Река до краёв

   В этом месте мир выглядел так, как будто самый первый миф только ещё рождается. Суши было мало, воды много...

   Здесь остановимся.

Когда на земле появилось время, оно выглядело как весна. Оно выглядело, как река, которую потом назовут - Кия. Подвесят от берега до берега мост - качаться меж волной и небом; смотреть, не ходит ли в глубине большая рыба.

   Весной будут горы хорошо питать Кию белыми, усиленно калорийными булками снегов. Потеряется талия Кии в прибрежных зарослях, затрещат по швам её берега. Выйдет из себя Кия по всей своей извилистой длине, играючи проглотит мост меж волной и небом. Радостно встрепенутся рыбы в её новой глубине.

   Ёлки, по колено в реке, будут стоять ошеломлённые и счастливые. Как дети, которые вышли во двор в разноцветных резиновых сапогах - мерить лужи. Долго и осторожно бродили, пока, наконец, не зачерпнули левым. Потёк обжигающий холод, как будто в самое сердце. А правому сухо. И что теперь делать? Стоять и думать две секунды: домой или снова бродить? Черпать правым для равновесия. 

   Конечно, бродить!

Так и ёлки. Только их две секунды по-другому длятся, по-древесному. Поэтому нам и кажется, будто они стоят.

   Много воды, мало суши...

Время было рекой. Стремительной, бесконечной рекой светло-кофейного, зелёного и синего цвета. Она наполняет до краёв и проходит насквозь. Тихо шелестит гладкими камушками. Но даже самый маленький не унесёшь с собой. Потеряет камень без Кии силу, потеряет память. Пусть лежит он, где положено.

   Сказано в книге, которая тоже началась весной: "Здесь, у реки, есть всё, а чего нет - то никому не нужно."

   И был ветер. И был он в ивах. И был очень сильный в берёзах. Если стоять здесь долго, в древесном времени, из потайной своей норы выйдет здешний зверь.

   А то и два целых зверя. Зверь он и она.

Переговариваясь на своём древнем, водном и шерстяном языке, кружили они вокруг травяной кочки. Боролись с течением. А Кия влекла их, играла длинными хвостами. Сливались ладные бурые тела со всем окружающим миром.

   Но вот - одно неосторожное движение, и звери смекнули, что я не дерево. Камнем ушли в воду, как не бывало их. В тайные свои норы ушли, и ждать бесполезно. 

   Но ветер остался. Остались ивы и река. Осталось всё, что нужно. Осталась весна, с которой однажды всё началось.

Эффект бабочки

   Первая бабочка делит время года на до и после. Всё, что до бабочки, есть древний мир, записанный на папирусах, остро и глубоко вдавленный в глиняные таблички, отсечённый от всего лишнего в мраморе. Он происходил как будто с каким-то другим человечеством, живущим в обратном направлении: седьмой год у них таинственно наступал позже двадцать девятого. Тот мир существовал, о чём есть устные и письменные доказательства. Но вот уже кажется сном, мифом, величественным сказанием обо всём на свете...

   Там осталась вся зима - до бабочки, как до нашей эры. Преданьем старины глубокой стали стылые белёсые рассветы, голые льды, глухие трескучие вечера, кругляш туманной луны в окне, двойные шерстяные носки, свечные уюты... Потченны все до единого зимние боги и титаны, но бабочка пролетела, и пора заводить песнь про новое время.

   Встреча с первой бабочкой всегда внезапна. На тёплой ли стороне городской улицы. Можно и в парке. Но лучше всего - в лесу, куда вдруг занесёт человека в горячий апрельский день. Сам не свой будет стоять в лесу человек, без верхней, и даже без средней одежды, как без кожи. Руками в коротких рукавах впитает солнце, лицом его будет пить, вдыхать сосновый воздух, в котором, как листик мяты на краю стакана, висит холодок последних снегов. 

   Но это уже не те снега, не хозяева. Это притаились в кустах остатки и фрагменты - как осколки вазы, на которых изображены осколки сцен. Но в апрельском горячем лесу не хочется фрагментов, а хочется чего-то очень и очень целого. 

