Куда уходит жаба?

   Жаба открыта была случайно. В потаённом и сыром дачном уголке откинули в сторону старую доску...

   Открытая жаба смотрела в упор глазами потомственного динозавра, с места не двигалась. Никуда не спешила, как будто господствовала на Земле и завершать господство не собиралась.

   Она была таинственна, как всякий житель двух миров  - земного и водного, сказочного и обыденного.

   Погоди, не прыгай! Сейчас позовём всех, пусть тоже тебя увидят.

Но жаба ничего такого не обещала. Она потомственная, а не зоопарк и не бесплатный цирк. Пришлось пока - извини, пожалуйста! - посадить жабу в красное пластмассовое ведро. Только что мир был сумрачный, привычный, и вдруг стал красный и твёрдый по всем сторонам света. Замкнулся.

   Но жаба не испугалась, не засуетилась. Раза два лениво и снисходительно бросилась на стены, вытянув задние лапы, как лягушка-путешественница.

   Как будто сделала одолжение. Мысль читалась на её лице: "Вы ведь ждёте, что буду метаться до посинения. Сбивать масло из молока. Попробуйте сами, любители притч. Попробуйте упорно, не сдаваясь, сбить, сбить, сбить спасительный ком. Не выходит? Так не получится из молока ни в жизнь масло-то, вот в чём истина. Особенно из "Деревенского" с ещё не истекшим сроком годности на пластмассовой крышке. На красной и круглой, как ведро, крышке."

   Это была очень хладнокровная жаба. Даже как-то неловко было томить её в ведре.

Иди, жаба.

   Прыгай.

Делай, что хочешь.

   Но жаба и тут не стала так уж сразу прыгать. Была верна себе. Посидела как следует в траве, приняла бархатную сентябрьскую воздушную ванну. Было видно невооружённым глазом, как она дышит, дышит... Как будто запасается впрок.

   Разрешала смотреть. Смотрела и сама потомственными глазами из далёкой молодости нашей планеты.

   Но вот медленно и как-то неумолимо сделала первый грузный скок. Следом - второй. Исчезла как растворилась.

   Куда уходит жаба?

Сбивать масло, куда же ещё? Упорно, как придумали люди. Из какого-то очень годного, между двух миров пролитого молока.

Торт горы

    Горы в наших окрестностях невысокие, но вполне достаточные, чтобы ощутить свой подъём. Ощутить ногами, которые интуитивно выбирают самый надёжный камень. Руками, которые в решительный момент цепляются за кусты и корневища, напрягая даже те затейливые мышцы, которых у меня никогда не было. Наконец, ощутить всем сердцем, которое оставило далеко позади все свои руки и ноги и давно уже бьётся на самой вершине. Берёт, пока усиленно карабкаются отстающие, заслуженную паузу.

   Уф.

Время стряпало эту гору к своему празднику. К сборищу родственных времён. Укладывало слои складчатых пород, будто коржи торта. Пропитывало самым надёжным кремом, проверенным и семейным. Вечным. Не на съедение готовило гору - навсегда.

   Украшало наскальной растительностью неярко, со вкусом. Плоскими свечками дикого лука, увенчанными кудрявыми шарами на тонких длинных стеблях. Шары колышутся на ветру как воздушные, просятся улететь.

   Не пожалело время мятных, игольчатых, как будто инеем тронутых горных трав. И шоколадной бурости мха. Не обойдётся без горьковатой полыни, без укромного семейства грибов со шляпками печёного бисквитного цвета.

   А вот и последний штрих - изящный сахарный цветок с леденцовыми стрекозиными лепестками - тончайшая работа мастера.

   Всё.

Приходите, садитесь, как вишенки на торте, фигурки людей. Отдохнут здесь ваши усталые ноги, и сердце облегчённо скажет: уф. Смотрите, запоминайте.

   Не на съедение стряпало время гору, на что-то другое. На день ли рождения? На год ли рождения? На бесконечность рождения?..

Имя озера - Забой

   Имя озера - Забой.

Обычно люди не дают озёрам такие плоские, поспешные имена. Но иногда деваться некуда. Имя бросают, как первый попавшийся камень в удивлённую своим появлением здесь воду. Булькнет оно - и останется.

   Озеро Забой выступило из-под земли на месте мраморного карьера. И решило остаться. 

Пройти к нему можно так: подняться по тропе на горушку - спуститься с горушки, снова подняться, опять спуститься. Так несколько раз. Указателей не будет. Озеро Забой передают из уст в уста, а те дальше. Отгороженное от суетных дорог подъёмами и спусками, оно откроется сразу.

   Вот это бирюзовое!

