Люди лета

   Вдруг осознать себя рядом с кустом сирени чем-то родственным. Если мои брюки перемешать кистью против часовой стрелки с моей же белой майкой, выйдет в точности такой цвет.

   Так объединяют в жаркий день шары пломбира с черничным сиропом - против часовой. Затем съедают вместе с ложкой. Так повсюду на пути цвела сирень, царил в умах пломбир, одежды забывали свои цвета и имена.

   Неистово цвели в парке ученики всех художественных школ. Парили между землёй и небом их кисти. И где-то в самой этой гуще мог притаиться счастливый пятилепестковый художник, который примешивает к сирени людей со всем их имуществом.

   С моими солнечными очками и сумкой через плечо. С романом Рэя Брэдбери в сумке: "Что-то страшное грядёт", в котором не дремлют люди осени. И весь в картинках их главный мистер Мрак, и ведьма, и все уродцы...

   Но сейчас-то стояло в самом своём начале лето! В самом разгаре такой жары, как будто её хватит на сто лет.

   Летние люди месили свои краски, мускулисто бежали по кругу, везли в колясках спящих и проснувшихся детей, бродили в бассейне фонтана, туго и высоко подвернув и без того короткие штанины.

   Летними людьми были все собаки на поводках, и кот, растёкшийся на полскамейки. Людьми были голуби, кивающие в такт своей походке. И крупнорождённые в тёплый день после тёплого ливня комары были хоть и кровожадными, но тоже людьми.

   Никакие люди осени с их грядущим страшным не помещались на этой картине, не вписывались даже на очень заднем плане.

   Но... Неизвестный, ещё не найденный, настоящий художник подхватил на свою кисть весь этот день, и меня со всей сумкой. Смешал так, чтобы получилось сиренево. Как может быть только в самом начале столетнего лета. Только очень пристальный разглядит на той картине молекулы мистера Мрака. И скажет: "Это просто тень такая. Это что-то попало в глаз, как летний человек мошка..."

Верный снимок

   Если бы не пуля Дантеса, Пушкин бы жил до сих пор. В той самой квартире в Петербурге, набережная реки Мойки, 12. Все бы знали, что здесь живёт Пушкин, и не заостряли внимание. Разве что один-два читателя в месяц или даже год принесут для автографа экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   В день его рождения приглашали бы Пушкина разные города - посмотреть и послушать праздник. Никто бы Александра Сергеевича и не узнал. Все бы думали, что это ходит в парке переодетый Пушкин.

   У нас бы в городе Пушкину шепнули, что если в этот день прочитать наизусть не менее двух его строф, можно бесплатно проехать в метро. И Пушкин загорится. Пойдёт читать сам себя, но инкогнито. Все особые приметы ликвидирует: бакенбарды сбреет, длинные ногти обстрижёт, вместо цилиндра наденет кепку с козырьком.

   Пушкина сфотографируют на праздничном фоне, для статистики участников. Дадут ему открытку и значок "Я читал Пушкина".

   И только один-два читателя, несмотря на тщательное инкогнито,Пушкина узнают. Протянут ему экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   Если бы только не пуля Дантеса... Если бы не она, слушал бы Пушкин, ожидая поезд на платформе, романс на свои стихи из динамика. Думал: "Ай да Пушкин!"

   Но теперь мы именно так и подумаем.

И послушаем.

   И почитаем стихи.

Такую в этом году строфу:

Но вот толпа заколебалась,

По зале шёпот пробежал...

К хозяйке дама приближалась,

За нею важный генерал.

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей...

Все тихо, просто было в ней,

Она казалась верный снимок

Du comme il faut... (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

   Много раз перечитанное, вслух и про себя повторённое. И всё равно удивительное. Мраморным, каким-то античным совершенством. Требуется всего несколько слов, чтобы истина явилась во всей классической красе: не суетиться, не презирать, не подражать. Вот это дама комильфо, пусть даже ей только 20 лет. Готовый учебник из четырнадцати строк. Но познать его до конца невозможно.