   Вот и иди хоть целый час или два куда глаза глядят, а всё будет под ногами охристая борода прошлогодних трав с дерзкими зелёными прядями, миллион лёгких шишек, семья красивых грибов-трутовиков на берёзовом стволе.

   И вот, как последний штрих картины, как подпись мастера, пролетит бабочка натурального лимонного цвета, за что и получила имя: лимонница. Размахивающая крыльями так, чтобы уж непременно был эффект.

   Чтобы на другом конце света сказали: "Ну, вот и снова зима..."

Чтобы на этом конце света сказали: "Ну, вот и лето!"

Тополиный дух

   Весна всегда была тополями.

Кто-то присылал людей с пилами. Они работали быстро и угрюмо. С деревом обращались так, будто оно уже дрова, а не готовится вот-вот стать зелёным. Не причёску делали, как шарообразным кустам, а брили наголо, как рекрута. Тополя оставались обезображенными, ошеломлёнными.

   Гора уже набравших силу веток, обтянутых упругой и сочной светлой корой, лежала на земле. Издавала свежий горьковатый запах. Если принести такую ветку (а лучше сразу букет) домой, поставить в бутылку с водой, ветки продолжат дело всей своей жизни. Через несколько дней проклюнутся клейкие, как обратная сторона марки, самые настоящие листочки, повеет духом. Это будет домашняя, карманная весна - как рыбка в аквариуме, на которую так приятно смотреть во все холодные времена года. За окном деревья медлят, как часто у нас бывает, а моя ветка вырвалась вперёд!

   Но потом, как бывает у нас ещё чаще, большой мир очнётся, встрепенётся, моментально покроется зелёным пушкинским пухом, а потом без остановки и перьями, захлопает крыльями. Зашумит ветрами, ринется из-под земли одуванчиками. С топотом умчится вперёд по вечному своему кругу.

   Бритый тополь, от которого хотелось отвести глаза, из безмолвного бревна-обрубка вдруг превратится в живое дерево. Выбросит из каких-то своих тайников и резервов тьму новых тонких веток, на которых распустится кудрявая шевелюра из невероятных в наших краях листьев - каждый размером с обеденную тарелку. Но мучителей с пилами не забудет. В мартовском древесном полусне не раз обольётся холодным потом, вложит в ворону свой одинокий крик...

   Неисчислимо в нашем городе тополей. Это хрупкое дерево и редко доживает до ста. Если от сильного ветра кто-то упал на крышу, машину или поперёк дороги, то это будет тополь. Поэтому именно к нему присылают угрюмых людей.

   Но многим удалось дорасти до неба. И мы не представляем свою весну без тротуаров, густо усыпанных смолистыми почками, которые намертво прилипают к подошвам. Не за горами и пух, который залепит глаза, нос и рот, ворвётся в квартиры и ляжет по всем углам. Но мы не мы будем без этого пуха. Без тополиного духа, который царит в единственное тёплое время года. В городе деревьев, которые живут как люди - очень редко до ста.

Заветная клюква

   В витрине новейшего магазина рыбы и морепродуктов был представлен салат: поверх явно морской капусты лежали крупные, размером с вишню, красные ягоды. Но не вишня. Назывался салат "Таёжный".

   Слово, которое должно вызвать симпатию и подсознательное доверие. Что-то связанное с чистотой и мощью. Дикое и витаминное от самой природы. Смолистое, вековое.

   Оглушённый первыми ассоциациями мозг не сразу и задумается: а при чём здесь морская капуста? Бурая - отметит мозг. Капуста бурого цвета. Как медведь. Всё сходится. А вот крупное не по-таёжному и красное...

 - Это клюква! - охотно пояснила продавец в лихой тельняшке.

Сладкая клюква? 

   Проснувшийся где-то в тайге медведь навострил свои круглые мохнатые уши. Задумался.

В самом деле, не могли же вырастить в питомнике, подальше от неба и земли, этих невиданных акселератов. Тропами шли, тайными, буреломными. Неоднократно получали в лоб шишкой. По мшелым стволам переступали ручьи. Пробирались угрюмыми упругими болотами. Нашли, наконец, заветную клюквенную страну с вот такими... нет, вот с такими! Со всех ветвей свисающими гроздьями. Витаминными, от самой природы.

