Куда уходит жаба?

   Жаба открыта была случайно. В потаённом и сыром дачном уголке откинули в сторону старую доску...

   Открытая жаба смотрела в упор глазами потомственного динозавра, с места не двигалась. Никуда не спешила, как будто господствовала на Земле и завершать господство не собиралась.

   Она была таинственна, как всякий житель двух миров  - земного и водного, сказочного и обыденного.

   Погоди, не прыгай! Сейчас позовём всех, пусть тоже тебя увидят.

Но жаба ничего такого не обещала. Она потомственная, а не зоопарк и не бесплатный цирк. Пришлось пока - извини, пожалуйста! - посадить жабу в красное пластмассовое ведро. Только что мир был сумрачный, привычный, и вдруг стал красный и твёрдый по всем сторонам света. Замкнулся.

   Но жаба не испугалась, не засуетилась. Раза два лениво и снисходительно бросилась на стены, вытянув задние лапы, как лягушка-путешественница.

   Как будто сделала одолжение. Мысль читалась на её лице: "Вы ведь ждёте, что буду метаться до посинения. Сбивать масло из молока. Попробуйте сами, любители притч. Попробуйте упорно, не сдаваясь, сбить, сбить, сбить спасительный ком. Не выходит? Так не получится из молока ни в жизнь масло-то, вот в чём истина. Особенно из "Деревенского" с ещё не истекшим сроком годности на пластмассовой крышке. На красной и круглой, как ведро, крышке."

   Это была очень хладнокровная жаба. Даже как-то неловко было томить её в ведре.

Иди, жаба.

   Прыгай.

Делай, что хочешь.

   Но жаба и тут не стала так уж сразу прыгать. Была верна себе. Посидела как следует в траве, приняла бархатную сентябрьскую воздушную ванну. Было видно невооружённым глазом, как она дышит, дышит... Как будто запасается впрок.

   Разрешала смотреть. Смотрела и сама потомственными глазами из далёкой молодости нашей планеты.

   Но вот медленно и как-то неумолимо сделала первый грузный скок. Следом - второй. Исчезла как растворилась.

   Куда уходит жаба?

Сбивать масло, куда же ещё? Упорно, как придумали люди. Из какого-то очень годного, между двух миров пролитого молока.

Торт горы

    Горы в наших окрестностях невысокие, но вполне достаточные, чтобы ощутить свой подъём. Ощутить ногами, которые интуитивно выбирают самый надёжный камень. Руками, которые в решительный момент цепляются за кусты и корневища, напрягая даже те затейливые мышцы, которых у меня никогда не было. Наконец, ощутить всем сердцем, которое оставило далеко позади все свои руки и ноги и давно уже бьётся на самой вершине. Берёт, пока усиленно карабкаются отстающие, заслуженную паузу.

   Уф.

Время стряпало эту гору к своему празднику. К сборищу родственных времён. Укладывало слои складчатых пород, будто коржи торта. Пропитывало самым надёжным кремом, проверенным и семейным. Вечным. Не на съедение готовило гору - навсегда.

   Украшало наскальной растительностью неярко, со вкусом. Плоскими свечками дикого лука, увенчанными кудрявыми шарами на тонких длинных стеблях. Шары колышутся на ветру как воздушные, просятся улететь.

   Не пожалело время мятных, игольчатых, как будто инеем тронутых горных трав. И шоколадной бурости мха. Не обойдётся без горьковатой полыни, без укромного семейства грибов со шляпками печёного бисквитного цвета.

   А вот и последний штрих - изящный сахарный цветок с леденцовыми стрекозиными лепестками - тончайшая работа мастера.

   Всё.

Приходите, садитесь, как вишенки на торте, фигурки людей. Отдохнут здесь ваши усталые ноги, и сердце облегчённо скажет: уф. Смотрите, запоминайте.

   Не на съедение стряпало время гору, на что-то другое. На день ли рождения? На год ли рождения? На бесконечность рождения?..

Имя озера - Забой

   Имя озера - Забой.

Обычно люди не дают озёрам такие плоские, поспешные имена. Но иногда деваться некуда. Имя бросают, как первый попавшийся камень в удивлённую своим появлением здесь воду. Булькнет оно - и останется.

   Озеро Забой выступило из-под земли на месте мраморного карьера. И решило остаться. 

Пройти к нему можно так: подняться по тропе на горушку - спуститься с горушки, снова подняться, опять спуститься. Так несколько раз. Указателей не будет. Озеро Забой передают из уст в уста, а те дальше. Отгороженное от суетных дорог подъёмами и спусками, оно откроется сразу.

