К цели и мечте

   Автобус неторопливо приближался к цели и мечте. Проплывали за окном псковские пейзажи, похожие на графику Пушкина. Каждый куст мог обернуться женским профилем или парой ножек, а то и мимолётным курчавым автопортретом. Чёрно зачёркнутые строки. Набело переписанные столбики стихов...

   Развезло по-весеннему, как Пушкин не любил. Редко и резко прорывалось солнце сквозь неплотно задёрнутые тучи. Бросало взгляды на мир, который в такие дни кажется не слишком обитаемым, полным свободных мест. Но вот механический голос водителя буднично объявил: "Пушкинские Горы. Стоянка 10 минут". Для кого-то лишь промежуточная точка маршрута. А для меня...

   Сошли в Пушкинских Горах очень и очень немногие. Кирпичная коробка автостанции подтвердила, на всякий случай, белыми буквами по синему: Пушкинские Горы. Никакого тебе дуба с котом и русалкой, пролетающего в небесах Черномора и бредущей сама-собой ступы. Хлюпало под ногами нелюбезное, курил водитель у отдыхающего автобуса. Всё веданное и виданное много раз.

   А мечта? А цель?

К тому и другому ведут обычно не заповедные тропинки. Шагать приходится по нелюбезному, опасаясь как бы не просочилось оно в обувь не очень-то по сезону.

   И вдруг открылся, выступил из белого дня Святогорский монастырь. Как будто проявился, сделанный из невесомого камня. Как будто выпустили птицу и она не улетела. Здесь...

   Нужно вверх по каменным, грубо и прочно сложенным ступеням. Скоро потечёт по лестнице туда, потечёт обратно непрерывный поток туристов. Будут фотографироваться на фоне. Народная тропа, как и было предсказано, не зарастёт. А сейчас - никого и покой. Вот и скамейка - посидеть, подумать. Послушать оттепелей и птиц.

   Здесь последний и вечный его приют. Рядом скромно лежат дед и бабушка Ганнибалы, родители Сергей Львович и Надежда Осиповна. Простые слова на чёрном, между которыми пролегли 38 его неполных лет.

   Привольный открывался сверху вид. Возрождалась земля для новой жизни, бродили в деревьях соки. Хотелось думать про Пушкина на святогорской ярмарке, весёлого и молодого; в красной подпоясанной рубашке и соломенной шляпе, обдирающего длинными когтями шкорлупу с полудюжины апельсинов. Хотелось апельсинов.

   Купить целую сетку с полудюжиной. Идти дальше через лес, похожий на сон Татьяны. И всё вокруг как сон. Заповедные сумерки. Огромный корпус, в котором не остановился сегодня ночевать ни один путешественник. В первозданной тишине обдирается оранжевая шкорлупа, шипят пузыри шампанского, вздыхает какая-то совсем воздушная мякоть тёплого серого хлеба... 

   Дух Пушкина, приди!

А он никуда и не уходил. Хочется спросить, ведь он всё знает. Да не идут на ум никакие вопросы. Разве что: "А правда, Александр Сергеевич, вы проходили здесь прямо под окнами, подбрасывая трость с тяжёлым набалдашником?"

   Истинная правда. Только на то самое "здесь" уже упала двести раз осенняя листва. Двести раз легли снега. Двести раз разлилась и ушла в землю весенняя вода.

   Но что-то ведь осталось?

 - Вот с этим направлением, - сказала девушка-администратор, протягивая бланк зелёного цвета, - утром пойдёте в столовую на завтрак.

Мысленно я прибавила: к восьми часам, натощак.

   На дверях столовой висело предупреждение: "Завтраки отпускаются только по направлению". Без сомнения, в порядке живой очереди, когда придут людные времена. Когда потянутся автобусы с группами школьников, только что прошедшими "Евгения Онегина". Но сейчас в огромном пустом обеденном зале был накрыт единственный стол, по-древнему просто, как паломникам: нарезанный хлеб, трогательные кубики сливочного масла. Сваренная по каким-то глубинным ГОСТам овсянка, мастерски изжаренная глазунья с волнистыми лепестками колбасы...

   "...и потом обедаю печёным картофелем и грешневой кашей."

Пушкину можно без направления. Его здесь все знают.