   За такими в "Таёжный" салат не только морская капуста охотно пойдёт, но и домашняя белокочанная, и даже брокколи с кольраби.

   Верю! Покупаю и ем, ем...

А на другой день того салата уже в магазине не было. Он не всегда бывает. Пока ту заветную, заповедную клюкву добудешь, семь пар железных болотных сапогов истопчешь.

  А то и медведь раньше успел. Он после зимней спячки очень старательно прислушивался.  

Слеза берёзы

   В парке ещё долёживают своё крепкие, как памятники, апрельские сугробы. Подойдёт к иному человек с лопатой, разворошит, раскидает в стороны зернистые, очень белые в глубине глыбы. И к вечеру глыб не станет. Кто-то в землю из глыб уйдёт, кто-то поднимется к небу.

   Но людей с лопатами в городе мало, а сугробов много. Ничего, как-нибудь сами пройдут; молодой и здоровый организм города справится и на этот раз. А пока ходите, люди, по просохшим плиточным дорожкам.

   И люди идут. Везут детей в колясках, ведут в комбинезонах. Бросаются на ветер обрывки разговоров - то про здоровье, то про двухкомнатную квартиру... Сидят люди на скамейках, раскрывая свои лица навстречу солнцу, как цветы.

   Были и такие единичные прохожие, кто столбом останавливался и пристально смотрел. Что видишь, человек? Дремучий бурый куст? С прошлого года засохшие кленовые "самолётики"? Лежащую на сугробе-памятнике маленькую хвойную ветку? Единичные смотрели так, что тоже хотелось остановиться и посмотреть.

   И я остановилась.

И тоже увидела.

   Как на конце тонкой берёзовой ветки наполнилась, задрожала и сорвалась вниз увесистая радужная капля. А следом вторая, и третья. В быстром, дождевом темпе.

   Но дождя-то никакого не было.

Не сразу я догадалась, что это и есть берёзовый сок. Тот самый.

   Внешне берёза стояла совершенно бесстрастная, помахивая на ветру пустой кормушкой - как будто выскочила по хозяйству в ближайшую булочную.

   А внутри бушевала соком.

Так бы и вырвалась она из белого своего древесного тела, и пошла - водить детей в комбинезонах, говорить на трепещущие темы, ворошить лопатой крепкие сугробы.

   Но нельзя вырваться из тела дереву. Зато можно слезами выразить весну. Тяжёлыми, радужными, огромными слезами. Набирающими силу с каждым новым годичным кольцом.

   Так источала берёза, источала весну без конца и края. Завораживала падением спелых и страстных слёз. И слёзы те уходили в землю. И поднимались к небесам.

На заре цивилизация

   На чисто выметенном к лету, выскобленном, как праздничный крестьянский пол, газоне слаженно и увлечённо обедала стая голубей. Все как на подбор её представители были округлые, полновесные, но клевали так, будто сию минуту прибыли с Голодного мыса. Забыв себя и весь окружающий мир, набивали они наперегонки свои бездонные зобы.

   Что за пища привлекла их на освобождённом газоне? Уж не мелкие ли подземные жители вышли там приветствовать весну? Или пробились к солнцу первые робкие травы - что вернее. Витаминная зелень, по которой так соскучились за долгую зиму не только голубиные, но и наши вполне человеческие городские тела.

   Отличие в том, что мы не можем припасть к газону. Мы берём в магазине, не очень доверяя, всё же берём "Набор для окрошки": пучком укроп, втрое сложенные перья зелёного лука, две крупные, весёлые редиски.

   А голуби могут! Торопятся так, будто год не ели. Что-то верно, знают, что-то предчувствуют их тучные поспешные тела, их трубчатые кости.

   И верно. После обеда повалил снег. Густейший и безжалостный, он в несколько минут засыпал то, над чем трудилась целая половина весны. Казалось, что второй половины не будет, и мы обречены на вечно магазинный набор окрошки. Обречены голуби качаться в чужих кормушках, толкаться по бабушкиным дворам.

