Можно и так жить, но чего-то словно не хватает. Дует не сильный, но постоянный сквознячок: не закрыто, не закрыто. И теперь уже в Петербурге точно нужно закрыть. Первым пунктом посетить Нос. И не свернуть при этом не в ту улицу. Во всяком случае, не больше одного раза. Пусть двух...
Почему-то здесь это запросто. Дома как будто ускользают, прикидываются. Отражаются сами в себе, как Акакий Акакиевич. Бродят и бормочут, вынашивая в своих недрах Родиона Романовича. Таят за пыльными окнами навеки сроднившегося с диваном Илью Ильича.
Предание гласит, что мраморный Нос, закреплённый на фасаде дома по Вознесенскому проспекту (а именно здесь жил цирюльник, нашедший в горячем хлебе очень посторонний предмет), однажды был таинственно украден. Или сбежал сам, что более достоверно. Рвался, конечно, на Невский, но был обнаружен через какое-то время в одной из парадных в очень усталом виде. Затем подправлен и водружён на место - теперь покрепче и повыше. Стойте и смотрите друг на друга, сколько влезет.
Но не таков Нос, чтобы не сделать выкрутасов. В те первые мартовские дни, когда я твёрдо решила его посетить, дом по Вознесенскому проспекту оказался плотно опутан сетями реставрации, закрыт щитами. За ячейками металлической решётки смотрелся Нос майора Ковалёва как профессиональный беглец. И кто знает, не было ли в том умысла? Чтобы в это тревожное время первейшей весны, когда приходят в движение льды и головы; когда сон Ильи Ильича вдруг прерывист, и зябкое привидение Акакия Акакиевича бросается без разбора на каждого, кто в шинели, хоть бы Нос удержать на месте. Спрятать, запереть.
И тогда уже спокойно есть свой горячий хлеб пополам с ледяным ветром.