Старая Русса

   В сочетании "Старая Русса" оба слова кажутся главными. Оба слова кажутся одним длинным - Стараярусса. Как медленное движение вдоль реки, со стаей снежинок на плече, которые повторяют, как учёные небесные птицы, симметрично-белыми голосами: Стараярусса, Стараярусса...

   В мире снежном и талом вырос зелёный двухэтажный дом. Его приобрёл когда-то для своих летних сезонов Фёдор Михайлович Достоевский. Очень скромный - сказали бы тогда. Но так уж повелось у гениев - всё самое скромное переплавлять в бессмертное.

   Работалось Фёдору Михайловичу в Старой Руссе плодотворно. Окно его кабинета, конечно же, было всегда открыто - на цветение сирени, на полёт шмелей, на птичий гомон, на яблочный аромат и течение реки Перерытницы. Из-под пера Фёдора Михайловича уверенно шли "Братья Карамазовы". Мелким бесом выпрыгивал нехороший Смердяков. Выпрыгивал из телефона его двойник-уведомление: "Обвал цен - как снег на голову. Успевай до..."

   И в тот же миг грузно сползла с соседнего дома и рухнула на тротуар порядочная снежная глыба. Как же здесь ходят люди?

   А люди и не ходили. Улица была пустынна, как в первые мифические времена. Тихо! Идёт написание великого романа всей человеческой литературы.

   На перпендикулярной улице, как в параллельном пространстве, проезжали машины со скоростью двадцать первого века, с криками расходилась по домам начальная школа. 

 - Здравствуйте! - сказала нам протяжным басом маленькая первоклассница.

 - Здравствуйте! - звонким дискантом отчеканил мальчик в оранжевой шапке.

Здесь это ещё сохранилось. А местных жителей зовут: рушанцы.

   Сколько ни броди по Старой Руссе, а собор не минуешь. Обшарпанно-белый, как будто заброшенный. А на самом деле здесь выставка и музей. Большие ступени, тяжёлая резная дверь. Экскурсовод с шалью на плечах проведёт экскурсию - может быть, единственную за весь день. В холодном сводчатом зале с уходящим с небеса потолком и остатками старинных фресок на стенах лежат рукотворные изделия, берестяные грамоты, фрагменты посуды, в которой варили здесь соль. Богатели на соли. Подвергались набегам и ограблениям. Пришли в упадок...

   Новое взошло здесь время, а с ним и много тишины. Как будто гениальный роман ещё не дописан. Или не прочитан. Или прочитан до конца.

Живопись на ветке

   Как будто новгородский день начала марта был листом сырой акварельной бумаги, и деревья получились на нём не чётко, а слегка размыто по краям, близоруко. Толсто, как будто ветви и стволы тщательно обернули мохнатым. Это густо и непринуждённо произрастали на коре лишайники самых весёлых цветов, делая деревья одновременно вечнозелёными, вечножёлтыми, вечнооранжевыми, вечномятными... Сказочными, как в берендеевом царстве. Древнем, как эта земля.

   Так поработала здешняя сырость, болотистая близость. Идеальные условия создала она для странных этих типов - не то водорослей, не то грибов. Уютно и привольно расположились они здесь и там, и ещё вон там. Везде. И одето дерево и раздето - как будто выполняет мудрёное задание своего царя. И трудно отвести глаза от этой живописи, корнями уходящей в такие же замшелые, лишаистые, закутанные в мохнатое времена, из которых росли города и деревья, и поколение за поколением людей.

   Много воды здесь утекло. И ещё одна капля подражала и тоже сорвалась с ветки. Чтобы воды стало ещё больше.

Восходило время

   Из окна сильно запоздавшего автобуса вглядывалась я в новгородскую темноту так, будто бы увижу по правде другое время. Там, за этой темнотой, уважаемому бородатому жителю, который спешит на вече, привезёт вестовой берестяную грамоту от его поголовно грамотной жены. Будет в грамоте начертано писалом, чтобы не забыл на обратном пути ещё купить соли. И пару новых кожаных поршней с модными завязками у лучшего сапожника. И заодно уж тогда браслет с бусами.

   Второпях схватила жена попавший под руку лист бересты, не заметила на обороте выполненное сыном Онфимом упражнение по древнерусскому языку, пришлось заново переписать Онфиму в слезах все двенадцать строчек. Без ошибок учился Онфим. Тоже в кожаных поршнях и с бородой ходил потом на вече. Вёл дружескую и деловую берестяную переписку. Проверяла его жена берестяные уроки сына...