   "Она казалась верный снимок..." Вот Пушкин всегда так. Поймает нежданно за полу и озадачит.

   "Толковый словарь живого великорусского языка" Владимир Иванович Даль издаст в 1862 году, через 25 лет после пули Дантеса. Но слова "снимок" в нём нет. Ещё нет в обиходе человечества и понятия "фотографический снимок". Да и как можно запечатлеть непереводимое? И если Татьяна - непереводимый снимок, значит, и размножить её нельзя? нельзя скопировать. И слово для неё Пушкин придумал индивидуальное, в единственном значении.

   Специальное слово.

Слово.

С днём рождения, Александр Сергеевич!

Стоят жёлтые моря

   Стоят жёлтые моря одуванчиков - в городе, и везде. Столько ещё не бывало. Одуванчиковый год. Повышенно одуванчиковый.

   В имени цветка спрятан смысл: родился для того, чтобы на него дунул какой-нибудь сложенный буквой О рот. Крепко, до последнего парашютика. Но до той - седой и пушистой - была ведь и другая жизнь, первая, раньше всех. Пусть на пустыре, под забором, но и там обязательно заметят, мимо не пройдут, обрадуются. Чем не цветы? Маленький букет поставят дома в стакан. Это ведь не торжество, это простой день, но теперь уже всё пойдёт по-новому.

   И действительно - пойдёт.

Одуванчики раскинутся по всей округе, приведут в отчаяние косильщиков лужаек. На месте одного срезанного явится целая дружная компания. Хватит не на букет в стакане, а каждому по венку.

   Умение это раз и навсегда, как езда на велосипеде. Никогда потом уже не забудешь, как отрывается с полым, горько-молочным звуком длинный стебель. Как выстраиваются в длинный, мохнатый и древний ряд цветы, которым нет конца и края...

   Горькими, припылёнными жёлтой пыльцой пальцами замкнём венок в кольцо. Как раз по голове. Получилось тяжёлое, млечное, солнечное О. Ещё одно напоминание одуванчику о его судьбе. Круглое окно в лето, за которым простираются и колышутся жёлтые моря.

   Пройдёт ещё два или три дождя, совсем немного подлинных июньских дней, и жёлтые моря опушистятся. Кто из первых не успел нарвать букет, кто не наплёл три короба венков, ещё успеет дунуть изо всех сил, как будто загадывая желание.

   Вот что-то уже и закончилось, хоть лето только началось.   

Весна на месте

   Искала ли я всё ускользающий ответ к математической задаче, или собственную умную мысль для сочинения по литературе, взгляд уходил блуждать за окно. В даль, где светилась неоном и другими инертными газами длинная вывеска-надпись: "Обувь мужская, женская всех сезонов".

   Я прочитывала её, не замечая. По привычке, прямо и задом наперёд. Вывеска была бесспорной, как правило буравчика, число пи и бакенбарды Пушкина. Она была здесь всегда, как космос. Пройдут десятилетия, если не века, а мужчины и женщины всех возрастов и сезонов будут покупать обувь в магазине, далеко видимом из моего окна.

   Так же верно и не нуждается в доказательстве, что в "Урожае" на привокзальной не иссякнет набор пирожных, с самым любимым во втором ряду песочным, под розовой и голубой глазурью; там будет царить печатный пряник-сувенир с птицей и надписью "Новосибирск".

   За конфетами - в "Золотой ключик", за канцелярией - в "Школьник", за товарами для дома - в "Уют" и "Тысячу мелочей"... Вечные магазины были расставлены в обжитом, домашнем пространстве, как причалы, как несущие стены. Атланты, которые держат крышу города.

