Имя озера - Забой

   Имя озера - Забой.

Обычно люди не дают озёрам такие плоские, поспешные имена. Но иногда деваться некуда. Имя бросают, как первый попавшийся камень в удивлённую своим появлением здесь воду. Булькнет оно - и останется.

   Озеро Забой выступило из-под земли на месте мраморного карьера. И решило остаться. 

Пройти к нему можно так: подняться по тропе на горушку - спуститься с горушки, снова подняться, опять спуститься. Так несколько раз. Указателей не будет. Озеро Забой передают из уст в уста, а те дальше. Отгороженное от суетных дорог подъёмами и спусками, оно откроется сразу.

   Вот это бирюзовое!

Люди отвыкли от прозрачных природных вод густого цвета, глазам доверяют не сразу. Но вот солнце вышло из-за облака совсем и подтвердило: бирюзовое. Более чем.

   На дне просматривались большие спокойные камни, как остатки цивилизации. А в нескольких метрах от берега маячила в озере Забой чья-то довольная жизнью голова.

Купаться в сентябрьской Сибири?!

   Голова купалась с большой страстью, с полной отдачей. Разносились довольные возгласы головы над гладкими бирюзовыми просторами. Прыгала голова вместе со своим крепким, недрожащим туловищем в бирюзовую пучину. Обессилела. Но недолго оставалось пустым озеро Забой. Вот уже поплыл по нему вдоль и поперёк человек на доске, размеренно взмахивая веслом. Не кончалось озеро. Было спокойным, как будто выступило из-под земли навсегда...

   Людей здесь так мало, как будто их нет. Загребает густую бирюзовую влагу человек с веслом. Остатки насекомых кричат в тёплых травах. Сентябрьский купальщик встаёт во весь рост и замирает, как рождённая из мраморных вод статуя победителя. И такой же стоит под солнцем день, как будто отсекли от него умелой и уверенной рукой мастера всё лишнее.

Действительно свой этаж

   В гости иду на десятый, самый высокий этаж. А лифт возит только до девятого. Так бывает. Как будто к набору "Собери дом" положили деталь от другого конструктора. Или строитель чересчур задумался, увлёкся, воздвиг лишнее, а потом решил так и оставить. Ничего, сойдёт. Проблема что ли пройти ногами два лестничных пролёта?

   А зато на половине пути там будет широкая подарочная площадка. Бери и ставь старый какой-нибудь диванчик или другое сидение. Чтобы любой желающий мог остановиться по дороге домой. Поразмышлять о недостающих и лишних деталях в нашем многоэтажном мире.

   Но если идёшь в гости, размышлять некогда. Пакет с чёрным виноградом и толстыми ромовыми бабами тянет руку книзу.

   Лифт сделал своё дело. Лифт может ехать на первый. А два пролёта ногами разве проблема?

В мире, который выше лифта, живёт Поющая Света. Томит на плите до отказа фаршированные перцы. Уже скоро, сейчас. А пока можно смотреть в окно, за которым город до горизонта, и сбоку едет поезд, и неистово пылает вдали один высокий дом.

   Он пылает по-хорошему, он весь охвачен заходящим солнцем. Чтобы люди таращились заворожённо, забыв обо всех своих недостающих и лишних деталях. Как смотрели на огонь древние люди - просто так, пока не иссякнет.

   Вот уже и уходит. Вот уже и сентябрь. Вот и темно, как тысячу лет назад в это время.

Тем временем перцы истомились и были съедены. Был ощипан чёрный виноград, запиты чаем или кофе ромовые бабы. Тянуло Поющую Свету к инструменту. Играла Поющая Света.

   Играла Поющая Света что-то очень знакомое.

Пара-рам

Парам-парам

Парам-парам...

   То самое. Про того самого Мюнхаузена. Вот он перебирает неутомимыми руками верёвочную лестницу - вверх и вверх. Как будто она ведёт. Как будто совсем из другого конструктора.

   Как будто и в самом деле не проблема подняться без лифта на действительно свой этаж.

Медовый день

   Вот уже и свежий мёд густеет, приобретает мягкий топлёный цвет. Течёт из тяжёлой банки бесконечно и плавно. Матовое стекло, за которым и день напрашивается под стать - тягучий, медовый.

   Такие большими ложками не едят. Такие намазывают тонким слоем на хлеб своей обыкновенной жизни. Следят, как медленно просачивается медовый день сквозь хлебные поры, капает с неожиданного края, пачкает пальцы...