   Но автобус - не машина времени. Проплывала за его окном новейшая история - дома, витрины, непременно "Пятёрочка", внутри которой сверялся новейший бородач со списком в айфоне. Где же отличия? Молчал за сливочно-серой гостиничной шторой тысячелетний город.

   Утром шёл дождь, превращая тротуары в сплошной протяжный каток. Заливало город льдом. Заливало увеличительным стеклом, и в глазах поселялось какое-то особое зрение, ясно предсказывающее издалека, что вон та скульптура будет обязательно Садко. И был Садко.

   Что мост непременно будет носить имя кого-то громкого и древнего. И мост через рек Волхов был Александра Невского. Несметное стадо уток расположилось на том берегу. За тысячу лет утки изменились мало, только забыли древнерусский язык. А новый уже не выучили. И теперь мы друг друга не понимаем.

   Тучные преимущественно ходили по берегу утки; рослые, гладкие ходили за утками селезни. Таятся в ещё не открытом культурном слое утиные предания о том, как процветала здесь когда-то древняя земля. Как растекался мыслею по древу вещий утиный Баян. 

   После дождя взошли над рекой и городом туманы. Восходило в туманах время, густое и кисельное, как берега. Стоял в этом времени бело и прочно монастырь, одна и другая, и многая церковь, стоял во всю свою длину спокойный кремль.

   Огромная кремлёвская трёхцветная кошка и головы не повернула на "кис-кис". Она тоже была в тумане - как в другой, неторопливой уверенной жизни, раз и навсегда записанной на берестяных грамотах отдалёнными буквами и словами.

   Струилась вода, струился камень. Струились люди.

Будут струиться. Ещё через тысячу лет прикладывать ладошки к толстым стенам, поднимать лица к колоколам. Говорить на языке, снова понятном птицам.

Между Луной и Солнцем

   Всё так же стоял Пушкин в своём последнем дворе, но как будто шёл. В распахнутом пальто, в жилете, точь-в-точь похожем на тот, который заштопанный теперь лежит в музейной витрине. Простой чёрный, очень добротный. Если бы не тот вечер, Пушкин мог бы его носить до сих пор. Отличный жилет, Александр Сергеевич!

   Его правая рука похожа на крыло - так бы и полетел сейчас. Но кто-то должен стоять памятником рукотворным в своём последнем дворе.

   Пушкин не встретил здесь ни одного марта своей жизни. Он поселился на Мойке, 12 в сентябре 1836 года, когда уже наползала тьма, с каждым днём раньше и заметнее. Скромная, но приличная квартира в 11 комнат. Сейчас так не снимают. Если долго сидеть за пяльцами или с книгой у окна, можно было увидеть, как мимо по улице проезжает в свой дворец настоящий царь. И сравнить, насколько похож он на свой портрет.

   Пушкин нуждался, и далеко не только в деньгах. Мало кто даже из близких друзей догадывался о том, что сегодня он обедал с Пушкиным. И не вспомнить уже, о чём говорили между живым лимбургским сыром и страсбургским нетленным пирогом. Но точно не о стихах.

   Никогда Пушкин не возвращался сюда в марте. Не сбрасывал в передней шубу на руки подоспевшего дядьки. Не проходил глубже в комнаты к свету и своим - людям, книгам. Не требовал в кабинет мочёных яблок да морошки...

   Не знал, что поселится здесь навечно, в распахнутом пальто. Где-то между заходящим большим Солнцем и бледно проступающей в ясном вечернем небе Луной. С похожим на две белые строки следом реактивного самолёта. Но вот уже растаяли они, и невозможно разобрать отсюда, насколько удачная была там рифма.

Дворы и птицы

   Дворы обычно все закрыты, но иногда попадаются и открытые. Так приговаривала моя питерская подруга, проверяя на ходу встречные железные калитки, за каждой из которых уходила вглубь, как сумрачная нора, фирменная местная подворотня. Они вели в другой, квадратный и замкнутый тихий мир, как правило, ровного жёлтого цвета. Пройти из этого мира можно ещё глубже - в мир второй, и даже третий. И там уже будет тупик - высокая стена с единственным, произвольно расположенным окном. Всегда интересно, куда это окно прорублено. Неужели в комнату, где просто смотрят телевизор?

