Имя озера - Забой

   Имя озера - Забой.

Обычно люди не дают озёрам такие плоские, поспешные имена. Но иногда деваться некуда. Имя бросают, как первый попавшийся камень в удивлённую своим появлением здесь воду. Булькнет оно - и останется.

   Озеро Забой выступило из-под земли на месте мраморного карьера. И решило остаться. 

Пройти к нему можно так: подняться по тропе на горушку - спуститься с горушки, снова подняться, опять спуститься. Так несколько раз. Указателей не будет. Озеро Забой передают из уст в уста, а те дальше. Отгороженное от суетных дорог подъёмами и спусками, оно откроется сразу.

   Вот это бирюзовое!

Люди отвыкли от прозрачных природных вод густого цвета, глазам доверяют не сразу. Но вот солнце вышло из-за облака совсем и подтвердило: бирюзовое. Более чем.

   На дне просматривались большие спокойные камни, как остатки цивилизации. А в нескольких метрах от берега маячила в озере Забой чья-то довольная жизнью голова.

Купаться в сентябрьской Сибири?!

   Голова купалась с большой страстью, с полной отдачей. Разносились довольные возгласы головы над гладкими бирюзовыми просторами. Прыгала голова вместе со своим крепким, недрожащим туловищем в бирюзовую пучину. Обессилела. Но недолго оставалось пустым озеро Забой. Вот уже поплыл по нему вдоль и поперёк человек на доске, размеренно взмахивая веслом. Не кончалось озеро. Было спокойным, как будто выступило из-под земли навсегда...

   Людей здесь так мало, как будто их нет. Загребает густую бирюзовую влагу человек с веслом. Остатки насекомых кричат в тёплых травах. Сентябрьский купальщик встаёт во весь рост и замирает, как рождённая из мраморных вод статуя победителя. И такой же стоит под солнцем день, как будто отсекли от него умелой и уверенной рукой мастера всё лишнее.

Город с приправой

   Такого тёплого позднего вечера в сентябре у нас просто не может быть. Но вечер был тёплый, как будто в нём заблудился кусок из самой середины самого честного июля. Хотелось снять длинные рукава, и люди снимали рукава. И снова шли в шортах, как в жёлтом жарком отпуске. Широкополая мушкетёрская шляпа красовалась на курьере с коробом за спиной. Обычно у нас не носят такие шляпы. Но в удивительный вечер носили и не такое.

   Тёплый сентябрь стоял в городе, как суп в кастрюле. В самой толще его, в гуще зданий и людей усиливало, оттеняло вкус вечера кафе-кондитерская "Лаврушка". Светилась под ногами прохожих витрина с длинными рядами то булок, то пирожных. Призывно лежали на противнях большие спелые ватрушки. Громоздились горой арбузы, как будто вкатились сюда явочным порядком, как дерзкие колобки. Или заглянули на огонёк, как из прошлой сдобной жизни? И теперь вспоминают по крупицам сахара забытый древний язык общих предков?

   Но мы, прохожие люди, слышали только их сочный, красно-зелёный говор. Мы слышали сентябрь.

   Мы слышали сентябрь в разноцветных струях музыкального фонтана. На его вальс, как мотыльки, слетались дети. Одна из девочек, трёхметрового роста, была прислана к нам с другой планеты, и все до единой балетные школы приняли её к себе. Ведь они очень долго ждали именно такого лебедя.

  ... Девочки танцуют под струи фонтана, они живут этот вечер как вальс. Живут раз, два и три. Инопланетная девочка отрывается от земли и летит целую секунду, которая где-то на её звёздной родине так похожа на вечность.

   И сентябрьские люди города провожают и встречают её полёт очень тёплыми глазами.

Раз в тысячу лет

   Тысячу лет не видела я тысячелистника. Не успевала видеть.

Но вот однажды зашла по пояс в поле, разминала ноги. Поле было остановкой в пути. И вдруг среди густых перепутанных диких стеблей проглянуло нечто совсем уж нежно-сиреневое, густо сплочённое. Как позвало.

   И тогда я вспомнила: тысячелистник. Пенные цветики, но стебель - из крепких. Как будто специальный намёк, предупреждение всякой протянутой руке: прежде чем сорвать импульсивно, досчитай до тысячи. Вдруг передумаешь? Вдруг окажется, что цветок больше нужен тебе в поле, чем в сжатой ладони. Считай.

   Я так делала, впервые услышав название: тысячелистник. Тогда прошёл дождь, пробежали быстрые ручьи, оставив после себя сколько угодно плотного влажного, очень приятного песка, из которого так и хочется налепить идеальных колобков. И колобки охотно лепились. И пахло в мире всеми деревьями и травами. И кто-то рядом назвал ещё одну: тысячелистник.

   Правда? Неужели правда тысяче?

Мелкие игольчатые листики я тут же бросилась считать. И тут же бросила, сбилась. Ладно, поверю на слово. Ведь сказал голос из тех, которым веришь.

   А это образ был, он понимается не буквально. "Тысяче" - значит просто "много". Самое последнее, самое большое число, дальше которого ничего нет. Или есть, но такое, что людям знать пока ещё рано. Пока ещё не ушли они дальше крепкого стебля и сиреневой пены соцветий.

   Трудно от них уйти. Особенно если раз в тысячу лет зайдёшь к ним по пояс.

В августовские гости

   Если август, то в гости хочется идти не с тортом. Не с коробкой затейливых пирожных. В августе в гости напрашивается сам собой крупнейший розовый виноград, и в тон ему гармонично - персики. Такие слабоокрашенные, что в руку каждый берёшь с осторожностью. Не повредить бы это акварельное покрытие, не измять ненароком трепетный бок. Не зря ведь окутала природа акварельного и трепетного тугой замшевой одеждой. Хотела защитить.