   Осенью время густеет, набирает вкус, пахнет палыми переспелыми листьями. Кто-то окунул в них по очереди всех белок, сделал их шустрые тела непроницаемо сентябрьскими, стойко и гладко рыжими. Так бы и проскакали вечность. Но держал кто-то по очереди всех белок за хвост, и остался хвост уязвим. И дрожит он от предчувствия, поспешно переодевается в серебристое, зимнее. Помнит о неизбежном.

   А белка резвится в медовый день так, словно хочет убежать от своего хвоста, хочет избежать. Делает вид, что знать его не знает. Что всё самое рыжее и текучее в этом мире - навсегда, навсегда, навсегда.

   Молчи, мудрый хвост! Молчи до поры до времени.

Кличут белку на все лады три сентябрьские подруги. Возраста столь убедительного, как будто дружат они именно всю жизнь. Смотрит на белку самая высокая из трёх, в лихом повязанном платке. Вспоминает кота.

 - Выйду с ним гулять, - говорит весомо, как будто сказку рассказывает, - а он и увязнет в траве на полчаса. Вот я и стою рядом, жду.

 - На шлейке выводишь? - тревожится самая маленькая из трёх.

А как же? Ясное дело, на шлейке.

   Вот теперь все спокойны.

Высокая подруга находит, показывает в телефоне увязнувшего получасового кота. И все трое склонились - живо и любопытно, как третьеклассницы после уроков.

   Да ведь они третьеклассницы и есть. Время-то здесь потерялось, и увязли они в медовом дне, как бабочки в янтаре, как в траве кот. Как белка, бегущая куда-то от своего неумолимого, мудрого хвоста.

Одной крови

   Муха подтверждала главное свойство своей натуры: она была назойлива. Вместо того, чтобы готовиться вместе с роднёй к полноценному зимнему сну, она разгуливала туда-сюда по моей комнате, настойчиво попадалась на глаза. Мельтешила. Грела о матовый шар светильника озябшие осенние лапы. Мешала своим навязчивым присутствием.

   Я отгоняла, муха уворачивалась. Несмотря на заметную уже вялость в движениях, она была в хорошей физической форме.

   И так непроглядно темно было за окном, что не хотелось думать о мухе как о разносчице заразы. Думалось о мухе как о путнике, который попросился на ночлег. А путника усталого ведь не прихлопнешь. 

   Да только ведь мешает, пристаёт.

И тут вспомнилось, как учил медведь Балу своего лягушонка Маугли: не рычать, не бежать, а сказать то, что нужно.

   "Мы одной крови - ты и я".

Не очень-то хотелось быть одной крови с мухой. Есть в мире и получше существа: лебедь, благородный олень, злобноватый обаятельный манул... Но не они забрели ко мне на огонёк. Не они грели о шар светильника озябшие лапы.

 - Муха, - обратилась я. - Не мешай, пожалуйста. Уйди. Ведь мы одной крови - ты и я.

Что-то жужнула муха в ответ и провалилась как сквозь землю. Поняла, услышала. Согласилась. 

   Ведь мы, люди, для неё не назойливые источники заразы, а так, что-то большое, неповоротливое, которое движется в пространстве, всё время случается на пути. А значит, наверное, живёт. Как все. И для всех живых нужные слова одинаковы.

   В целом мире.

В мире, который когда-то был целым.

В мире, который однажды снова станет целым...

Город с приправой

   Такого тёплого позднего вечера в сентябре у нас просто не может быть. Но вечер был тёплый, как будто в нём заблудился кусок из самой середины самого честного июля. Хотелось снять длинные рукава, и люди снимали рукава. И снова шли в шортах, как в жёлтом жарком отпуске. Широкополая мушкетёрская шляпа красовалась на курьере с коробом за спиной. Обычно у нас не носят такие шляпы. Но в удивительный вечер носили и не такое.

   Тёплый сентябрь стоял в городе, как суп в кастрюле. В самой толще его, в гуще зданий и людей усиливало, оттеняло вкус вечера кафе-кондитерская "Лаврушка". Светилась под ногами прохожих витрина с длинными рядами то булок, то пирожных. Призывно лежали на противнях большие спелые ватрушки. Громоздились горой арбузы, как будто вкатились сюда явочным порядком, как дерзкие колобки. Или заглянули на огонёк, как из прошлой сдобной жизни? И теперь вспоминают по крупицам сахара забытый древний язык общих предков?

   Но мы, прохожие люди, слышали только их сочный, красно-зелёный говор. Мы слышали сентябрь.