   Вот это бирюзовое!

Люди отвыкли от прозрачных природных вод густого цвета, глазам доверяют не сразу. Но вот солнце вышло из-за облака совсем и подтвердило: бирюзовое. Более чем.

   На дне просматривались большие спокойные камни, как остатки цивилизации. А в нескольких метрах от берега маячила в озере Забой чья-то довольная жизнью голова.

Купаться в сентябрьской Сибири?!

   Голова купалась с большой страстью, с полной отдачей. Разносились довольные возгласы головы над гладкими бирюзовыми просторами. Прыгала голова вместе со своим крепким, недрожащим туловищем в бирюзовую пучину. Обессилела. Но недолго оставалось пустым озеро Забой. Вот уже поплыл по нему вдоль и поперёк человек на доске, размеренно взмахивая веслом. Не кончалось озеро. Было спокойным, как будто выступило из-под земли навсегда...

   Людей здесь так мало, как будто их нет. Загребает густую бирюзовую влагу человек с веслом. Остатки насекомых кричат в тёплых травах. Сентябрьский купальщик встаёт во весь рост и замирает, как рождённая из мраморных вод статуя победителя. И такой же стоит под солнцем день, как будто отсекли от него умелой и уверенной рукой мастера всё лишнее.

Действительно свой этаж

   В гости иду на десятый, самый высокий этаж. А лифт возит только до девятого. Так бывает. Как будто к набору "Собери дом" положили деталь от другого конструктора. Или строитель чересчур задумался, увлёкся, воздвиг лишнее, а потом решил так и оставить. Ничего, сойдёт. Проблема что ли пройти ногами два лестничных пролёта?

   А зато на половине пути там будет широкая подарочная площадка. Бери и ставь старый какой-нибудь диванчик или другое сидение. Чтобы любой желающий мог остановиться по дороге домой. Поразмышлять о недостающих и лишних деталях в нашем многоэтажном мире.

   Но если идёшь в гости, размышлять некогда. Пакет с чёрным виноградом и толстыми ромовыми бабами тянет руку книзу.

   Лифт сделал своё дело. Лифт может ехать на первый. А два пролёта ногами разве проблема?

В мире, который выше лифта, живёт Поющая Света. Томит на плите до отказа фаршированные перцы. Уже скоро, сейчас. А пока можно смотреть в окно, за которым город до горизонта, и сбоку едет поезд, и неистово пылает вдали один высокий дом.

   Он пылает по-хорошему, он весь охвачен заходящим солнцем. Чтобы люди таращились заворожённо, забыв обо всех своих недостающих и лишних деталях. Как смотрели на огонь древние люди - просто так, пока не иссякнет.

   Вот уже и уходит. Вот уже и сентябрь. Вот и темно, как тысячу лет назад в это время.

Тем временем перцы истомились и были съедены. Был ощипан чёрный виноград, запиты чаем или кофе ромовые бабы. Тянуло Поющую Свету к инструменту. Играла Поющая Света.

   Играла Поющая Света что-то очень знакомое.

Пара-рам

Парам-парам

Парам-парам...

   То самое. Про того самого Мюнхаузена. Вот он перебирает неутомимыми руками верёвочную лестницу - вверх и вверх. Как будто она ведёт. Как будто совсем из другого конструктора.

   Как будто и в самом деле не проблема подняться без лифта на действительно свой этаж.

Медовый день

   Вот уже и свежий мёд густеет, приобретает мягкий топлёный цвет. Течёт из тяжёлой банки бесконечно и плавно. Матовое стекло, за которым и день напрашивается под стать - тягучий, медовый.

   Такие большими ложками не едят. Такие намазывают тонким слоем на хлеб своей обыкновенной жизни. Следят, как медленно просачивается медовый день сквозь хлебные поры, капает с неожиданного края, пачкает пальцы...

   Осенью время густеет, набирает вкус, пахнет палыми переспелыми листьями. Кто-то окунул в них по очереди всех белок, сделал их шустрые тела непроницаемо сентябрьскими, стойко и гладко рыжими. Так бы и проскакали вечность. Но держал кто-то по очереди всех белок за хвост, и остался хвост уязвим. И дрожит он от предчувствия, поспешно переодевается в серебристое, зимнее. Помнит о неизбежном.

   А белка резвится в медовый день так, словно хочет убежать от своего хвоста, хочет избежать. Делает вид, что знать его не знает. Что всё самое рыжее и текучее в этом мире - навсегда, навсегда, навсегда.

