадцатого открыты, а внутрь ведёт деревянная ступенчатая лестница. Там явно что-то происходило.

   А происходил внутри тринадцатого маленький книжный магазин. В его продукции, как в сиропе, был сконцентрирован весь наш город, его люди, лицо и быт. Там происходил, как будто ждал меня, единственный экземпляр: Геннадий Прашкевич "Счастливый сказочник. Жизнь и судьба Юрия Михайловича Магалифа". Того самого Магалифа, который поселил когда-то в нашем городе говорящего кота Котькина и джинсовую девочку-старуху Цапу-Цопик. Навсегда самая любимая сказка.

   Где же ещё ехать счастливому сказочнику, как не в тринадцатом трамвае? Где же ещё водиться счастливым билетам?

   Конечно, я тут же расплатилась и вышла с чистой, не заячьей совестью на остановке, которая как будто ещё больше стала моей.

   А книгу проглотила в тот же вечер. Пусть сбудется.

Великие ливни

   Великие ливни посещают город в августе. Пресекают прогулки. Выползают откуда не возьмись непроницаемой тучей, горой встают над крышами. И на этот раз не пройдёт стороной.

   Не пройдёт обязательно. Грохнет так, что споткнётся на ровном месте никогда не унывающий голубь, затрепещет белка на ушах своими беличьими кисточками, вывернутся седой пушистой изнанкой листья серебристых тополей...

   Сплошная стена дождя обрушится на раскалённый город. За всю историю погодных наблюдений не было в Новосибирске такого лета. Не было в Новосибирске ни единого поколения людей, которые благословляли бы +25 в тени как великую прохладу.

   Мы - такое первое поколение. Мы смотрим великие сибирские ливни как новую картину мира. Как идут они, как они снова и снова идут в раскалённом городе.

   А случится наводнение - и тут не растеряемся. Найдутся и у нас, хоть и не сторожевые, с подъятой лапой, львы, но вполне подходящие статуи, с крепкими спинами и плечами - запечатленные символы города, верхом на которых можно пересидеть любую стихию.

   Мы не будем грозить "ужо тебе" кумиру-основателю, который не на вздыбленном коне, а на крепких своих двоих озирает всё прибывающий, как историческое наводнение, город. Ведь великие ливни, поливающие небывалое лето, не могли ему даже присниться в его бронзовых снах. 

   Но нам, первому поколению, уже грезится, как затягивает Земля потуже все свои климатические пояса. Как лежат по берегам нашей большой реки опасно отдыхающие крокодилы, а из тропических лесов, окруживших садово-дачные товарищества, выглянул первый робкий зверь окапи. И яркое птичье оперение уже не режет наши умеренные сибирские глаза.

   Через тысячу лет будет именно так. И будут статуи - запечатлённые символы - смотреть на великие ливни, на прибывающий, как историческое наводнение, город. На поколение, которое было первым. Или есть первое. Или когда-нибудь ещё будет первым.

Город на стене

   В городе на стене нарисован город. До сих пор не приходилось встречаться, хоть и живём, как оказалось, в одном районе. Так бывает часто, почти всегда.

   Но иногда случается, что самые дальние путешествия происходят поблизости. Летом об этом стоит помнить особенно крепко. И в день, когда все куда-то едут, летят и уже долетели, наверное, встать и пойти по району наугад. Не миновать улицу с дивным, размашистым названием Ядринцевский конный спуск. И, конечно же, покатиться медленным шагом по её наклонной плоскости.

   С тех пор, как здесь сто лет назад спускали коней, ничего как будто не изменилось. Во время сильных дождей и летних гроз текут по земляным руслам первобытные ручьи, а заросли полны привидений, исполняющих по ночам благородные лошадиные песни. А там, где ровно в полночь падает тень от ветки сухого дерева, можно копать и найти клад: подкову на счастье и горсть неизвестных науке монет, на которых отчеканен чей-то потомственный конский профиль.

   Но копать здесь будут не клад, а бульдозеры с экскаваторами. Не оставят в центре города такую дикость, покроют асфальтом и плиткой, поставят быстрые высотные дома. Ничто не будет напоминать. Но пока напоминает, так и тянет по спуску немедленно спуститься, как спускались когда-то дружные кони. Переместиться на улицу просто Ядринцевскую - одну из старейших, ту ещё, новониколаевсую. А теперь несомненно, многоэтажно новосибирскую.