   ...Обувь всех сезонов погасла раньше, чем закончилась школа. В темноте пришлось дорешивать задачи, дописывать сочинения. Мужчины с женщинами всех сезонов сбились с пути, когда сняли и указующие буквы. Не сразу, постепенно, но неумолимо покидали город "Буратино" и "Детский мир", "Под строкой" и "Академкнига". "Аккорд", искони торгующий пластинками, потом кассетами, потом дисками, не выдержал, стал "Альфа-банком", потом пустотой с вывеской "Аренда", потом кофейней и винотекой...

   Город мелькал, как бесконечная лента однодневных новостей в соцсетях. Пока дойдёшь до аптеки, она превратится в пункт выдачи товаров, книжный станет барбершопом, а в кондитерской теперь продают телефоны или курят кальян. Мы открылись завтра, а вчера будет распродажа по случаю закрытия.

   Уже давно занял уверенный Сбербанк то место, где была "Весна" - магазин для нескольких поколений новобрачных. Но вывеска её, как упрямый реликт, продолжала держаться на фасаде из последних сил. Ветшала. Исчезла. Вот и всё...

   Нет, не всё! В апреле вернулась на своё место и освежённая роза, и юное слово, в котором всегда слышна надежда. На то, что жизнь впереди будет долгая, любовь - верная, а счастье - бесконечное. Даже если карета превратится в тыкву, а обувь всех сезонов в студию растяжки.

   Ведь человеку нужно на что-то опереться. И он поднимает глаза, и читает "Весна" поверх Сбербанка.

Квас на колёсиках

   Всё другое вокруг бочки. Другое и внутри. А слово осталось прежним: квас. Меж дорогих машин крепко припаркована бочка на колёсах у "Фёдоровских бань". Потребна, как воздух.

   Открыл те бани в 1907 году железнодорожный кондуктор Зиновий Фёдоров. Умно открыл, с видом на озеро, вместо которого теперь площадь с транспортным кольцом. Хоть и деревянные были бани, зато с новейшей подачей пара, о чём было объявлено в газете. И население города потянулось.

   Приходили чёрные паровозные люди в угле и мазуте, превращались в красных, с приклеенными к спине и груди марками берёзовых листьев. Шли, как письма, по адресу далее - кто к опытному массажисту, а кто и прямиком к большой запотевшей кружке кваса. Отдувал пену, отдувался сам. Вёл расслабленные глубокомысленные беседы. Прислушивался к биотокам обновлённого своего тела.

   Зиновий Фёдоров тем временем поддал ещё новейшего пару, и очень скоро поставил уже каменное банное здание, на сто лет. Уже и дома выросли кругом с ваннами и горячей водой внутри, не стало озера и паровозов, а всё люди-письма с марками на плечах, отдуваясь, пили большой квас. Вели беседы. Чувствовали себя ново и тихо. Кондуктора Зиновия Фёдорова давно не было на свете, но тень его то поддавала, по привычке, парку, то шелестела берёзовыми вениками, продавцы которых в любую погоду и время года, верно и вечно, как символы города, сидели через дорогу напротив главного банного входа.

   И потом продолжали сидеть, когда "Фёдоровские бани" темно и вяло признали непригодными к реставрации и сравняли с землёй. А продавцы веников продолжали сидеть. Когда на дорогом куске центра собирались поставить дом, и так, в сборах и решениях, проходил год за годом, продавцы не теряли надежды. И вдруг на месте бань построили бани. С прежней вывеской "Фёдоровские".

   Тёмно-кирпичное, отстранённое от обыденной человеческой жизни здание, оно светится лампочками в темноте. Подача пара там, должно быть, исключительно новейшая.

   И только квас на колёсиках доставлен, как в прежние времена - своевременно и в достаточном количестве. Пусть не тот, что в 1907-м году, и давно утекли те воды. Но пена-то осталась. Значит, есть что отдувать. И отдуваться. Совсем как первые паровозные люди времён озера.