   Лежат персики на лотке рядами. Всякий плод в ячейке, как в отдельном жилище. Остановиться сложно, хороши все. Любого хоть сейчас бери в картину-шедевр мировой живописи. А уж в августовские гости бери подавно.

   Бери без промаха сорт "Чемпион". Тяжёлый и сочный, как само слово: персик. Слушай, как раскачиваются вместе с пакетом в такт походке замшевые "Чемпионы". Как теннисные мячи, которые выиграли самый большой турнир.

   Все мои доклады по ботанике имели одну лишь отметку: 5+. Моя команда выигрывала  ботанические викторины с колоссальным отрывом. Всё потому, что у меня была книга А. Смирнова "Вершки и корешки". Талантливо, ярко, с очень большой любовью было рассказано в ней обо всех плодах и злаках. Сразу и навсегда запомнилась поговорка племени горских долгожителей, потомков воинов Александра Македонского:

Коль перебраться ты откажешься

В неабрикосные края, 

Тебе сопутствовать откажется

Подруга верная твоя!

   За одно только вырубленное финиковое дерево, гласила книга, вавилонский царь Хаммурапи назначил штраф - 225 граммов серебра. И так не похоже было на наши школьные сочинение японского школьника на тему "Что вы знаете о банане?", приведённое в банановой главе: "Банан - фрукт необыкновенный! Он сконструирован в том же архитектурном стиле, что и уважаемые сосиски. Разница лишь в шкурке. У сосисок мы её съедаем, а с бананами этого делать не рекомендуется. Может быть, интересно ещё следующее. Банан во время еды мы держим концом вверх, а сосиску едим с тарелки. Банан сначала бывает зелёным, потом желтеет, а сосиска как была неопределённого цвета, вроде терьера, такой и остаётся. И наконец, оба конца сосиски связаны с соседними, в то время как почтенный банан только одним концом прикреплён к стеблю, другой же свободен. Зато они похожи друг на друга тем, что внутри нет ни семян, ни косточек".

   Персиковая глава, по сравнению с той же капустной, была краткая, но яркая. Она рассказала, что прежние времена, чтобы плоды не трескались и их не портили вредители, японцы каждую завязь заключали в мешочек, пропитанный парафином.

 - Чем вы так неторопливо и вдумчиво заняты, господин Ямомото?

 - О, я создаю бумажные мешочки для почтенных персиков, чтобы их не испортили уважаемые вредители. На рассвете мы пойдём заключать в них каждую завязь...

   Как абрикосовые горцы, дожил господин Ямомото до 120-ти лет. Он ни разу никуда не торопился, он не сорвал с ветки ни одного незрелого персика. И "Чемпионы" в пакете, с которыми иду в августовские гости, конечно, слышали от своих персиковых бабушек эту волшебную сказку.  

Счастливый тринадцатый

   Трамвайный маршрут №13 в нашем городе самый старый и самый протяжённый. Хочешь думать долго, хочешь думать неторопливо, хочешь думать у окна - садись на конечной или начальной и думай сколько влезет. Влезть должно много. А если начнёшь в середине пути, стоя влезет ещё больше.

   Многие трамвайные маршруты за годы города исчезли, были выкорчеваны, закатаны в асфальт. Но тринадцатому везёт. А значит, везёт и он. И давно уже стал частью городской мифологии. Истории всё больше рассказывают о нём темноватые, упирают на номер. Но поток пассажиров от этого отнюдь не иссяк.

   Мощным был поток в прежние времена, когда тринадцатый скрежетал на всех поворотах, дребезжал и повизгивал на ровном месте. В недрах своих, у самой водительской кабины, непременно имел он красный огнетушитель и ведро с песком, а на почётном месте возвышался внимательный непреклонный кондуктор. Не ослабевает поток во времена новейшие, плавные и бесшумные, с карточкой вместо мелочи. Прикасаются ей привычно, гордясь своей не заячьей совестью. Рассказывают детям, каким роскошным блюдом был когда-то счастливый билет...

   Среди всего городского транспорта самый уютный и магический - трамвай. Без трамвая город скудеет. Лишь он один может взлететь, заблудиться, увезти туда, где сходятся рельсы в одну неминуемую точку. Примирить человека с его бесконечным кольцом.

   Десять наших городов перевёз тринадцатый за всё своё время. Возле Оперного театра у него есть целый сквер - имени тринадцатого трамвая. Там поставлен на вечный отдых старый тринадцатый вагон. Памятник - думала я.

   Но вот однажды летом оказалось, что двери тринадцатого открыты, а внутрь ведёт деревянная ступенчатая лестница. Там явно что-то происходило.

   А происходил внутри тринадцатого маленький книжный магазин. В его продукции, как в сиропе, был сконцентрирован весь наш город, его люди, лицо и быт. Там происходил, как будто ждал меня, единственный экземпляр: Геннадий Прашкевич "Счастливый сказочник. Жизнь и судьба Юрия Михайловича Магалифа". Того самого Магалифа, который поселил когда-то в нашем городе говорящего кота Котькина и джинсовую девочку-старуху Цапу-Цопик. Навсегда самая любимая сказка.

   Где же ещё ехать счастливому сказочнику, как не в тринадцатом трамвае? Где же ещё водиться счастливым билетам?

   Конечно, я тут же расплатилась и вышла с чистой, не заячьей совестью на остановке, которая как будто ещё больше стала моей.

   А книгу проглотила в тот же вечер. Пусть сбудется.

Гулливер в восьми томах

   По просьбе дочери - в ту пору студентки художественного училища - была приобретена в маленьком букинистическом магазине "Всеобщая история искусств" в восьми томах. Всеобщая настолько, что бородатый и рослый молодой продавец снял её с верхней полки не без усилия. Каждую часть передал лично из рук в руки.

