Мак был, мак есть

   По пути в Изумрудный город к исполнителю всех желаний Гудвину девочка Элли забрела в маковое поле и уснула там, зачарованная коварным и таинственным ароматом. И спала бы вечно, если бы не её находчивые и бессонные друзья-спутники.

   Ведь лето в Волшебной стране стоит вечное, а значит, время не движется. Цветы не отцветают, плоды висят на деревьях сразу готовые, как булки. И каждый житель застыл в раз и навсегда данном ему возрасте.

   Маковой начинки кондитеры там не знают. Не видел никто и никогда, как невероятный цветок превращается в сухую коробочку-погремушку, наполненную миллионом крошечных чёрных шариков. Маки в Волшебной стране всегда в цвету и дурманят. Вот Элли бы и спала.

   Но в нашей стране время идёт. И среди времён года лето - самое не вечное. Его движение показывает мак, как самые точные часы. Пройдёшь один раз мимо полыхающей клумбы, пройдёшь другой... На третий захочешь остановиться, а клумба уже пустая. Ночью пришли цветочные сотрудники и всё убрали. Потрясли за плечо уснувшего здесь муравья, мотылька, шмеля: эй, вставайте! идите, летите дальше за выполнением желания. Посадят на месте маков следующие цветы - пёстрые, покрепче.

   А мак хрупок всю свою жизнь. Хрупок мак распахнутыми во все стороны света ярчайшими, но как будто затуманенными грёзами лепестками. Хрупок шелестящей на ветру коробочкой, которой очень бы пошло человеческое выражение лица. А причёска уже маку очень идёт, мало у кого из людей есть такая.

   Довелось мне как-то встретить полностью измеривший лето мак в те, похожие на сон времена, когда были иные травы одного со мной роста. Рядом кто-то сказал: мак. Если отломить у коробочки причёску, содержимое там будет как из булки или бублика. Или даже из толстого рулета; мак лежал в его недрах особенно выразительно. Я знаю мак.

   А потом рот весь, до самых пяток, наполнился сухим, сыпучим, чем-то не похожим на слово "есть". Но это слишком сложное слово, чтобы от него отказываться.

   И был мак. В мире, где есть время. И каждое лето исполняется, как желание.

О чём говорят птицы

   Птицы говорят и в городе. Но менее охотно. В городе речь птицы спотыкается о разнообразные посторонние, многослойные шумы. В городе птицы стесняются скученного населения, которое ни слова птичьего не поймёт, но при людях всё равно как-то не свободно. Как при чужих.

   В городе все играют роли, вот и птицам приходится. Играют роль птиц, но многие уже почти превратились в людей: немного вскрикнут на рассвете в оставшихся во дворе деревьях, слегка пощебечут в кустах. Как будто работают за очень скромное жалование, и не надеются на повышение. Да птицы ничего такого и не умеют, за что платят.

   Другое дело - за городом, близ леса. Там уж, наоборот, человек почти превращается в птицу. Начинается превращение в сумерках, при сдобной букве С набирающего силу месяца. Первый ночной голос возникнет, отчётливо зазвенит в самой берёзовой чаще. Замысловатый, принадлежащий кому-то неизвестному. Как будто проба пера с завитушкой на конце. Вопрос "Ты где?" не в телефонном смысле, а в первоначальном.

   И тут же откликнется другой голос. С интонацией, которая не оставит сомнений: разговаривают двое. И немного превращённый человек различит в неизвестном голосе какую-то очень известную, всеобщую печаль: вот и ещё один летний день ушёл... Но ведь будет и другой? Без сомнения!

   Вот и окончили птицы все свои световые дела, и теперь вышли посидеть на ветках, как на крылечках, посудачить по-соседски. Два печальных ночных голоса потонут в бодром гвалте.

   "Вы слышали? Мадам Кукушка снова подбросила три своих яйца в гнездо мадам Камышовки?" "Она неисправима!"

   "Мадам Соловей даст ещё по крайней мере три концерта. Вы не находите, что нынче она в голосе как никогда?" "Мой дядюшка Дятел не пропустил в этом сезоне ни одного выступления. Уверяет, что нет лучшего средства от головной боли."

   "Дорогая, не осталось ли у вас немного сон-травы, которую профессор Филин рекомендовал от бессонницы?" "Помилуйте, как можно спать в такую ночь?"

   "Как можно спать?" - -думает и человек, который почти уже совсем стал птицей. Почти...

И тут же спит, как первый раз в жизни.

В пять

   Вечером накануне решимость особенно сильна. Завтра, часиков примерно в шесть, а лучше в пять... да, именно в пять утра, пойти к озеру, а там уж полностью слиться с природой и первобытной тишиной.

   Осуществить мечту очень просто. Особенно когда она так явно похожа на летнее рассветное озеро, заросшее по берегам осокой и кувшинками. Просто встань и иди. Очень легко встать в пять утра накануне вечером. А вот в пять утра утром...