Самая верная примета

   С тех пор, как земной шар, подгоняемый человечеством, ускорил движение настолько, что уверенно, с большим отрывом обогнал свою природу, все народные приметы утратили значение. Застряли в тех веках, которые назывались временем и честно, как слои бутерброда, делились на годы, зимы и лета, дни и ночи.

   Но земной шар обогнал и время. И новые приметы складывать на нём некогда и некому. Народ, который пристально следил за полётом ласточек, заглядывал в цветочные венчики и слушал голоса рыб, живёт больше не на нашей планете. Бесприметно стало. Сбился большой и очень точный прибор.

   Остались фрагменты, осколки, несгибаемые мумии, таинственные и бесстрастные золотые маски. Такова в наших краях последняя и самая верная примета - про черёмуху.

   Она гласит: зацвела черёмуха - к похолоданию.

У нас с этим строго. Порадовались, сфотографировали, показали всем вещественное доказательство, и на сегодня хватит.

    А никто тёплые куртки в дальний шкаф и не собирался отправлять. Наготове и свитера двойной вязки, и комнатные обогреватели. И верные коты, которые сначала дождутся, когда хозяин устроится в ледяном сугробе постели, нагреет берлогу, а они потом, так уж и быть, прижмутся боком. Держись, хозяин, скоро лето.

   Но против черёмуховых холодов нет ни средств, ни методов. Примета стоит в городе прочно, как телеграфный столб. Избирательные мельчайшие снежинки опускаются на вновь покрытые головы. И городские службы не снимут с полки толстый том Даля на букву Г - "гуманизм" - и не отложат испытание теплосетей, с обязательным отключением горячей воды.

   Лето у нас никогда не приходит просто так, его нужно дождаться. Его нужно дождаться, как длинного письма издалека, с простыми и драгоценными новостями. Пройти сквозь верную, неумолимую примету, как сквозь зачарованную дверь. И тут же стать соловьём, цветочным венчиком, задумчивой рыбой - кто чем успеет. Пока земной шар-чемпион ещё не скрылся за поворотом.

Вышел муравей

   "Скоро выйдут муравьи после зимней стужи" - твердили с незапамятных времён из Маршака. Природного, космического поэта.

   И вот муравей вышел, как было сказано. Вышел муравей гулять по солнечной стороне моей ноги, как по бульвару. Первый, он забыл второпях дома шляпу и трость. Пока весь муравейник после зимней стужи прихорашивается, готовиться шествовать чинно, гуськом, как и подобает приличным, высокоорганизованным насекомым. Пока муравьиные дамы наводят последние штрихи на свои и без того новые лица, а муравьиные кавалеры терпеливо держат наготове лапу калачиком, самый первый выскочил, в чём был. Даже без галстука!

  Теперь он всем расскажет, что бульвар вымощен заново джинсовым, без ям и трещин (могут, если захотят). Что все окрестные улицы (муравей перебрался на рукав куртки) чисто выметены, и даже прилично зазеленели...

   Муравей думает, что я - город.

Иди, муравей, гулять по скамейке. Но не хочет муравей, упорно поворачивает на ногу, на куртку. Окраинам и промзонам предпочитает центр. Он думает, что я - центр города. И своим расскажет. Все на бульвар!

   Если долго сидеть в парке на скамейке, можно увидеть, как вышли муравьи после зимней стужи. Как они раскланиваются, спрашивают друг друга на чистейшем муравьином языке, кто и где сегодня обедает и что дают в театре.

   Но сейчас никто в парках так не сидит. Сейчас времени хватает у всех в лучшем случае на одного муравья. Который потом будет торопливо рассказывать обществу, как своими глазами видел город с бульваром солнечным, с улицами, ведущими неизвестно куда.

   И общество единогласно решит, что этот первый - просто чудак ненормальный. Вечно выдумывает небылицы. Кавалеры давно махнули на него лапой. И опять поскорее сложили калачиком. Потому что дамы наводят вот уже самые последние, теперь уже точно самые окончательные штрихи.