   Ого. Не для того создавалась "Всеобщая история искусств", чтобы прихватить её в отпуск, бросить не глядя в пляжную сумку, скоротать изнурительный командировочный перелёт. А создавалась она для того, чтобы утвердить нужный том на столе прочно, как блок египетской пирамиды, рядом утвердиться самому. Теперь это надолго. Если не навсегда.

   Потом прошли те годы. И другие прошли. И те, которые были после других. "Всеобщая история" в полном составе была обнаружена в гараже. Целая и сохранная, надёжно упакованная, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже. В закрытой темноте.

   Что ж, забрала домой и эти. Построила всеобщую башню. Пушкин, Толстой и остальные смотрели со всех своих полок на историю искусств как лилипуты на восьмитомного Гулливера.

   Смотрела и я. Любой, абсолютно каждый из восьми, блистательно мог бы сыграть главную книжную роль в фильме про монаха и келью, средневековую библиотеку или доктора Фауста. Изрядно потрёпанные, а где и рваные суперобложки, много раз листанные страницы... Не обошлось и без чайного пятна, без карандашных пометок на полях.

   Эти книги были в деле, и служили явно не прессом для квашеной капусты. Они жили. И путь их в букинистический магазин виден отчётливо. Потомкам владельца не пригодились. Где хранить такую громадину в маленькой квартире? И надо признать, что потрёпанные корешки совсем не сочетаются со свежим ремонтом. Мне и самой не очень-то где есть хранить, но...

   Том первый - "Искусство Древнего мира", самый заслуженный. Государственное издательство "Искусство", Москва 1956 год. Тому первому исполнилось уже ровно 70 лет. В редакционной коллегии среди прочих - профессор Тихомиров. Ни один учёный список составителей не обходится без профессора Тихомирова, как будто не реальный он человек с именем и отчеством, а символ, мифологический персонаж, профессор вообще. Имя высоко и глубоко нарицательное - как одиссей, прометей или геракл. Знак качества. Когда книге и её авторам веришь безоговорочно.

   И тот, самый первый владелец, верил 70 лет назад. Верил и ждал. И дождался. Прижимал к груди увесистый первый том, оформленный по счастливой подписке. Торопился открыть и утвердиться.

   Том второй - "Искусство Средних веков (книга 1)" выйдет только в 1960-м. Никуда не спешила редакционная коллегия с профессором Тихомировым, дала целых четыре года на усвоение материала. На закрепление и повторение. А потом и к новой теме можно переходить.

   Окончательного, восьмого тома дождались к 1966-ому. Десять лет.  Целых десять лет жизни был счастлив ожиданием самый первый владелец. Его дети пошли в школу и окончили школу. Его потомки...

   Что поделаешь с этой объективной реальностью? И вряд ли уже когда-нибудь придёт другая, но... Нехорошо как-то: книги - и вдруг в гараже. 

По пути в любимый мир

   В каком-то другом времени была спета песня про всё оранжевое, особенно про оранжевую зелень. Совсем незамысловатая песня, но многим запомнилась. Потому что любой хотел бы так: красок много, а выбирай любую. Можно. И своим любимым цветом сотворить свой собственный любимый мир.

   И даже если очень взрослый дядя, на рисунок глядя, скажет что так не бывает никогда, он в этот мир прорваться не сможет. Не сумеет поправить ни зелень, ни песню. Он другого, нелюбимого цвета, который не расходуется, не выбирается. Погоды дядя никакой не делает.

   Давно была спета та песня. В другом пространстве нарисован любимый мир. Но если очень постараться, его ещё можно найти. И они стараются.

   Очень стараются ровные апельсиновые мячики дынь "Колхозница", которые только делают вид, что созрели и продаются. На самом деле ждут удобного момента, чтобы - прыг! - и покатиться, как завещал великий Колобок. А следом за дынями румяные замшевые абрикосы. И все разом оранжево запоют. И все неизвестной породы огненные цветы рванутся следом. И взметнутся ослепительные белки.

   Но особенно поспешит дама во всём оранжевом до пят. Включая шляпу, настолько широкополую, что пришлось даже открыть вторую коробку с красками, чтобы хватило цвета заодно и на летящую походку, и порцию холодного солнца на палочке в руке.

   По пути в самый любимый мир так бывает всегда. 

Даже если очень взрослый дядя другого цвета утверждает обратное.

Заваренный лист

   Летом в ходу не чай, а заваренный лист. Самый сильный из всех - черносмородинный.

Вот идут люди по лесной тропинке. Идут в гору, потом с горы. И вдруг остановятся, завертят головами. Слышите? Показалось или нет? Нет, не показалось!

   Повеяло в этом месте чёрной смородиной, её ни с чем не спутаешь. В знойном воздухе повиснет старый знакомый, радостный аромат. Значит, где-то неподалёку в чаще притаился дикий ягодник. 

   В урожайный год встретить такой было очень приятно. Хоть в простые времена, хоть в сказочные. Каждая из подружек моментально наполняла свой берёзовый туесок, не забывая при этом отправлять в рот полновесные гроздья - сверху кислые, сладкие в глубине. Матовые ягоды - каждая размером с небольшую планету - ложится в ладонь горячо и душисто. А нужно ещё следить, не отбился ли от группы младший брат, который увязался; не заходит ли туча с грозой; наконец, не валит ли сквозь чащу, кряхтя, медведь несносный.

   Путешествие, приключение.

И никто не забудет напоследок нарвать, увязать в горошковый платочек пахучих смородиновых листьев, чтобы вечером был на столе заваренный лист для всей семьи. Настоящий вкус настоящего лета.

   Одну кружку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится... Долго пьют люди долгим вечером заваренный смородиновый лист. Уже спят и все младшие братья, которые увязались, и те, которые ещё увяжутся. Прикорнул в самой чаще несносный медведь. Все до единой подружки поют в своём дружном, сказочном, нескончаемом сне.

