Весна на месте

   Искала ли я всё ускользающий ответ к математической задаче, или собственную умную мысль для сочинения по литературе, взгляд уходил блуждать за окно. В даль, где светилась неоном и другими инертными газами длинная вывеска-надпись: "Обувь мужская, женская всех сезонов".

   Я прочитывала её, не замечая. По привычке, прямо и задом наперёд. Вывеска была бесспорной, как правило буравчика, число пи и бакенбарды Пушкина. Она была здесь всегда, как космос. Пройдут десятилетия, если не века, а мужчины и женщины всех возрастов и сезонов будут покупать обувь в магазине, далеко видимом из моего окна.

   Так же верно и не нуждается в доказательстве, что в "Урожае" на привокзальной не иссякнет набор пирожных, с самым любимым во втором ряду песочным, под розовой и голубой глазурью; там будет царить печатный пряник-сувенир с птицей и надписью "Новосибирск".

   За конфетами - в "Золотой ключик", за канцелярией - в "Школьник", за товарами для дома - в "Уют" и "Тысячу мелочей"... Вечные магазины были расставлены в обжитом, домашнем пространстве, как причалы, как несущие стены. Атланты, которые держат крышу города.

   ...Обувь всех сезонов погасла раньше, чем закончилась школа. В темноте пришлось дорешивать задачи, дописывать сочинения. Мужчины с женщинами всех сезонов сбились с пути, когда сняли и указующие буквы. Не сразу, постепенно, но неумолимо покидали город "Буратино" и "Детский мир", "Под строкой" и "Академкнига". "Аккорд", искони торгующий пластинками, потом кассетами, потом дисками, не выдержал, стал "Альфа-банком", потом пустотой с вывеской "Аренда", потом кофейней и винотекой...

   Город мелькал, как бесконечная лента однодневных новостей в соцсетях. Пока дойдёшь до аптеки, она превратится в пункт выдачи товаров, книжный станет барбершопом, а в кондитерской теперь продают телефоны или курят кальян. Мы открылись завтра, а вчера будет распродажа по случаю закрытия.

   Уже давно занял уверенный Сбербанк то место, где была "Весна" - магазин для нескольких поколений новобрачных. Но вывеска её, как упрямый реликт, продолжала держаться на фасаде из последних сил. Ветшала. Исчезла. Вот и всё...

   Нет, не всё! В апреле вернулась на своё место и освежённая роза, и юное слово, в котором всегда слышна надежда. На то, что жизнь впереди будет долгая, любовь - верная, а счастье - бесконечное. Даже если карета превратится в тыкву, а обувь всех сезонов в студию растяжки.

   Ведь человеку нужно на что-то опереться. И он поднимает глаза, и читает "Весна" поверх Сбербанка.

Квас на колёсиках

   Всё другое вокруг бочки. Другое и внутри. А слово осталось прежним: квас. Меж дорогих машин крепко припаркована бочка на колёсах у "Фёдоровских бань". Потребна, как воздух.

   Открыл те бани в 1907 году железнодорожный кондуктор Зиновий Фёдоров. Умно открыл, с видом на озеро, вместо которого теперь площадь с транспортным кольцом. Хоть и деревянные были бани, зато с новейшей подачей пара, о чём было объявлено в газете. И население города потянулось.

   Приходили чёрные паровозные люди в угле и мазуте, превращались в красных, с приклеенными к спине и груди марками берёзовых листьев. Шли, как письма, по адресу далее - кто к опытному массажисту, а кто и прямиком к большой запотевшей кружке кваса. Отдувал пену, отдувался сам. Вёл расслабленные глубокомысленные беседы. Прислушивался к биотокам обновлённого своего тела.

