Зима отправила их вперёд задолго до себя. Развесила щедро, как матовые праздничные шары. Как драже "Холодок", от которого во рту делается заполярная ночь, сладкая, как сон перед каникулами.
А если не рассказывать сказки...
А если как в жизни, то все люди, включая птиц, с видом знающим и равнодушным, проходят-пролетают мимо. Все ягоды у добрых людей в эту пору надёжно закручены в банки, тщательно перетёрты с сахаром, сложены в глубинах морозильных камер аккуратными витаминными упаковками. Все ягоды у добрых птиц в эту пору развешаны гроздьями на ветвях - аппетитно сморщенные первыми заморозками, полностью готовые к употреблению.
А вот эта нелепая белая, как ворона. Эта ни к селу ни к городу, ни к столу снежная - всего лишь фантазия, фантом.
Её не пригодного в пищу урожая не ждут. Он приходит сам, незаметно. Он выпадает как снег, задолго до снега. С именем снега внутри.
Никто никогда не рвёт снежных ягод в горсть, не сыплет блаженно в рот, пирог или щедро поверх овсяной каши.
Это другая ягода.
Однажды в городе ещё не будет снега, но солнечный ноябрьский морозко хитро спросит непривычное лицо: тепло ль тебе? И лицо задумается над правильным ответом. Пусть будет: тепло, морозушко. Была-не была!
И, как маленькая сказка, встанет на пути заиндевелый, как будто весь сахарный, куст. Полный белых как будто сахарных ягод. Не потому, что снежная захотела вдруг притвориться любезной людям витаминной и съедобной.
Здесь было что-то очень другое. Что-то очень краткое, показанное на мгновение, как чудо.
Хрупкий иней не выдерживал, истончался, таял под лучами напоследок сильного ноябрьского солнца. И что-то хотелось успеть.
Чего-то хотелось от ягод, которых не собрать в горсть. Которые знают наизусть все имена снега.