   И только мы в несказочные наши времена всё никак не можем расстаться с лесным этим духом, заветным разговором. Подливаем в большие чашки снова и снова. Охапками и стогами кладём в чайник новые листья. И совсем немного ягод размером с добрую планету.

Верный снимок

   Если бы не пуля Дантеса, Пушкин бы жил до сих пор. В той самой квартире в Петербурге, набережная реки Мойки, 12. Все бы знали, что здесь живёт Пушкин, и не заостряли внимание. Разве что один-два читателя в месяц или даже год принесут для автографа экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   В день его рождения приглашали бы Пушкина разные города - посмотреть и послушать праздник. Никто бы Александра Сергеевича и не узнал. Все бы думали, что это ходит в парке переодетый Пушкин.

   У нас бы в городе Пушкину шепнули, что если в этот день прочитать наизусть не менее двух его строф, можно бесплатно проехать в метро. И Пушкин загорится. Пойдёт читать сам себя, но инкогнито. Все особые приметы ликвидирует: бакенбарды сбреет, длинные ногти обстрижёт, вместо цилиндра наденет кепку с козырьком.

   Пушкина сфотографируют на праздничном фоне, для статистики участников. Дадут ему открытку и значок "Я читал Пушкина".

   И только один-два читателя, несмотря на тщательное инкогнито,Пушкина узнают. Протянут ему экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   Если бы только не пуля Дантеса... Если бы не она, слушал бы Пушкин, ожидая поезд на платформе, романс на свои стихи из динамика. Думал: "Ай да Пушкин!"

   Но теперь мы именно так и подумаем.

И послушаем.

   И почитаем стихи.

Такую в этом году строфу:

Но вот толпа заколебалась,

По зале шёпот пробежал...

К хозяйке дама приближалась,

За нею важный генерал.

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей...

Все тихо, просто было в ней,

Она казалась верный снимок

Du comme il faut... (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

   Много раз перечитанное, вслух и про себя повторённое. И всё равно удивительное. Мраморным, каким-то античным совершенством. Требуется всего несколько слов, чтобы истина явилась во всей классической красе: не суетиться, не презирать, не подражать. Вот это дама комильфо, пусть даже ей только 20 лет. Готовый учебник из четырнадцати строк. Но познать его до конца невозможно.

   "Она казалась верный снимок..." Вот Пушкин всегда так. Поймает нежданно за полу и озадачит.

   "Толковый словарь живого великорусского языка" Владимир Иванович Даль издаст в 1862 году, через 25 лет после пули Дантеса. Но слова "снимок" в нём нет. Ещё нет в обиходе человечества и понятия "фотографический снимок". Да и как можно запечатлеть непереводимое? И если Татьяна - непереводимый снимок, значит, и размножить её нельзя? нельзя скопировать. И слово для неё Пушкин придумал индивидуальное, в единственном значении.

   Специальное слово.

Слово.

С днём рождения, Александр Сергеевич!

Во Пскове

   Правильный, литературный вариант звучит так:

 - Где?

 - В Пскове.

   Но русскому языку непривычно и неловко произносить подряд целых четыре согласных звука. Поэтому "во Пскове" допустимо. Разговорно, но допустимо. Так ведь и хотелось именно поговорить.

   Получится разговор длиной с улицу, по которой прошёл только раза три, а кажется, что последних сто лет только по ней и ходишь. Получится разговор толщиной в каменную стену, фрагменты которой лежат в городе, будто куски большого серого хлеба, объеденного птицами. Наконец, получится разговор, глубиной не уступающий воде, в которой рано или поздно отразится всё.

   И надо же было прийти в кремль именно таким вечером! В погоду такого цвета, как все его башни. В сумерки, на дне которых всегда колышется лёгким осадком тревога: сегодня спать легли спокойно под защитой неприступных стен, а ну как завтра снова набег? И вот уже летят стрелы. Крошатся камни, как четыре подряд согласных звука во рту. Так и просится вклинить между ними О, как обережный круг. Кольцо, которое защитит.

   Присутствие О здесь чувствуется очень близко. В сумерках. В снеге, который снова стал водой и отразил твердыню. Снял зыбкую копию, которая скоро ляжет между страницами земли, как в семейный альбом. Отразил до единой всех птиц, которые кричат в небе. Которые думают с высоты, что кремль - это хлеб. Но не решаются спуститься, пока здесь люди.

К цели и мечте

   Автобус неторопливо приближался к цели и мечте. Проплывали за окном псковские пейзажи, похожие на графику Пушкина. Каждый куст мог обернуться женским профилем или парой ножек, а то и мимолётным курчавым автопортретом. Чёрно зачёркнутые строки. Набело переписанные столбики стихов...

   Развезло по-весеннему, как Пушкин не любил. Редко и резко прорывалось солнце сквозь неплотно задёрнутые тучи. Бросало взгляды на мир, который в такие дни кажется не слишком обитаемым, полным свободных мест. Но вот механический голос водителя буднично объявил: "Пушкинские Горы. Стоянка 10 минут". Для кого-то лишь промежуточная точка маршрута. А для меня...

   Сошли в Пушкинских Горах очень и очень немногие. Кирпичная коробка автостанции подтвердила, на всякий случай, белыми буквами по синему: Пушкинские Горы. Никакого тебе дуба с котом и русалкой, пролетающего в небесах Черномора и бредущей сама-собой ступы. Хлюпало под ногами нелюбезное, курил водитель у отдыхающего автобуса. Всё веданное и виданное много раз.

   А мечта? А цель?

К тому и другому ведут обычно не заповедные тропинки. Шагать приходится по нелюбезному, опасаясь как бы не просочилось оно в обувь не очень-то по сезону.