   Молчи, мудрый хвост! Молчи до поры до времени.

Кличут белку на все лады три сентябрьские подруги. Возраста столь убедительного, как будто дружат они именно всю жизнь. Смотрит на белку самая высокая из трёх, в лихом повязанном платке. Вспоминает кота.

 - Выйду с ним гулять, - говорит весомо, как будто сказку рассказывает, - а он и увязнет в траве на полчаса. Вот я и стою рядом, жду.

 - На шлейке выводишь? - тревожится самая маленькая из трёх.

А как же? Ясное дело, на шлейке.

   Вот теперь все спокойны.

Высокая подруга находит, показывает в телефоне увязнувшего получасового кота. И все трое склонились - живо и любопытно, как третьеклассницы после уроков.

   Да ведь они третьеклассницы и есть. Время-то здесь потерялось, и увязли они в медовом дне, как бабочки в янтаре, как в траве кот. Как белка, бегущая куда-то от своего неумолимого, мудрого хвоста.

Одной крови

   Муха подтверждала главное свойство своей натуры: она была назойлива. Вместо того, чтобы готовиться вместе с роднёй к полноценному зимнему сну, она разгуливала туда-сюда по моей комнате, настойчиво попадалась на глаза. Мельтешила. Грела о матовый шар светильника озябшие осенние лапы. Мешала своим навязчивым присутствием.

   Я отгоняла, муха уворачивалась. Несмотря на заметную уже вялость в движениях, она была в хорошей физической форме.

   И так непроглядно темно было за окном, что не хотелось думать о мухе как о разносчице заразы. Думалось о мухе как о путнике, который попросился на ночлег. А путника усталого ведь не прихлопнешь. 

   Да только ведь мешает, пристаёт.

И тут вспомнилось, как учил медведь Балу своего лягушонка Маугли: не рычать, не бежать, а сказать то, что нужно.

   "Мы одной крови - ты и я".

Не очень-то хотелось быть одной крови с мухой. Есть в мире и получше существа: лебедь, благородный олень, злобноватый обаятельный манул... Но не они забрели ко мне на огонёк. Не они грели о шар светильника озябшие лапы.

 - Муха, - обратилась я. - Не мешай, пожалуйста. Уйди. Ведь мы одной крови - ты и я.

Что-то жужнула муха в ответ и провалилась как сквозь землю. Поняла, услышала. Согласилась. 

   Ведь мы, люди, для неё не назойливые источники заразы, а так, что-то большое, неповоротливое, которое движется в пространстве, всё время случается на пути. А значит, наверное, живёт. Как все. И для всех живых нужные слова одинаковы.

   В целом мире.

В мире, который когда-то был целым.

В мире, который однажды снова станет целым...

Город с приправой

   Такого тёплого позднего вечера в сентябре у нас просто не может быть. Но вечер был тёплый, как будто в нём заблудился кусок из самой середины самого честного июля. Хотелось снять длинные рукава, и люди снимали рукава. И снова шли в шортах, как в жёлтом жарком отпуске. Широкополая мушкетёрская шляпа красовалась на курьере с коробом за спиной. Обычно у нас не носят такие шляпы. Но в удивительный вечер носили и не такое.

   Тёплый сентябрь стоял в городе, как суп в кастрюле. В самой толще его, в гуще зданий и людей усиливало, оттеняло вкус вечера кафе-кондитерская "Лаврушка". Светилась под ногами прохожих витрина с длинными рядами то булок, то пирожных. Призывно лежали на противнях большие спелые ватрушки. Громоздились горой арбузы, как будто вкатились сюда явочным порядком, как дерзкие колобки. Или заглянули на огонёк, как из прошлой сдобной жизни? И теперь вспоминают по крупицам сахара забытый древний язык общих предков?

   Но мы, прохожие люди, слышали только их сочный, красно-зелёный говор. Мы слышали сентябрь.

   Мы слышали сентябрь в разноцветных струях музыкального фонтана. На его вальс, как мотыльки, слетались дети. Одна из девочек, трёхметрового роста, была прислана к нам с другой планеты, и все до единой балетные школы приняли её к себе. Ведь они очень долго ждали именно такого лебедя.

  ... Девочки танцуют под струи фонтана, они живут этот вечер как вальс. Живут раз, два и три. Инопланетная девочка отрывается от земли и летит целую секунду, которая где-то на её звёздной родине так похожа на вечность.

   И сентябрьские люди города провожают и встречают её полёт очень тёплыми глазами.