   Зиновий Фёдоров тем временем поддал ещё новейшего пару, и очень скоро поставил уже каменное банное здание, на сто лет. Уже и дома выросли кругом с ваннами и горячей водой внутри, не стало озера и паровозов, а всё люди-письма с марками на плечах, отдуваясь, пили большой квас. Вели беседы. Чувствовали себя ново и тихо. Кондуктора Зиновия Фёдорова давно не было на свете, но тень его то поддавала, по привычке, парку, то шелестела берёзовыми вениками, продавцы которых в любую погоду и время года, верно и вечно, как символы города, сидели через дорогу напротив главного банного входа.

   И потом продолжали сидеть, когда "Фёдоровские бани" темно и вяло признали непригодными к реставрации и сравняли с землёй. А продавцы веников продолжали сидеть. Когда на дорогом куске центра собирались поставить дом, и так, в сборах и решениях, проходил год за годом, продавцы не теряли надежды. И вдруг на месте бань построили бани. С прежней вывеской "Фёдоровские".

   Тёмно-кирпичное, отстранённое от обыденной человеческой жизни здание, оно светится лампочками в темноте. Подача пара там, должно быть, исключительно новейшая.

   И только квас на колёсиках доставлен, как в прежние времена - своевременно и в достаточном количестве. Пусть не тот, что в 1907-м году, и давно утекли те воды. Но пена-то осталась. Значит, есть что отдувать. И отдуваться. Совсем как первые паровозные люди времён озера.

Самая верная примета

   С тех пор, как земной шар, подгоняемый человечеством, ускорил движение настолько, что уверенно, с большим отрывом обогнал свою природу, все народные приметы утратили значение. Застряли в тех веках, которые назывались временем и честно, как слои бутерброда, делились на годы, зимы и лета, дни и ночи.

   Но земной шар обогнал и время. И новые приметы складывать на нём некогда и некому. Народ, который пристально следил за полётом ласточек, заглядывал в цветочные венчики и слушал голоса рыб, живёт больше не на нашей планете. Бесприметно стало. Сбился большой и очень точный прибор.

   Остались фрагменты, осколки, несгибаемые мумии, таинственные и бесстрастные золотые маски. Такова в наших краях последняя и самая верная примета - про черёмуху.

   Она гласит: зацвела черёмуха - к похолоданию.

У нас с этим строго. Порадовались, сфотографировали, показали всем вещественное доказательство, и на сегодня хватит.

    А никто тёплые куртки в дальний шкаф и не собирался отправлять. Наготове и свитера двойной вязки, и комнатные обогреватели. И верные коты, которые сначала дождутся, когда хозяин устроится в ледяном сугробе постели, нагреет берлогу, а они потом, так уж и быть, прижмутся боком. Держись, хозяин, скоро лето.

   Но против черёмуховых холодов нет ни средств, ни методов. Примета стоит в городе прочно, как телеграфный столб. Избирательные мельчайшие снежинки опускаются на вновь покрытые головы. И городские службы не снимут с полки толстый том Даля на букву Г - "гуманизм" - и не отложат испытание теплосетей, с обязательным отключением горячей воды.

   Лето у нас никогда не приходит просто так, его нужно дождаться. Его нужно дождаться, как длинного письма издалека, с простыми и драгоценными новостями. Пройти сквозь верную, неумолимую примету, как сквозь зачарованную дверь. И тут же стать соловьём, цветочным венчиком, задумчивой рыбой - кто чем успеет. Пока земной шар-чемпион ещё не скрылся за поворотом.

Вышел муравей

   "Скоро выйдут муравьи после зимней стужи" - твердили с незапамятных времён из Маршака. Природного, космического поэта.

   И вот муравей вышел, как было сказано. Вышел муравей гулять по солнечной стороне моей ноги, как по бульвару. Первый, он забыл второпях дома шляпу и трость. Пока весь муравейник после зимней стужи прихорашивается, готовиться шествовать чинно, гуськом, как и подобает приличным, высокоорганизованным насекомым. Пока муравьиные дамы наводят последние штрихи на свои и без того новые лица, а муравьиные кавалеры терпеливо держат наготове лапу калачиком, самый первый выскочил, в чём был. Даже без галстука!