   Конечно, хотелось простого природного тепла. До мозга и костей были понятны люди, решившие основать свои первые древние цивилизации у тёплых морей, больших незамерзающих рек.

   А белым совсем уже занёсло весь двор, как дикое поле никем не заселённых пространств. Время исчезло, а с ним и люди.

   Но вот снег вышел весь. Выглянуло солнце, и встало над возрождённым городом небо такой красоты, такое стечение облаков разных оттенков и очертаний, что - ладно, пусть будет пурга в апреле, раз иначе нельзя. И вечер нарочно наступил чуть длиннее вчерашнего, чтобы смотреть и смотреть на облака.

   И босые следы голубей на газоне, и обутые следы людей на асфальте говорили о том, что и на этой вечерней заре может быть цивилизация. Про которую через тысячу лет скажут, что она древняя.

Ровно пятнадцать минут

   И прошёл 21 день. А следом ещё, и ещё 21. А потом ещё 21 на закрепление и повторение материала. Наконец, итоговый 21 день - для перевода тела и духа на более высокий уровень.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Особенно в тот момент, когда, по всем сводам и законам, должна сформироваться привычка. И ты вот-вот превратишься в девочку в трусах и майке с картины Т. Яблонской "Утро". Тянуться будешь, тянуться всеми длинными, хрупкими руками и ногами в бесконечно солнечный, явно майский мир за распахнутой балконной дверью.

   В первые дни именно так и тянешься. Улыбка, элегантные прыжки... Но в самый ответственный момент превращения "молнию" что-то заест. И вот уже себя уговариваешь, где-то даже бичуешь. Крепко сживаешь в кулаке всю свою волю. И в воскресенье, и 1 января, и в гостиничном номере другого города. Всегда.

   Ничто в мире так не хочется бросить, как утреннюю гимнастику. Но когда уже прошёл 21 день, а следом ещё, и ещё один 21 - это уже другие отношения с собой. Простые, без выяснения отношений. Бери и делай. Бери и делай, делай.

   И вот сделано. Теперь - самый приятный момент-награда: расслабление и восстановление дыхания. Это значит: лежать 15 минут на спине неподвижно и гордо, ощущать. Можно спросить у Алисы музыки, и она уже сама знает, ставит "Голубую планету" Рыбникова, ставит Зацепина "Главную тему". И летишь, летишь в мирах и пространствах, а внутри движется по кругу в такт малое и большое кровообращение.

   Можно так слушать художественное чтение: Пушкин, или стихи Юрия Живаго. А то и Чехова, рассказ "Студент". Что-то такое проходили, не заметили... Но бездны классики открываются постепенно, с годами и десятилетиями. Так и падаешь в них, лёжа неподвижно на полу.

   Там, в безднах, студент духовной академии Иван Великопольский в Страстную пятницу возвращается домой с тяги вальдшнепов, и вдруг подул зимний ледяной ветер, такой знакомый и понятный. И я сама думала много раз, как тот Иван, и снова с ним подумаю: мело так по всей земле, дуло в точности и при Рюрике, и при Иване Грозном, и при Петре Первом. И где-то уже были две вдовы у костра - старуха Василиса и дочь её Лукерья. Им рассказывает между прочим студент всем известную историю: до первых петухов ты трижды отречёшься от меня. Так потом и вышло.

    И вдруг старуха Василиса заплакала. А дочь Лукерья смотрела с выражением человека, который сдерживает сильную боль. И все мы летели в бездны единственной чеховской детали. Её простоты и тайны.

    И студент понял, что его рассказ о далёких событиях имеет какое-то отношение к этим двум женщинам у костра. И к нему самому. И ко всем людям. Ему показалось, что он увидел сразу конец и начало...

   Ровно 15 минут длился рассказ. Время для расслабления и восстановления дыхания. И за окном дух холодный ветер, как при первобытном коренном населении. И было начало дня, и был конец ночи. И шла во мне кровь по кругу, как времена года.

   И я превращалась, несмотря на заедающую в самый ответственный момент "молнию"...