   И вдруг открылся, выступил из белого дня Святогорский монастырь. Как будто проявился, сделанный из невесомого камня. Как будто выпустили птицу и она не улетела. Здесь...

   Нужно вверх по каменным, грубо и прочно сложенным ступеням. Скоро потечёт по лестнице туда, потечёт обратно непрерывный поток туристов. Будут фотографироваться на фоне. Народная тропа, как и было предсказано, не зарастёт. А сейчас - никого и покой. Вот и скамейка - посидеть, подумать. Послушать оттепелей и птиц.

   Здесь последний и вечный его приют. Рядом скромно лежат дед и бабушка Ганнибалы, родители Сергей Львович и Надежда Осиповна. Простые слова на чёрном, между которыми пролегли 38 его неполных лет.

   Привольный открывался сверху вид. Возрождалась земля для новой жизни, бродили в деревьях соки. Хотелось думать про Пушкина на святогорской ярмарке, весёлого и молодого; в красной подпоясанной рубашке и соломенной шляпе, обдирающего длинными когтями шкорлупу с полудюжины апельсинов. Хотелось апельсинов.

   Купить целую сетку с полудюжиной. Идти дальше через лес, похожий на сон Татьяны. И всё вокруг как сон. Заповедные сумерки. Огромный корпус, в котором не остановился сегодня ночевать ни один путешественник. В первозданной тишине обдирается оранжевая шкорлупа, шипят пузыри шампанского, вздыхает какая-то совсем воздушная мякоть тёплого серого хлеба... 

   Дух Пушкина, приди!

А он никуда и не уходил. Хочется спросить, ведь он всё знает. Да не идут на ум никакие вопросы. Разве что: "А правда, Александр Сергеевич, вы проходили здесь прямо под окнами, подбрасывая трость с тяжёлым набалдашником?"

   Истинная правда. Только на то самое "здесь" уже упала двести раз осенняя листва. Двести раз легли снега. Двести раз разлилась и ушла в землю весенняя вода.

   Но что-то ведь осталось?

 - Вот с этим направлением, - сказала девушка-администратор, протягивая бланк зелёного цвета, - утром пойдёте в столовую на завтрак.

Мысленно я прибавила: к восьми часам, натощак.

   На дверях столовой висело предупреждение: "Завтраки отпускаются только по направлению". Без сомнения, в порядке живой очереди, когда придут людные времена. Когда потянутся автобусы с группами школьников, только что прошедшими "Евгения Онегина". Но сейчас в огромном пустом обеденном зале был накрыт единственный стол, по-древнему просто, как паломникам: нарезанный хлеб, трогательные кубики сливочного масла. Сваренная по каким-то глубинным ГОСТам овсянка, мастерски изжаренная глазунья с волнистыми лепестками колбасы...

   "...и потом обедаю печёным картофелем и грешневой кашей."

Пушкину можно без направления. Его здесь все знают.

Старая Русса

   В сочетании "Старая Русса" оба слова кажутся главными. Оба слова кажутся одним длинным - Стараярусса. Как медленное движение вдоль реки, со стаей снежинок на плече, которые повторяют, как учёные небесные птицы, симметрично-белыми голосами: Стараярусса, Стараярусса...

   В мире снежном и талом вырос зелёный двухэтажный дом. Его приобрёл когда-то для своих летних сезонов Фёдор Михайлович Достоевский. Очень скромный - сказали бы тогда. Но так уж повелось у гениев - всё самое скромное переплавлять в бессмертное.

   Работалось Фёдору Михайловичу в Старой Руссе плодотворно. Окно его кабинета, конечно же, было всегда открыто - на цветение сирени, на полёт шмелей, на птичий гомон, на яблочный аромат и течение реки Перерытницы. Из-под пера Фёдора Михайловича уверенно шли "Братья Карамазовы". Мелким бесом выпрыгивал нехороший Смердяков. Выпрыгивал из телефона его двойник-уведомление: "Обвал цен - как снег на голову. Успевай до..."

   И в тот же миг грузно сползла с соседнего дома и рухнула на тротуар порядочная снежная глыба. Как же здесь ходят люди?

   А люди и не ходили. Улица была пустынна, как в первые мифические времена. Тихо! Идёт написание великого романа всей человеческой литературы.

   На перпендикулярной улице, как в параллельном пространстве, проезжали машины со скоростью двадцать первого века, с криками расходилась по домам начальная школа. 

 - Здравствуйте! - сказала нам протяжным басом маленькая первоклассница.

 - Здравствуйте! - звонким дискантом отчеканил мальчик в оранжевой шапке.

Здесь это ещё сохранилось. А местных жителей зовут: рушанцы.

   Сколько ни броди по Старой Руссе, а собор не минуешь. Обшарпанно-белый, как будто заброшенный. А на самом деле здесь выставка и музей. Большие ступени, тяжёлая резная дверь. Экскурсовод с шалью на плечах проведёт экскурсию - может быть, единственную за весь день. В холодном сводчатом зале с уходящим с небеса потолком и остатками старинных фресок на стенах лежат рукотворные изделия, берестяные грамоты, фрагменты посуды, в которой варили здесь соль. Богатели на соли. Подвергались набегам и ограблениям. Пришли в упадок...

   Новое взошло здесь время, а с ним и много тишины. Как будто гениальный роман ещё не дописан. Или не прочитан. Или прочитан до конца.

Живопись на ветке

   Как будто новгородский день начала марта был листом сырой акварельной бумаги, и деревья получились на нём не чётко, а слегка размыто по краям, близоруко. Толсто, как будто ветви и стволы тщательно обернули мохнатым. Это густо и непринуждённо произрастали на коре лишайники самых весёлых цветов, делая деревья одновременно вечнозелёными, вечножёлтыми, вечнооранжевыми, вечномятными... Сказочными, как в берендеевом царстве. Древнем, как эта земля.