   Да, непременно будет такой тупик. И когда, наконец, одна из калиток тяжело отворилась, я вошла не без опаски. Вдруг захлопнется навсегда, и мы останемся здесь века на три? И не войти невозможно. Манит ведь тот мир. И второй манит, и третий.

   И был первый двор жёлт. Густо наполнен птицами. По-весеннему подвывающей массой голубей и крупной пронзительной белоголовой чайкой. Опираясь длинными надёжными лапами о карниз, чайка требовательно, как очень высоко превосходительство, смотрела в окно. От окна соседнего тянули шеи низшие чинами голуби, караулили снизу, сверху и сбоку. Ждали: сейчас явится знакомая рука и даст дополнительное питание. Явится лицо, которое передаёт из уст в уста всё окрестное птичье население.

   И был второй двор розов. Перламутрово подсвечен вечерним солнцем. С тонко нарисованными на небе и стене древесными ветвями. С высоким рядом окон, в которые солнце не заглядывает никогда в жизни. Неужели и там триста лет подряд смотрят телевизор простые, бессолнечные люди?

   И был тупик. Красовались на бледной розовой стене целых два произвольных окна и одно совсем маленькое, плотно заложенное кирпичом. Кто-то прорубил, а потом передумал. А за глухой стеной по правую руку, украшенной сверху балюстрадой, возвышалась ещё одна, не менее глухая...

   Железная тяжёлая калитка не захлопнулась, выпустила на белый свет, набережную кое-как застывшей реки Мойки. Похожие издалека на брейгелевских человечков люди беспечно и очень больно для глаз гуляли по этому неверному льду. Да пролетела мимо чайка рассказать другой чайке, что знакомая щедрая рука уже раздаёт пищу. Но можно не толкаться на на земле, ни в небе, ни на узком карнизе между. Потому что ещё не бывало так, чтобы кому-то не хватило.

Блуждающий Нос

   Каждый раз, будучи в Петербурге, я думала, и даже очень твёрдо ставила себе: посетить Нос майора Ковалёва. И всегда на пути к Носу возникали не то чтобы очень уважительные, но какие-то неодолимые препятствия. Словно кто-то всё время разворачивал ноги в другую сторону или мимо, и вот уже они от усталости сегодня больше никуда не идут. Давайте завтра. А завтра опять какие-нибудь маршруты вокруг да около, и время вышло незаметно - опять без Носа...

   Можно и так жить, но чего-то словно не хватает. Дует не сильный, но постоянный сквознячок: не закрыто, не закрыто. И теперь уже в Петербурге точно нужно закрыть. Первым пунктом посетить Нос. И не свернуть при этом не в ту улицу. Во всяком случае, не больше одного раза. Пусть двух...

   Почему-то здесь это запросто. Дома как будто ускользают, прикидываются. Отражаются сами в себе, как Акакий Акакиевич. Бродят и бормочут, вынашивая в своих недрах Родиона Романовича. Таят за пыльными окнами навеки сроднившегося с диваном Илью Ильича.

   Предание гласит, что мраморный Нос, закреплённый на фасаде дома по Вознесенскому проспекту (а именно здесь жил цирюльник, нашедший в горячем хлебе очень посторонний предмет), однажды был таинственно украден. Или сбежал сам, что более достоверно. Рвался, конечно, на Невский, но был обнаружен через какое-то время в одной из парадных в очень усталом виде. Затем подправлен и водружён на место - теперь покрепче и повыше. Стойте и смотрите друг на друга, сколько влезет.

   Но не таков Нос, чтобы не сделать выкрутасов. В те первые мартовские дни, когда я твёрдо решила его посетить, дом по Вознесенскому проспекту оказался плотно опутан сетями реставрации, закрыт щитами. За ячейками металлической решётки смотрелся Нос майора Ковалёва как профессиональный беглец. И кто знает, не было ли в том умысла? Чтобы в это тревожное время первейшей весны, когда приходят в движение льды и головы; когда сон Ильи Ильича вдруг прерывист, и зябкое привидение Акакия Акакиевича бросается без разбора на каждого, кто в шинели, хоть бы Нос удержать на месте. Спрятать, запереть.

   И тогда уже спокойно есть свой горячий хлеб пополам с ледяным ветром.