   О, этот час, когда больше всего на свете хочется закутать себя тёплым, в крупный цветок, невесомым одеялом, и оставаться в таком положении как можно дольше. Но встаёшь, удивляясь себе. И выходишь в новорождённый день так, как надо - с пустыми руками и карманами. Весь мир охотно завернулся бы в цветочное одеяло, но тоже встаёт. Тоже идёт к озеру. Вместе с миром идём.

   Идём прохладным, обильно комариным лесом. Идём тихим полем. А далеко по правую руку, опираясь на макушки берёз, поднимается огромное и красное, как ребёнком нарисованное солнце. Не яростное, матовое. Говорят, на такое любят смотреть птицы круглыми, зоркими глазами. Хочется брать пример с птиц. Хочется смотреть, как уверенно и крупно нарисовано в небе солнце.

   Не шелохнувшись, лежало в маленькой зелёной долине озеро. И так же неподвижно были разбросаны по берегу здесь и там рыбаки. Рыбаки никогда не спят. В рыбаков вложен медленный и глубокий смысл - с тех времён, когда было нарисовано первой рукой первое солнце.

   Туман поднимался над озером густой, могучий. Навевал мурашки и робость. Озеро хотелось осторожно потрогать ногой, а потом уж решить окончательно.

 - Парит, - объяснил ближайший рыбак древним, глубинным от тысячелетнего молчания голосом. - Парное молоко!

   Придумать бы сравнений другое, пооригинальнее. Но нет и не может быть никакого другого сравнения. Прав! Прав был рыбак. Трижды прав учебник природоведения, в котором стрелками было показано ночное движение тепла от суши к воде.

   Всё, что мог, отдал берег озеру. Как отдаёт хозяйке великодушная корова своё богатство. Плыть по такому озеру нужно неслышно, как туман, чтобы задумчивая рыба в глубине не потеряла своего рыбака. Плыть и плыть.

   Как будто придержал кто-то рукой маятник, остановил время. На одну большую секунду - чтобы запомнить хорошенько. А потом отпустил.

   И грянул со всех сторон кукушечный хор! Не размеренное, вальяжное, с чувством, толком и расстановкой "ку-ку", а торопливое, неистовое, без счёта. Не переводя дыхания, кричали кукушки над миром. Снова и снова повторяли они, как много бывает времени в пять утра. Как суша и вода всё отдают друг другу. Как смотрят на солнце птицы и, наученные рыбами, о чём-то молчат рыбаки.

   

Чересчур лето

   Не просто лето, а чрезмерное. Чересчур лето. Выкрученное до максимума.

 Нельзя ли потише?

   Но лето делает вид, что не слышит.

В начале были одуванчики. Полянами, стадами, сплошь затканными коврами. Свирепые и несокрушимые, как растение Урфина Джюса. У косильщиков дачных лужаек опускались трудовые руки: глядь - ан с востока лезет рать; справят здесь - лихие гости идут...отовсюду идут, вплоть до пятого измерения. И не нашлось рядом мудрого филина, который посоветует: попробуй изжарить их на солнышке, получится живительный порошок.

   Но кого оживлять летом, когда и так все живые?

И первые среди живых - комары. Стадами, легионами, чингисхановыми летучими полчищами. Отборное и неутомимое порождение тайных лесных вод, тёплых тёмных ночей, сокрушительных трескучих гроз.

   Вдруг вцепится в самую руку божья коровка, как будто её укусил комар-вампир. Но если лето чересчур, ещё и не такое может случиться.

   Летят дни, летят семена одуванчиков, летят нормальные комары и потерявшие себя божьи коровки...

   Летит тополиный пух, такой огромный, что из него можно напрясть клубок ниток размером с планету. Белёсое, клочковатое небо над городом тоже будто пуховое и шерстяное. И не защитит от солнца. Никто и ничто не защитит от солнца. От чрезмерного жара чересчур лета. Город выглядит, как вывернутая наизнанку зима. А люди одеты коротко и ясно. Там, где часы, запястье не загорело, и показывает самое точное летнее время.

   Все черные и белые хлеба, все булки с батонами как будто посадили на лопате за окошко, а потом разложили на полках в пекарнях и магазинах - остывать. Все до единого они румяны.

   Румян человек. Румяна его собака корги, которую хочется за это назвать: коржик.

Так много лета и так горячо, как будто на него направили увеличительное стекло. Можно выжечь на скамейке, что оно здесь было. Что работало настоящим временем года. На полную катушку. И потому заслужило полноценный отпуск.

Лаконичный мир

   Наше море, хоть и не настоящее, а всего лишь Обское, ведёт себя как море. И люди на берегу не отстают. В солнечные и жаркие дни они укрепляют в песке зонты, они перемещаются из воды на сушу, как первые рептилии, не очень твёрдо ещё уверенные, где их подлинная среда обитания.

   Но к вечеру всё человеческое берёт верх. Люди прикрывают плечи и садятся на брёвна смотреть очередную серию про солнце. Смотреть новость про то, что уходит за край земли ещё один день.

   Люди сидят на стволах, которые всегда найдутся на берегу - сухих, выбеленных жаром, снегом и ветром. В горизонтальном виде они ещё выше, чем в вертикальном. Это были когда-то бесконечные деревья. И две неразлучные сосны, которые упали с куском песчаного обрыва, тоже станут такими - бесконечными и бессмертными.

   Люди смотрят новость про то, как уходит ещё один день и приходит вечер. Как приходят и уходят настоящие волны ненастоящего моря.

   Если пойти вдоль берега, обязательно встретишь сиреневую груду улиточных панцирей, похожую на город, который почему-то покинули все его жители. Следы ещё не разгаданной цивилизации этих мест.

   Если пойти вдоль берега долго, человеческие голоса сменятся голосом большой птицы. Вот и она сама на ветке, с гордым крючковатым носом, который означает хищность. И верно: взмыла птица, унося в цепких лапах большую рыбу. Полетела над городом улиток, над зонтами людей, над бесконечными стволами, над солнцем, которое ещё немного ушло.

   Лаконичный мир, в котором всё есть. Даже ненастоящее настоящее.

Путь рябины

   Рябина - одно из лиц нашего города. Замечать его начинают ближе к осени, когда лицо наливается густым и ровным матрёшкиным румянцем. И вот уже его поспелое выражение пламенеет на всех углах, во всех лесах.

   Очень хорошо оказаться в лесу в такие дни, когда выпал первый или второй снег, и на каждой рябиновой ягоде лежит, как снятый крупным планом на киноплёнку, миниатюрный, но идеально собранный из различных снежинок сугроб.

   Не выдержит человек. Превратится прямо на глазах в своего первобытного прадедушку. Издаст звуки, которые нельзя ещё назвать вполне человеческой речью, но, безусловно, окрашенные эмоциями так же ярко, как рябина. Издаст человек преимущественно междометья.

   Простые и сильные чувства испытает человек. Настоящие. Не будет раздумывать и сомневаться. Он ещё не умеет думать слово "вкусно" или "удовольствие". Ешь - и всё. Пока зверь и птица не успели раньше. Ешь необыкновенное горькое, и вместе с тем глубокое сладкое. Холодное, но не такое, как вода и ветер.

   Рябины много.

Замечать мы начинаем только грузный её румянец. Как будто рябина так прямо и родилась, как Толстой Лев Николаевич - с длинной бородой и написанными толстыми гениальными романами. И никогда не был маленьким.

   А ведь рябина была.

А ведь рябина цвела.

   Очень хорошо увидеть рябину в такие дни, когда слово "лето" можно произносить без опаски, не стучать троекратно по дереву от сглаза. Рябина стоит в таком густом медовом облаке, что даже шмель всей своей мощью не может к ней пробиться.

   Наконец, пробует с разбегу. И пронзает весь цветочный мёд полосатой грудью. Издаёт звуки, которые вполне можно уже назвать человечьей речью.

   А человек? Он хоть и первобытный, но уже не тот пра, что был в эпоху первого прошлогоднего снега. Когда ешь - и всё.

   Уже не всё.

Уже знает человек, как не только едой бывает необыкновенное горькое, и вместе с тем глубоко сладкое. Холодное, но не вода или ветер. И он сам, как рябина, не сразу родился с бородой и романами. Что есть у него, как у рябины, какой-то путь. И он почти уже умеет думать это слово.

Люди лета

   Вдруг осознать себя рядом с кустом сирени чем-то родственным. Если мои брюки перемешать кистью против часовой стрелки с моей же белой майкой, выйдет в точности такой цвет.

   Так объединяют в жаркий день шары пломбира с черничным сиропом - против часовой. Затем съедают вместе с ложкой. Так повсюду на пути цвела сирень, царил в умах пломбир, одежды забывали свои цвета и имена.

   Неистово цвели в парке ученики всех художественных школ. Парили между землёй и небом их кисти. И где-то в самой этой гуще мог притаиться счастливый пятилепестковый художник, который примешивает к сирени людей со всем их имуществом.

   С моими солнечными очками и сумкой через плечо. С романом Рэя Брэдбери в сумке: "Что-то страшное грядёт", в котором не дремлют люди осени. И весь в картинках их главный мистер Мрак, и ведьма, и все уродцы...

   Но сейчас-то стояло в самом своём начале лето! В самом разгаре такой жары, как будто её хватит на сто лет.

   Летние люди месили свои краски, мускулисто бежали по кругу, везли в колясках спящих и проснувшихся детей, бродили в бассейне фонтана, туго и высоко подвернув и без того короткие штанины.

   Летними людьми были все собаки на поводках, и кот, растёкшийся на полскамейки. Людьми были голуби, кивающие в такт своей походке. И крупнорождённые в тёплый день после тёплого ливня комары были хоть и кровожадными, но тоже людьми.

   Никакие люди осени с их грядущим страшным не помещались на этой картине, не вписывались даже на очень заднем плане.

   Но... Неизвестный, ещё не найденный, настоящий художник подхватил на свою кисть весь этот день, и меня со всей сумкой. Смешал так, чтобы получилось сиренево. Как может быть только в самом начале столетнего лета. Только очень пристальный разглядит на той картине молекулы мистера Мрака. И скажет: "Это просто тень такая. Это что-то попало в глаз, как летний человек мошка..."