   Так поработала здешняя сырость, болотистая близость. Идеальные условия создала она для странных этих типов - не то водорослей, не то грибов. Уютно и привольно расположились они здесь и там, и ещё вон там. Везде. И одето дерево и раздето - как будто выполняет мудрёное задание своего царя. И трудно отвести глаза от этой живописи, корнями уходящей в такие же замшелые, лишаистые, закутанные в мохнатое времена, из которых росли города и деревья, и поколение за поколением людей.

   Много воды здесь утекло. И ещё одна капля подражала и тоже сорвалась с ветки. Чтобы воды стало ещё больше.

Восходило время

   Из окна сильно запоздавшего автобуса вглядывалась я в новгородскую темноту так, будто бы увижу по правде другое время. Там, за этой темнотой, уважаемому бородатому жителю, который спешит на вече, привезёт вестовой берестяную грамоту от его поголовно грамотной жены. Будет в грамоте начертано писалом, чтобы не забыл на обратном пути ещё купить соли. И пару новых кожаных поршней с модными завязками у лучшего сапожника. И заодно уж тогда браслет с бусами.

   Второпях схватила жена попавший под руку лист бересты, не заметила на обороте выполненное сыном Онфимом упражнение по древнерусскому языку, пришлось заново переписать Онфиму в слезах все двенадцать строчек. Без ошибок учился Онфим. Тоже в кожаных поршнях и с бородой ходил потом на вече. Вёл дружескую и деловую берестяную переписку. Проверяла его жена берестяные уроки сына...

   Но автобус - не машина времени. Проплывала за его окном новейшая история - дома, витрины, непременно "Пятёрочка", внутри которой сверялся новейший бородач со списком в айфоне. Где же отличия? Молчал за сливочно-серой гостиничной шторой тысячелетний город.

   Утром шёл дождь, превращая тротуары в сплошной протяжный каток. Заливало город льдом. Заливало увеличительным стеклом, и в глазах поселялось какое-то особое зрение, ясно предсказывающее издалека, что вон та скульптура будет обязательно Садко. И был Садко.

   Что мост непременно будет носить имя кого-то громкого и древнего. И мост через рек Волхов был Александра Невского. Несметное стадо уток расположилось на том берегу. За тысячу лет утки изменились мало, только забыли древнерусский язык. А новый уже не выучили. И теперь мы друг друга не понимаем.

   Тучные преимущественно ходили по берегу утки; рослые, гладкие ходили за утками селезни. Таятся в ещё не открытом культурном слое утиные предания о том, как процветала здесь когда-то древняя земля. Как растекался мыслею по древу вещий утиный Баян. 

   После дождя взошли над рекой и городом туманы. Восходило в туманах время, густое и кисельное, как берега. Стоял в этом времени бело и прочно монастырь, одна и другая, и многая церковь, стоял во всю свою длину спокойный кремль.

   Огромная кремлёвская трёхцветная кошка и головы не повернула на "кис-кис". Она тоже была в тумане - как в другой, неторопливой уверенной жизни, раз и навсегда записанной на берестяных грамотах отдалёнными буквами и словами.

   Струилась вода, струился камень. Струились люди.

Будут струиться. Ещё через тысячу лет прикладывать ладошки к толстым стенам, поднимать лица к колоколам. Говорить на языке, снова понятном птицам.

Пышечная

   Хорошо, уютно встретить в морозный день на левом берегу города старейшую, легендарную пышечную. Когда она открылась, некоторые дедушки и бабушки были меньше, чем теперь некоторые их внуки. Конечно, пышечную осветили в чёрно-белых местных теленовостях, а вывеска вечером загорелась над ней неоновая. Загорелось в городе сдобное слово.

   Так и пошёл отсчёт. Так и пошли люди. Обязательно пошли школьники после уроков, вырастая с пятикопеечной пышкой в руке от первого до выпускного класса. Пошли граждане и гражданки из лежащих близ, поехали из не очень-то близ лежащих районов. А самые счастливые жили прямо над пышками, прямо над словом - этажом или двумя выше. И дом их стал совсем отличный.

   Не счесть за всё время изжаренных в пышечной пышек, уплывающих вдоль по улице ароматов...

   Течёт снаружи время, спешит время. Текут, спешат люди. Переворачивается с ног на голову мир. А пышечная как поставлена, так и стоит. На легендарной мозаичной стене чаёвничают как ни в чём не бывало красна девица и добрый молодец, дуют в блюдца. Что-то тихо и постоянно происходит на кухне. Восходит легендарное тесто, пополняются пухлые румяные ряды пышек. Их берут горячими - здесь или с собой. Неуловимое витает в воздухе, особый дух места, который вселился в продавца; и она сама будто бы оттуда, из первой чёрно-белой новости.

   Интернет здесь чужероден, поэтому и тормозит. Иначе и быть не может. Пожалуйте наличные. И невозможно махнуть рукой: ладно, не очень-то и хотелось. Очень, очень хотелось. Поэтому идёшь по морозу - искать ближайшие наличные. И возвращаешься. Бережёшь пакет, чтобы не простыл. С собой, домой.

   Аромат будет неистово рваться на свободу всю дорогу. И, наконец, вырвется - сильнейший, несравненный. Надёжный, как ванька-встанька в центре перевёрнутого мира.

Целая лампа желаний

   Я была уверена, что лава лампа давно разбилась. Лава такого сиреневого, зачарованного цвета, который весь вдруг превратился в скучную глицериновую лужу на полу. Собрали тряпкой всё, что осталось от волшебства. А между тем...

   Между тем в семейном альбоме такой лампы в качестве самых дальних и уважаемых предков приклеены на очень твёрдый картон ёлочные игрушки. И самый первый основатель рода дедушка-шар с нарисованным домиком на боку. Со светящимся в домике окошком, в которое так хотелось заглянуть и увидеть потаённый мир. Как там уже накрыли на стол гору пирогов, а маленький телевизор показывает тоже домик с окошком...

   В тот день, когда дедушка-шар разбился, от него остались только хрупкие вогнутые осколки с зеркальной изнанкой. Сколько в ту изнанку ни смотрись, ничего не увидишь, кроме своего смешного, чрезмерногубого, грушеобразного лица. Потаённое снова ускользнуло.

   Но не исчезло. Неуловимо спряталось в другой шар. В родственную сосульку или шишку. В  двоюродного космонавта, внучатую сову или сводного медведика. Потом от них произойдёт лава лампа. И сиреневая разобьётся.

   Но вдруг ещё одна, зелёная, обнаружится в темноте. Откуда? Разве мы покупали? Что-то я не помню, где и когда.

   А такие лампы и не покупаются. Они сами заводятся, продолжают таинственный род разбитых ёлочных игрушек. Эволюционируют из первого древнего шара в электрических прямостоящих. С круглой наклейкой на боку, которая предупреждает: включённую лава лампу руками не трогать! Не просто так, а техника безопасности. Ведь если бок нечаянно потереть, явится огромный джинн с дымным хвостом вместо ног. "Я - раб лампы! Слушаю и повинуюсь".

   Человек тут и засуетится. Загадает всё, что первое под руку попадётся: хрустальный мост через реку с самоходной машиной, дворец...три: медный, серебряный и золотой; Шамаханскую царицу, весь мир и коньки в придачу, а пирожные с мороженым чтобы сами в рот летели. Сразу как-то трудно сообразить, так пусть хоть дворец. Или мост с машиной. Весь мир...три.

   Вот поэтому и не трогать, когда она горит. Смотреть и смотреть на тихий, ровный и очень мягкий свет. Ещё не разбитый мир, внутри которого происходит таинственное движение. Это клубится всё сбывшееся, которое мы ещё не успели загадать.

Город и монпансье

   Люди-люди, доводилось ли вам когда-нибудь в жизни встречаться с жестяной цилиндрической коробкой, внутри которой глуховато громыхало, а на боку написано было: монпансье? Очень желанной была та коробка.

   Никто не знал, что словом Монпансье звали герцогиню, которая обитала в толще какого-то тома Александра Дюма. Очень любила та герцогиня конфеты. Настолько, что дала своё звучное, долгоиграющее имя маленьким весёлым леденцам, которыми хотелось бренчать в коробке, время от времени доставая очередной - зелёный, красный или самый любимый жёлтый. Или - горстью сразу всех! Люди подтвердят.

   И герцогиня Монпансье так делала. Изящная, никогда не иссякающая бонбоньерка хранилась у неё, как водится, за корсажем платья, вместе с толстой пачкой любовных писем от маркиза и виконта. Чтобы всегда под рукой. Герцогиня брала дамскими пальчиками жеманно по конфетке. А когда никто не видит, можно и горстью, как вкуснее. И совершенно размывается граница между конфетой и человеком.

   Как жизнь, проживался тот вкус. И тот цвет. В самые тёмные, уютные вечера года разноцветными весёлыми леденцами казались светящиеся окна домов. Особенно где-нибудь во дворе старых, малоэтажных. Остановиться на несколько минут. В мелкий снег, который сыплется без остановки много часов подряд, и потому все окна-леденцы как будто за матовой, сахарной пеленой. И то с очень красными шторами, и мерцающее с новогодней гирляндой, и с длинными живыми растениями на подоконнике, и с невозмутимым зверем-котом, и с оранжевым абажуром, и со звуками настоящего фортепиано...

   Маленьким становится большой город в такие вечера. Как будто весь уместился в коробку с монпансье за корсажем герцогини. Между пылким письмом виконта и страстным - маркиза. Которым вскружила голову коварная, любя в целом мире одни лишь конфеты.

Превращение в древних

   Лучше всего и проще превращаться в древнего человека как-нибудь осенним вечером. Выбрать такой, чтобы потеплее, чтобы обойтись без шкуры на плечах, но при этом шестым, ещё не заглушённым цивилизацией чувством явственно ощутить, как плечи становятся беззащитны. Впервые за тысячи лет догадаться, что и у других тоже плечи, не только у тебя. И все они отделены последним, тонким слоем тепла от чего-то неотвратимого и несокрушимого. Загадка, над которой придётся ещё поломать свою косматую, уже почти разумную голову.

   Итак, если решено превращаться в первобытных, декорации нужны простые и подходящие. Вот вода, которая всегда была водой. Песок, который когда-то был горами. Будем пересыпать горы с ладони на ладонь, устроившись на толстом куске бревна так, чтобы волны были рядом, но не достигали ног. Даже девятая.

Плеск, плеск.

Песок, песок.

За спиной сосны.

Впереди солнце.

   Так и миллион лет до нашей и нашей эры может пройти. И однажды будет открыто, что шар Земли висит в космосе, сложно и непрерывно вращаясь. Этим и объясняются все осени и закаты, все плечи и шкуры, все горы, волны и пески, все сосны за спиной.

   Но где это открытие, а где мы, сидящие у волн на коротком бревне? Где солнце, которое несколько мгновений висит над горизонтом, как будто раздумывает, решает - как жить дальше. А в голову солнцу может прийти всё, что угодно, в этом первом, ещё не налаженном, не занесённом в книгу законов и правил мире.

   И солнцу приходит в голову жить, как все живут. Солнце тоже человек, которому на сегодня достаточно. Стремительно, как бабкин и дедкин колобок оно скрылось, кануло в свой красный мир. И никак нельзя замедлить и отмотать назад эту плёнку.