Люди отвыкли от прозрачных природных вод густого цвета, глазам доверяют не сразу. Но вот солнце вышло из-за облака совсем и подтвердило: бирюзовое. Более чем.

   На дне просматривались большие спокойные камни, как остатки цивилизации. А в нескольких метрах от берега маячила в озере Забой чья-то довольная жизнью голова.

Купаться в сентябрьской Сибири?!

   Голова купалась с большой страстью, с полной отдачей. Разносились довольные возгласы головы над гладкими бирюзовыми просторами. Прыгала голова вместе со своим крепким, недрожащим туловищем в бирюзовую пучину. Обессилела. Но недолго оставалось пустым озеро Забой. Вот уже поплыл по нему вдоль и поперёк человек на доске, размеренно взмахивая веслом. Не кончалось озеро. Было спокойным, как будто выступило из-под земли навсегда...

   Людей здесь так мало, как будто их нет. Загребает густую бирюзовую влагу человек с веслом. Остатки насекомых кричат в тёплых травах. Сентябрьский купальщик встаёт во весь рост и замирает, как рождённая из мраморных вод статуя победителя. И такой же стоит под солнцем день, как будто отсекли от него умелой и уверенной рукой мастера всё лишнее.

Действительно свой этаж

   В гости иду на десятый, самый высокий этаж. А лифт возит только до девятого. Так бывает. Как будто к набору "Собери дом" положили деталь от другого конструктора. Или строитель чересчур задумался, увлёкся, воздвиг лишнее, а потом решил так и оставить. Ничего, сойдёт. Проблема что ли пройти ногами два лестничных пролёта?

   А зато на половине пути там будет широкая подарочная площадка. Бери и ставь старый какой-нибудь диванчик или другое сидение. Чтобы любой желающий мог остановиться по дороге домой. Поразмышлять о недостающих и лишних деталях в нашем многоэтажном мире.

   Но если идёшь в гости, размышлять некогда. Пакет с чёрным виноградом и толстыми ромовыми бабами тянет руку книзу.

   Лифт сделал своё дело. Лифт может ехать на первый. А два пролёта ногами разве проблема?

В мире, который выше лифта, живёт Поющая Света. Томит на плите до отказа фаршированные перцы. Уже скоро, сейчас. А пока можно смотреть в окно, за которым город до горизонта, и сбоку едет поезд, и неистово пылает вдали один высокий дом.

   Он пылает по-хорошему, он весь охвачен заходящим солнцем. Чтобы люди таращились заворожённо, забыв обо всех своих недостающих и лишних деталях. Как смотрели на огонь древние люди - просто так, пока не иссякнет.

   Вот уже и уходит. Вот уже и сентябрь. Вот и темно, как тысячу лет назад в это время.

Тем временем перцы истомились и были съедены. Был ощипан чёрный виноград, запиты чаем или кофе ромовые бабы. Тянуло Поющую Свету к инструменту. Играла Поющая Света.

   Играла Поющая Света что-то очень знакомое.

Пара-рам

Парам-парам

Парам-парам...

   То самое. Про того самого Мюнхаузена. Вот он перебирает неутомимыми руками верёвочную лестницу - вверх и вверх. Как будто она ведёт. Как будто совсем из другого конструктора.

   Как будто и в самом деле не проблема подняться без лифта на действительно свой этаж.

Медовый день

   Вот уже и свежий мёд густеет, приобретает мягкий топлёный цвет. Течёт из тяжёлой банки бесконечно и плавно. Матовое стекло, за которым и день напрашивается под стать - тягучий, медовый.

   Такие большими ложками не едят. Такие намазывают тонким слоем на хлеб своей обыкновенной жизни. Следят, как медленно просачивается медовый день сквозь хлебные поры, капает с неожиданного края, пачкает пальцы...

   Осенью время густеет, набирает вкус, пахнет палыми переспелыми листьями. Кто-то окунул в них по очереди всех белок, сделал их шустрые тела непроницаемо сентябрьскими, стойко и гладко рыжими. Так бы и проскакали вечность. Но держал кто-то по очереди всех белок за хвост, и остался хвост уязвим. И дрожит он от предчувствия, поспешно переодевается в серебристое, зимнее. Помнит о неизбежном.

   А белка резвится в медовый день так, словно хочет убежать от своего хвоста, хочет избежать. Делает вид, что знать его не знает. Что всё самое рыжее и текучее в этом мире - навсегда, навсегда, навсегда.

   Молчи, мудрый хвост! Молчи до поры до времени.