  Теперь он всем расскажет, что бульвар вымощен заново джинсовым, без ям и трещин (могут, если захотят). Что все окрестные улицы (муравей перебрался на рукав куртки) чисто выметены, и даже прилично зазеленели...

   Муравей думает, что я - город.

Иди, муравей, гулять по скамейке. Но не хочет муравей, упорно поворачивает на ногу, на куртку. Окраинам и промзонам предпочитает центр. Он думает, что я - центр города. И своим расскажет. Все на бульвар!

   Если долго сидеть в парке на скамейке, можно увидеть, как вышли муравьи после зимней стужи. Как они раскланиваются, спрашивают друг друга на чистейшем муравьином языке, кто и где сегодня обедает и что дают в театре.

   Но сейчас никто в парках так не сидит. Сейчас времени хватает у всех в лучшем случае на одного муравья. Который потом будет торопливо рассказывать обществу, как своими глазами видел город с бульваром солнечным, с улицами, ведущими неизвестно куда.

   И общество единогласно решит, что этот первый - просто чудак ненормальный. Вечно выдумывает небылицы. Кавалеры давно махнули на него лапой. И опять поскорее сложили калачиком. Потому что дамы наводят вот уже самые последние, теперь уже точно самые окончательные штрихи.

Из настоящей воды

   Так сложилось. Как в мозаике из многих тысяч элементов подошла и встала на место заключительная деталь. Вот теперь картина.

   Так сложилось, что из глубин сибирской земли выходят на поверхность многие родники. Про место не спрашивают, решают сами. А люди потом без подсказок должны их найти, как тайный клад. Люди подчиняются воде, она сильнее. Идут за водой. Она поднимается из древних минеральных глубин скромным живым источником. Тихим, неброским. Чтобы человек, которого с рождения вспоили водопроводные городские трубы, пузатые кулеры, пластиковые бутылки и одноразовые стаканчики, не сошёл вдруг с ума.

   Ведь это какое потрясение - зачерпнуть прямо горстью, как член косматого, но разумного уже племени, и пить. И ничего не будет. Ведь вода - настоящая.

   Ещё одно непривычное слово. Но что-то такое припоминается...

И вот человек у источника сидит сначала тихо, вглядываясь в очень спокойную, густую, как время, тёмную глубину. А в глубине той сказка, в начале которой жили-были. Как сейчас живут-есть, как потом жить-будут. А в глубине - лицо, которое после долгих скитаний наконец встало на место.

   Человек пьёт воду. Снова и снова пьёт воду. Он хочет состоять именно из такой воды на семьдесят процентов.

   Но никогда не состоит. Только делает ещё глоток живой воды. Напоследок.

Журчит ручей, убегая прямо из родника в какую-то неведомую свою даль. Перекатывает в ледяном хрустале разноцветные камушки. Обжигает руки.

   Не для того он вышел здесь на поверхность из глубин сибирской земли, чтобы человек сходил с ума. Но люди всё равно немножко сходят. Слегка, на мало процентов. Особенно когда вспоминают про настоящее.

Настоящее время

   В деревне вещи живут так долго, как будто без конца. И часы не остановились, а только стали показывать настоящее время - вечное. Зовут часы: дедовские. Значит, незапамятные. Их и покупали в давние, не сфотографированные дни, с таким расчётом, чтобы раз и навсегда. Они не рождены кочевать со стены на стену, а твёрдо занимают самое видное место. И только потом идут, покачивая маятником, как перпетуум мобиле.

   Часы были с боем. Каждые полчаса выдавали маленькую порцию. Каждый час выкладывались по полной. Откуда-то точно знали, что три - это три, а одиннадцать - именно одиннадцать. Можно не проверять.