   Но мы же ещё ничего не успели! И все люди на берегу воды тоже ничего не успели. Они смотрели заворожённо и молча, как убегает солнце, потому что ещё не знали никаких слов. Только шестым, ещё не заглушённым цивилизацией чувством ощущали где-то внутри себя свой будущий язык, на котором, если повезёт, можно выразить всё, что угодно.

   Солнце скрылось, и Сибирь сразу дала о себе знать. Люди разожгли на берегу костёр как первую помощь. А по короткому бревну быстро пробежал запоздалый муравей. Как будто он тоже молча смотрел закат, и теперь спешит, чтобы успеть домой до закрытия муравейника.

Насекомые на Селезнёва

   В Новосибирске таких домов целые кварталы с микрорайонами - блочные девяти- и пятиэтажки. Такое лицо города на конкурс красоты не пошлёшь. В наследие ЮНЕСКО с такими данными не прорвёшься.

   Но что такое красота? Поговорим об этом через сто или двести лет. В блочных-то я твёрдо уверена, они проживут и дольше. Станут историей, которая любит не глазами и первым впечатлением не прельщается.

   Эти дома и теперь уже история. В отличие от самых элитных новоделов, в них успели смениться поколения очень разных людей. От которых осталась память и ощущение своего постоянного места. Должно пройти время, чтобы в теле дома возникла душа, и возросла, и укрепилась. Чтобы поверил домовой в это архитектурное сооружение и перестал пролистывать газеты с объявлениями: сдам безвозмездно запечный (заплитный) угол профессиональному, ответственному Кузе или Нафане на максимально длительный срок.

   Он уже нашёл на максимально длительный. И в лифте отныне больше никто не безобразничает.

Стены поздно вечером не сверлит.

   У старых типовых домов часто бывают удивительно уютные дворы. Тихие, зелёные, разнообразно цветочные. Пятиэтажки, когда-то серые, а теперь ярко раскрашенные, как на детском рисунке - ультрамариновые, изумрудные, апельсиновые - расставлены симметрично, словно кубики. И сами из кубиков. В верхнем левом углу неба солнышко. И мама с дочкой гуляют: мама ростом до третьего этажа, дочка - пока только до второго.

   Но девятиэтажки так просто не раскрасишь. А душа, которая укрепилась, требует. Место требует. А также постоянный домовой.

   И тогда появляются такие дома, как по ул. Селезнёва, 37. Сначала он поразил крупно изображённой на вертикальной типовой плите, оформляющей вход в подъезд, стрекозой. Сквозь  прозрачные крылья просвечивал аппетитный, как глазированные сырки, камыш. Изящно и горестно воздела она свои лапки: опять лето пропела, что ты будешь делать; опять зима катит в сложные фасеточные глаза.

   Стрекоза была огромной и лёгкой, а художник - талантливый и неизвестный. Не оставил нигде автографа. Не думал об этом. Думал о постоянном месте. Конечно, он был из поколений этого дома.

   А когда немного отошли от стрекозы, увидели, что оживлён здесь не один, а все четыре подъезда. Их последовательно украшали: божья коровка, пчела и бабочка.

 - Уточните, какой у вас подъезд, - спросит курьер с посылкой или пиццей.

 - Вы не ошибётесь, - ответит человек. - Ориентируйтесь на божью коровку.

   А вот такое лицо города можно и отправить на конкурс красоты. Такой, которая наступит через сто или двести лет.

Гора и город

   Ко всякому городу подъезжают либо ранним утром, либо вечером. Тобольск именно с вечером составил идеальное сочетание. Сначала природа будет ровная, с незначительным уклоном в север. И указатели на дорогах через каждые несколько километров названием Ханты-Мансийск будут настойчиво напоминать, что весь настоящий север ещё впереди. Если только не сворачивать. А если свернуть, то сначала  - через мохнатый лес, а потом внезапно - гора, на самой вершине которой парит белоснежный кремль. В котором сочетается одновременно лёгкость и твердыня. Так умели. Не строить, а именно возводить, воздвигать. Соразмерно и навсегда. По-другому просто не имело смысла.

   Так умели и так делали. Чтобы ещё не родившимся людям хватило здесь побывать. В другие времена, когда кремль будет только памятник, только напоминать. А над ним будет стоять торжественная тишина.

   Так и вышло. Кремль стал памятник. Ходи себе по длинной смотровой площадке, смотри с горы вниз на город. На будто игрушечные домики, на разноцветные крыши - несуетный, умиротворяющий пейзаж. А когда придёт экскурсовод с небольшой внимательной группой, можно немного подслушать про заметное белое здание: бывшая мужская гимназия, в которой учитель Пётр Павлович Ершов давал уроки ученику Дмитрию Менделееву. Это была обычная, будничная жизнь людей, которые были ещё просто люди.

   И на горе, за кремлём, тоже встал город. Старинный, тихий Тобольск. Мягкое, тёмное, текучее слово. Как соболь, который в Сибири всегда в чести. Некогда столица Сибирской губернии, которая простиралась от Урала до Тихого океана - неисчисленного, пугающего пространства, в которое уходили, заранее прощаясь со всем земным.

   Тобольский острог был началом сибирской ссылки. Острожная часть кремля и сейчас излучает зловещую энергию. Не ходите туда, особенно в пасмурный вечер, пересыпанный мелким дождём. Или, наоборот, ходите! Чтобы встретить Ф. М. Достоевского, и декабристов, и многих. Перед их огромной, похожей на сто лет подряд, дорогой...

   В Тобольске нашёл своё последнее пристанище и В. К. Кюхельбекер. Много здесь было людей, много дней. Они навсегда запечатлены в воздухе и камне. В городе вверху и внизу. Который одновременно и птица, и твердыня.