   И всё-таки мир вокруг был немножко параллельный, не совсем привычный. И город на стене встал как лист перед травой, хоть вещих каурок здесь отродясь не выдели. Город на стене ярко изображал ещё более знойное, чем этим летом наше небо. И маленькое кафе (конечно, же "Прованс"), с притулившимся рядом стареньким велосипедом и жёлтым, как фрукт, такси, в номерном знаке которого 2020 уж не зашифровал ли неизвестный художник таинственное послание?

    Да как же не зашифровать? Кирпичная стена с городом принадлежала одному из немногих сохранившихся древнему красному зданию с вывеской "Центр гигиены и эпидемиологии". 

   2020. Кирпичная стена с нарисованным небом. Не выбрасывайте художников, они нужны. Всю картину хотелось назвать коротко и ясно: "Приехали".

   Возвращались со старейшей Ядринцевской как из другого времени, из дальнего путешествия, в котором повезло что-то узнать. Летом всё куда-то обязательно едут, летят. Или просто спускаются по спуску, пока его не сравняли бульдозеры.

Гулливер в восьми томах

   По просьбе дочери - в ту пору студентки художественного училища - была приобретена в маленьком букинистическом магазине "Всеобщая история искусств" в восьми томах. Всеобщая настолько, что бородатый и рослый молодой продавец снял её с верхней полки не без усилия. Каждую часть передал лично из рук в руки.

   Ого. Не для того создавалась "Всеобщая история искусств", чтобы прихватить её в отпуск, бросить не глядя в пляжную сумку, скоротать изнурительный командировочный перелёт. А создавалась она для того, чтобы утвердить нужный том на столе прочно, как блок египетской пирамиды, рядом утвердиться самому. Теперь это надолго. Если не навсегда.

   Потом прошли те годы. И другие прошли. И те, которые были после других. "Всеобщая история" в полном составе была обнаружена в гараже. Целая и сохранная, надёжно упакованная, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже. В закрытой темноте.

   Что ж, забрала домой и эти. Построила всеобщую башню. Пушкин, Толстой и остальные смотрели со всех своих полок на историю искусств как лилипуты на восьмитомного Гулливера.

   Смотрела и я. Любой, абсолютно каждый из восьми, блистательно мог бы сыграть главную книжную роль в фильме про монаха и келью, средневековую библиотеку или доктора Фауста. Изрядно потрёпанные, а где и рваные суперобложки, много раз листанные страницы... Не обошлось и без чайного пятна, без карандашных пометок на полях.

   Эти книги были в деле, и служили явно не прессом для квашеной капусты. Они жили. И путь их в букинистический магазин виден отчётливо. Потомкам владельца не пригодились. Где хранить такую громадину в маленькой квартире? И надо признать, что потрёпанные корешки совсем не сочетаются со свежим ремонтом. Мне и самой не очень-то где есть хранить, но...

   Том первый - "Искусство Древнего мира", самый заслуженный. Государственное издательство "Искусство", Москва 1956 год. Тому первому исполнилось уже ровно 70 лет. В редакционной коллегии среди прочих - профессор Тихомиров. Ни один учёный список составителей не обходится без профессора Тихомирова, как будто не реальный он человек с именем и отчеством, а символ, мифологический персонаж, профессор вообще. Имя высоко и глубоко нарицательное - как одиссей, прометей или геракл. Знак качества. Когда книге и её авторам веришь безоговорочно.

   И тот, самый первый владелец, верил 70 лет назад. Верил и ждал. И дождался. Прижимал к груди увесистый первый том, оформленный по счастливой подписке. Торопился открыть и утвердиться.

   Том второй - "Искусство Средних веков (книга 1)" выйдет только в 1960-м. Никуда не спешила редакционная коллегия с профессором Тихомировым, дала целых четыре года на усвоение материала. На закрепление и повторение. А потом и к новой теме можно переходить.

   Окончательного, восьмого тома дождались к 1966-ому. Десять лет.  Целых десять лет жизни был счастлив ожиданием самый первый владелец. Его дети пошли в школу и окончили школу. Его потомки...

   Что поделаешь с этой объективной реальностью? И вряд ли уже когда-нибудь придёт другая, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже.