В своём стиле

   Бывают деревья, от которых неурожая не жди. Не знают они этого грустного слова. Такова местная наша яблоня. Но это не настоящее её имя, а творческий псевдоним. Ведь никак не угнаться по смыслу и стилю этим похожим на недоразумение и усмешку природы плодам за теми, которые первыми ассоциируются со словом "фрукт". Наливными, универсальными. Желанными и для живой жизни, и в натюрморт. А если случится попасть в сюжеты вечные, именно яблоня прикроет ветвями в решительный момент, спасёт от вороватых гусей-лебедей. Или превратит в мёртвую царевну, со счастливым исходом. Или поссорит всех - на бесконечную войну. 

   Человек, взявший в руки яблоко, становится яблочным весь - внутри и снаружи. От ладоней до самого сердца. Он быстро-быстро трёт яблоко о рукав или грудь своей детской летней одежды и смотрится в яблоко как в зеркало. И между ними пробегает искра яблочного электричества. Больше, чем любовь, гораздо больше. Настоящее, зрелое чувство. В неурожайный год - одиночество. В магазине - тоска по настоящему. Человек и сам не знает, как упорно и трудно ищет он в жизни своё яблоко.

   Ну, а те, что не знают неурожаев и цены за килограмм? Наши псевдоименованные создания. Даже первобытный собиратель не удостаивал из своим цепким косматым взглядом. Настолько никуда не годятся. Хоть и рождаются, как самые наливные, из цветка. И точно так же зелёные в первую свою пору, а потом румянят бока. Но во веки веков не могут вырваться из своего малого туловища. Не хватает солнца, лета, щедрой поддержки земли. От их пронзительной кислоты сведёт даже самую видавшую виды первобытную челюсть.

   Опытная, наблюдательная челюсть придёт сюда после первых холодов. Знает, заметила и помнит, что пронзительное под воздействием зимы превратится в необыкновенное. Может, даже и в молодильное, в первозданное. И даже может показаться, что нашёл.

   Только это не яблоко, ни в коем случае. Такое не подбросишь царевне, чтобы она умерла. Не затеешь над ним рокового спора. Не запечатлеешь на гениальном живописном полотне. Не посмотришь в него как в зеркало.

   Это псевдояблоко не под своим именем. Оно творит в своём стиле. Оно не стало классиком, но есть узкий круг ценителей. Не из первобытных, ни и не из новых. Клуб знатоков. Которые крепко помнят про первые холода и никогда не пройдут мимо. Сорвут одно недоразумение с необыкновенным вкусом, второе, третье... Постоят. Как будто яблоня в этот снова урожайный год откроет, наконец, своё настоящее имя.

   

Свои

   И вот в какой-то момент привезут с дачного огорода пакет, увесисто наполненный своими огурцами. Передадут прямо из рук в руки.  

   Свои огурцы - это не товар, а дар. Только сегодня покинули они родной тепличный куст, вышли в мир в самом своём натуральном виде - чуть матовые, будто припорошенные пыльцой; с лёгкой колючестью на всех пупырышках; с дерзкой и лохматой рыжей причёской.

   Здравствуйте, свои огурцы!

Такие привычные и родные, как будто люди в Сибири испокон веков затевали июльские огуречные ритуалы, важнейший из которых - самая крупная в хозяйстве, но иссякающая прямо на глазах кастрюля малосольных. Горы витаминных салатов. Про окрошку и речи нет. А между делом круглым сочным срезом можно протереть измученное зноем лицо. Хорошо подходят в своей коже лица свои огурцы.

   Исключительно подходят они к дому.

А там ещё на дне большого пакета проглянет гладкой светлой кожей кабачок-подросток. Думал смешаться с толпой. Не получилось. Но кабачок-то свой не менее. В руки ляжет не по-огуречному увесисто, округло, прохладно. Вперёд он послан как самый расторопный. А там, не за горами, уже идёт-бредёт, изо всех сил поспешает многочисленное кабачковое семейство, а следом за ним - кабачковое полчище, тьма, легион...

   Все до единого - свои.

Добро пожаловать в суп-пюре, в икру, в дружное овощное рагу! Места всем хватит.

   А среди своих как же хорошо живётся человеку.

Пара богатыря

   Сказки Пушкина упоительны все, но та, что про царя Салтана и сына его Гвидона - особенная. Похожа на заклинание. На вечное космическое движение. 

В синем небе звёзды блещут,

В синем море волны плещут...

   И без конца, и так по кругу. Величественная простота гения.

"Так увидимся мы вскоре,

А теперь пора нам в море;

Тяжек воздух нам земли".

Все потом домой ушли.

   Ушли-то ушли, но скоро придут обратно. Охранять, обходить дозором. Об этом всякий помнит твёрдо, хоть и не учил специально наизусть.

Все красавцы молодые,

Великаны удалые,

Все равны, как на подбор;

Старый дядька Черномор

С ними из моря выходит

И попарно их выводит...

   И вот красиво, чётко выступают из пучины витязи удалые - пара за парой, пара за парой... И как параллельные рельсы, неминуемо сходятся вдали в одну точку - в тридцать третьего богатыря, которому пары не хватило. Он мужественно держит своё бородатое лицо, но, вообще, очень обидно: все при паре, а он как лишний какой, отверженный. Так и хочется с досады поддать коленом 32-ому или 31-ому. Но нельзя. Ведь все братья и все благородные.

   Чудо с богатырями - центральное, расположенное между белкой и царевной Лебедью; Пушкин симметричен, как снежинка. И вдруг чуть до слёз не довёл 33-его.

   О чём он думал?

Куда смотрел?

   Да ведь это мелочь, никто на неё внимания не обращает.

Но тому, кто обратил, не будет больше ни сна, ни покоя.

   Пушкин про всё думал.

Везде смотрел.

   В том числе смотрел он в то время, когда случится вот какое диво: останутся в русском языке ровно 33 буквы. Как прилежная стража будут обходить они владения - чета за четой. Даже Ъ при паре. Даже Ы.

   И только Я будет вечно 33-я.

Я ведь всегда без пары. Всякое Я на земле глубоко беспарно. Единственно экземплярно. Оно ест, пьёт, покупает вещи. Имеет профессию, прилежно исполняет все социальные роли. Но стоит ему открыть Пушкина, и рядом появляется другое какое-то, но тоже Я. Которому тяжек воздух земли, с ним пора в море, за руку. 

   И совсем не хочется поддать коленом впереди идущее Э или Ю. Гармонично всё делается. Величественно и просто.

   Вот ведь что приходит в голову душной, изнурительной июльской ночью. Такая чепуха, что тянет её тут же и записать всеми буквами. 

По пути в любимый мир

   В каком-то другом времени была спета песня про всё оранжевое, особенно про оранжевую зелень. Совсем незамысловатая песня, но многим запомнилась. Потому что любой хотел бы так: красок много, а выбирай любую. Можно. И своим любимым цветом сотворить свой собственный любимый мир.

   И даже если очень взрослый дядя, на рисунок глядя, скажет что так не бывает никогда, он в этот мир прорваться не сможет. Не сумеет поправить ни зелень, ни песню. Он другого, нелюбимого цвета, который не расходуется, не выбирается. Погоды дядя никакой не делает.

   Давно была спета та песня. В другом пространстве нарисован любимый мир. Но если очень постараться, его ещё можно найти. И они стараются.

   Очень стараются ровные апельсиновые мячики дынь "Колхозница", которые только делают вид, что созрели и продаются. На самом деле ждут удобного момента, чтобы - прыг! - и покатиться, как завещал великий Колобок. А следом за дынями румяные замшевые абрикосы. И все разом оранжево запоют. И все неизвестной породы огненные цветы рванутся следом. И взметнутся ослепительные белки.

   Но особенно поспешит дама во всём оранжевом до пят. Включая шляпу, настолько широкополую, что пришлось даже открыть вторую коробку с красками, чтобы хватило цвета заодно и на летящую походку, и порцию холодного солнца на палочке в руке.

   По пути в самый любимый мир так бывает всегда. 

Даже если очень взрослый дядя другого цвета утверждает обратное.

Заваренный лист

   Летом в ходу не чай, а заваренный лист. Самый сильный из всех - черносмородинный.

Вот идут люди по лесной тропинке. Идут в гору, потом с горы. И вдруг остановятся, завертят головами. Слышите? Показалось или нет? Нет, не показалось!

   Повеяло в этом месте чёрной смородиной, её ни с чем не спутаешь. В знойном воздухе повиснет старый знакомый, радостный аромат. Значит, где-то неподалёку в чаще притаился дикий ягодник. 

   В урожайный год встретить такой было очень приятно. Хоть в простые времена, хоть в сказочные. Каждая из подружек моментально наполняла свой берёзовый туесок, не забывая при этом отправлять в рот полновесные гроздья - сверху кислые, сладкие в глубине. Матовые ягоды - каждая размером с небольшую планету - ложится в ладонь горячо и душисто. А нужно ещё следить, не отбился ли от группы младший брат, который увязался; не заходит ли туча с грозой; наконец, не валит ли сквозь чащу, кряхтя, медведь несносный.

   Путешествие, приключение.

И никто не забудет напоследок нарвать, увязать в горошковый платочек пахучих смородиновых листьев, чтобы вечером был на столе заваренный лист для всей семьи. Настоящий вкус настоящего лета.

   Одну кружку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится... Долго пьют люди долгим вечером заваренный смородиновый лист. Уже спят и все младшие братья, которые увязались, и те, которые ещё увяжутся. Прикорнул в самой чаще несносный медведь. Все до единой подружки поют в своём дружном, сказочном, нескончаемом сне.

   И только мы в несказочные наши времена всё никак не можем расстаться с лесным этим духом, заветным разговором. Подливаем в большие чашки снова и снова. Охапками и стогами кладём в чайник новые листья. И совсем немного ягод размером с добрую планету.

Солнце на высоте

   Покончив со всеми скучными земными делами, царь Сизиф нашёл, наконец, дело большое и настоящее. Дело по душе. Упорно и медленно покатил в гору царь Сизиф неугасающий клуб Солнца, во всю длину разматывал за собой день. И так достиг светлой вершины.

   Здесь клуб Солнца слегка придержал, перевёл дыхание, оглядывая от края до края всю Землю. И у нас в тот день Солнце светило долго, как могло.

   Русалки в тот день ловились прежде, чем рыбаки успевали забросить удочку в воду. И даже на закате прятали они в тень бледные, прозрачные тела. Бесконечно расчёсывали свои бесконечные зелёные причёски. Прикрывали глаза, полные прохладного тумана. Ждали терпеливо, когда весь их улов равномерно рассадят на ветвях ближайшего дремучего леса, где под каждым деревом уже зарыт клад. И папоротник цветёт в чаще дерзко, вызывающе.

   Встают в полный рост сильные травы. Целая азбука трав, со всеми старинными, отменёнными и утраченными буквами, которые соединяются в настоящие красивые слова от всех болезней.

   Неторопливыми знающими руками собирают их в букеты и пучки колдовские женщины. Разбегаются со смехом по лесу красны девицы. Разбегаются глаза у добрых молодцев. Не напасутся они рук на всех девиц, русалок, папоротниковых огней, указанных заветных кладов... Не напасутся все вместе ног - прыгать то ли через костёр, то ли прямо через Солнце, которое придержал на самой высоте сильной Земли царь Сизиф.

   Вот сейчас передохнёт, и покатит вниз потихоньку. Но сначала дождётся всех, кто ещё не успел прыгнуть.

Мак был, мак есть

   По пути в Изумрудный город к исполнителю всех желаний Гудвину девочка Элли забрела в маковое поле и уснула там, зачарованная коварным и таинственным ароматом. И спала бы вечно, если бы не её находчивые и бессонные друзья-спутники.

   Ведь лето в Волшебной стране стоит вечное, а значит, время не движется. Цветы не отцветают, плоды висят на деревьях сразу готовые, как булки. И каждый житель застыл в раз и навсегда данном ему возрасте.

   Маковой начинки кондитеры там не знают. Не видел никто и никогда, как невероятный цветок превращается в сухую коробочку-погремушку, наполненную миллионом крошечных чёрных шариков. Маки в Волшебной стране всегда в цвету и дурманят. Вот Элли бы и спала.

   Но в нашей стране время идёт. И среди времён года лето - самое не вечное. Его движение показывает мак, как самые точные часы. Пройдёшь один раз мимо полыхающей клумбы, пройдёшь другой... На третий захочешь остановиться, а клумба уже пустая. Ночью пришли цветочные сотрудники и всё убрали. Потрясли за плечо уснувшего здесь муравья, мотылька, шмеля: эй, вставайте! идите, летите дальше за выполнением желания. Посадят на месте маков следующие цветы - пёстрые, покрепче.

   А мак хрупок всю свою жизнь. Хрупок мак распахнутыми во все стороны света ярчайшими, но как будто затуманенными грёзами лепестками. Хрупок шелестящей на ветру коробочкой, которой очень бы пошло человеческое выражение лица. А причёска уже маку очень идёт, мало у кого из людей есть такая.

   Довелось мне как-то встретить полностью измеривший лето мак в те, похожие на сон времена, когда были иные травы одного со мной роста. Рядом кто-то сказал: мак. Если отломить у коробочки причёску, содержимое там будет как из булки или бублика. Или даже из толстого рулета; мак лежал в его недрах особенно выразительно. Я знаю мак.

   А потом рот весь, до самых пяток, наполнился сухим, сыпучим, чем-то не похожим на слово "есть". Но это слишком сложное слово, чтобы от него отказываться.

   И был мак. В мире, где есть время. И каждое лето исполняется, как желание.