   Мы слышали сентябрь в разноцветных струях музыкального фонтана. На его вальс, как мотыльки, слетались дети. Одна из девочек, трёхметрового роста, была прислана к нам с другой планеты, и все до единой балетные школы приняли её к себе. Ведь они очень долго ждали именно такого лебедя.

  ... Девочки танцуют под струи фонтана, они живут этот вечер как вальс. Живут раз, два и три. Инопланетная девочка отрывается от земли и летит целую секунду, которая где-то на её звёздной родине так похожа на вечность.

   И сентябрьские люди города провожают и встречают её полёт очень тёплыми глазами.

Кабачковая тишина

   Мы не успеваем жить за кабачками. Не угнаться людям никак за неистовой кабачковой прогрессией. Только что здесь лежали трое, а уже продолжен ряд, и прибыли молодые, и были оттеснены юными на край стола...

   Мы не можем не принять кабачков, когда их снова дарят. Мы не успеваем за кабачками. Чудо-юдо, у которого на месте срубленной головы тут же вырастали три новые, наши древние предки списали с кабачков, деже если знать его не знали, ведать не ведали. А предчувствие-то на что? Ясное видение? Круговое гадание яблоком по блюду?

   Сказано: придёт. Неминуемо явится однажды из своих заморских стран этот нежный овощной зверь. Ляжет и на сибирский стол длинными, неутомимыми, неиссякающими рядами.

   Уж так и эдак жарили молодых кружочками, добивались румяной корочки. Натирали для оладьев средних, кубиками резали в овощное рагу. Затевали и суп-пюре, размешивали в нём без остатка все сливки.

   Но снова и снова поднимались кабачки как на дрожжах. Последними тёплыми ночами росли на своих укромных грядках таинственно, как рыбы.

   Как за соломинку спасения хватались утомлённые кабачками люди за икру. Дружили в посуде с толстым дном овощи, томили на малом огне, погружали погружной блендер, любовались пышной солнечной массой. Раскладывали тёплую по небольшим культурным баночкам большой ложкой. Все пошли в дело, даже покрытые толстой шкурой возрастные. Всем нашлось место. Так наступила великая кабачковая тишина...

   Стал непривычно пуст стол. Прошлись по дачным огородам первые сентябрьские заморозки, остановили кабачковую лавину.

   Теперь - всем отдыхать. Резать свежий серый хлеб во всю ширину каравая. Поверх цельного ломтя положить шубу икры из первой банки. А потом ещё добавить ложку, и ещё - для самых преданных ценителей.

   Ведь истинный кабачок, даже если он икра, признаёт только размах. Как будто открыл закон неиссякаемости, и теперь она по правде есть на свете.

Недозрелое счастье

   Шов-шорох-крыжовник-капюшон...

Голова была плотно набита словами-исключениями. Они испарялись на солнце и медленно поднимались вверх. Пусть поживут на облаке, пока ягоды на колючих ветвях висят зримые, правильные.

   Ещё недозрелые, но ждать невыносимо. Да ведь самого главного мы уже дождались. Облако, на котором живут слова, прольётся на непокрытые головы Антоном Павловичем Чеховым. Крыжовник...

   Ах, как вкусно!

Было жёстко и кисло, да. Но счастье именно так и выглядит - недозрелым, с длинными тонкими царапинами на руках, которые стремились в самую шипастую гущу.

   Незрелым крыжовником был плотно набит карман летнего платья в горошек. И краткий, но сильный Чехов опять барабанил по крыше, подставленную оцинкованную ванну заполнял до краёв. Бултыхали в ней руками, полными крыжовника. И всё самое главное в жизни было уже постигнуто.

   Потом за нами приходил поезд, и Чехову с крыжовником было за ним не угнаться...

Я как будто ехала так долго, что вечно зелёный крыжовник успел созреть. И повидать на своём веку, и понять что-то очень простое и настоящее. Снова и снова проходило сквозь него медовое солнце. И Чехов молчал, будто его краткость тоже созрела, набралась мудрости столько, что превратилась в тишину.

   Ах, как вкусно!

Вот теперь по-настоящему. И даже царапины на руках получились идеально - тонкие и длинные.

   То, что совсем поспело, идёт следом за счастьем. Оно больше, чем счастье. Оно слаще, и приходит неминуемо. И мы не находим для него правильного слова, ещё не затвердили, не выучили наизусть.

   Знаем только, что это не счастье.

Счастье с нами уже было.

   И прошло, как лето.