   Били именно "с хрипотцой", как сказано в классической литературе. Когда лежащий в бессоннице герой слушает, как часы в холле или в гостиной гулко отсчитывают безнадёжные четверти. А потом садится на подоконник смотреть большую луну над душистым таинственным садом. И что-то не менее большое открывается в его душе...

   Часы были бесстрастны и неумолимы, как ночные стражи в старых восточных сказках, призывающие в самые глухие часы протяжными голосами: "Спите, жители Багдада! Всё спокойно!" И седельник, медник или водонос, после полного рабочего дня, не бросал с проклятиями в стражей первым попавшимся под руку тяжёлым предметом, а поворачивался на другой бок и, как было предложено, снова спал, умиротворённый. Всё спокойно, не крадётся по улицам разбойник, надёжно заперты от набегов городские ворота. Завтра будет новый, очень солнечный день, будем снова починять кухонную утварь, носить воду и печь хлеб...

   Так принимали сквозь сон и бой часов - как незыблемое известие о том, что всё на месте, как надо. И по-другому никогда не будет.

   Так и дедовские часы долго ещё потом выдавали малую порцию каждые полчаса, и ни разу не перепутали полдень с полночью. И однажды не сломались, а только стали показывать настоящее время - вечное. В котором живут без конца.

Льды говорили, что...

   Хотелось видеть, как чувствует себя в первую майскую жару старое знакомое озеро. Когда оно близко, всегда тянет навестить.

   Озеро лежало на месте, но при этом было в пути. Преображалось неторопливо, в своём темпе. Не соревновалось с мать-и-мачехой на тёплом пригорке, с бабочками и поедающими первые травы крупными домашними животными.

   Темперамент имело озеро флегматический, а напоминало большую тарелку каши, которая стоит перед таким же несуетным детсадовцем. Вот обводит он по диаметру первый кашный круг... Есть! Первый круг съеден. Теперь нужно остановиться, решить кое-какие философические вопросы. Осмыслить второй круг перед его съедением. Обосновать третий. В самом центре каши расположено золотистое озерцо растопленного масла, и круги нужно рассчитать таким образом, чтобы ни одна капля, ни одна масляная молекула ни в коем случае не попала в ложку.

   Чувствовать нужно для этого кашу. Слышать масло. Нарабатывается такое мастерство бесконечно длинными дошкольными годами.

   Озеро было уже несколько раз обведено по кругу, вдоль берега стояла широкая полоса воды. Но много ещё оставалось на его тарелке тяжёлого, питательного тёмно-зелёного льда. Кто-то думал над озером, очень неторопливый. Осмысливал очередной круг. С большим трудом поддавался воспитанию.

   Празднуя вновь открытую воду, кричали на том берегу чайки, сильно крякали утки. А на человечьем, нашем берегу странным фрагментом посреди жаркого майского дня белела снежная как будто полоса. Везде растаяло, а там как будто изгиб пространства, физическое явление. А ещё точнее сказать: разложенная на краю тарелки противная пенка, которую выловил двумя брезгливыми пальцами из стакана с кипячёным молоком кашный детсадовский мыслитель.

   Всё в точности.

Вблизи пенка оказалась длинной грудой ледяных кристаллов, которые тихо друг с другом разговаривали. Ведь льды разговаривают - шепчут, скрипят, вздыхают... Рядом лежал камень, и он был вечен. А льды уходили с какой-то своей песней, утекали сквозь пальцы. Льды говорили, что...

   Но люди давно забыли тот ледяной язык. Как забыли язык чаек, уток и детей, особенно молчаливых. Блуждающих в лабиринтах манных и геркулесовых кругов.

   Льды говорили...

А назавтра исчезли без следа. И снова был жаркий, ещё один неповторимый день. И порция льда в озере значительно уменьшилась - кто-то задумчивый не забывал о его кругах.

   И когда я буду далеко отсюда, останется только солнце в центре, как будто кружок растопленного масла. Целый, до последней молекулы.