Кличут белку на все лады три сентябрьские подруги. Возраста столь убедительного, как будто дружат они именно всю жизнь. Смотрит на белку самая высокая из трёх, в лихом повязанном платке. Вспоминает кота.

 - Выйду с ним гулять, - говорит весомо, как будто сказку рассказывает, - а он и увязнет в траве на полчаса. Вот я и стою рядом, жду.

 - На шлейке выводишь? - тревожится самая маленькая из трёх.

А как же? Ясное дело, на шлейке.

   Вот теперь все спокойны.

Высокая подруга находит, показывает в телефоне увязнувшего получасового кота. И все трое склонились - живо и любопытно, как третьеклассницы после уроков.

   Да ведь они третьеклассницы и есть. Время-то здесь потерялось, и увязли они в медовом дне, как бабочки в янтаре, как в траве кот. Как белка, бегущая куда-то от своего неумолимого, мудрого хвоста.

Одной крови

   Муха подтверждала главное свойство своей натуры: она была назойлива. Вместо того, чтобы готовиться вместе с роднёй к полноценному зимнему сну, она разгуливала туда-сюда по моей комнате, настойчиво попадалась на глаза. Мельтешила. Грела о матовый шар светильника озябшие осенние лапы. Мешала своим навязчивым присутствием.

   Я отгоняла, муха уворачивалась. Несмотря на заметную уже вялость в движениях, она была в хорошей физической форме.

   И так непроглядно темно было за окном, что не хотелось думать о мухе как о разносчице заразы. Думалось о мухе как о путнике, который попросился на ночлег. А путника усталого ведь не прихлопнешь. 

   Да только ведь мешает, пристаёт.

И тут вспомнилось, как учил медведь Балу своего лягушонка Маугли: не рычать, не бежать, а сказать то, что нужно.

   "Мы одной крови - ты и я".

Не очень-то хотелось быть одной крови с мухой. Есть в мире и получше существа: лебедь, благородный олень, злобноватый обаятельный манул... Но не они забрели ко мне на огонёк. Не они грели о шар светильника озябшие лапы.

 - Муха, - обратилась я. - Не мешай, пожалуйста. Уйди. Ведь мы одной крови - ты и я.

Что-то жужнула муха в ответ и провалилась как сквозь землю. Поняла, услышала. Согласилась. 

   Ведь мы, люди, для неё не назойливые источники заразы, а так, что-то большое, неповоротливое, которое движется в пространстве, всё время случается на пути. А значит, наверное, живёт. Как все. И для всех живых нужные слова одинаковы.

   В целом мире.

В мире, который когда-то был целым.

В мире, который однажды снова станет целым...

Город с приправой

   Такого тёплого позднего вечера в сентябре у нас просто не может быть. Но вечер был тёплый, как будто в нём заблудился кусок из самой середины самого честного июля. Хотелось снять длинные рукава, и люди снимали рукава. И снова шли в шортах, как в жёлтом жарком отпуске. Широкополая мушкетёрская шляпа красовалась на курьере с коробом за спиной. Обычно у нас не носят такие шляпы. Но в удивительный вечер носили и не такое.

   Тёплый сентябрь стоял в городе, как суп в кастрюле. В самой толще его, в гуще зданий и людей усиливало, оттеняло вкус вечера кафе-кондитерская "Лаврушка". Светилась под ногами прохожих витрина с длинными рядами то булок, то пирожных. Призывно лежали на противнях большие спелые ватрушки. Громоздились горой арбузы, как будто вкатились сюда явочным порядком, как дерзкие колобки. Или заглянули на огонёк, как из прошлой сдобной жизни? И теперь вспоминают по крупицам сахара забытый древний язык общих предков?

   Но мы, прохожие люди, слышали только их сочный, красно-зелёный говор. Мы слышали сентябрь.

   Мы слышали сентябрь в разноцветных струях музыкального фонтана. На его вальс, как мотыльки, слетались дети. Одна из девочек, трёхметрового роста, была прислана к нам с другой планеты, и все до единой балетные школы приняли её к себе. Ведь они очень долго ждали именно такого лебедя.

  ... Девочки танцуют под струи фонтана, они живут этот вечер как вальс. Живут раз, два и три. Инопланетная девочка отрывается от земли и летит целую секунду, которая где-то на её звёздной родине так похожа на вечность.

   И сентябрьские люди города провожают и встречают её полёт очень тёплыми глазами.

Кабачковая тишина

   Мы не успеваем жить за кабачками. Не угнаться людям никак за неистовой кабачковой прогрессией. Только что здесь лежали трое, а уже продолжен ряд, и прибыли молодые, и были оттеснены юными на край стола...

   Мы не можем не принять кабачков, когда их снова дарят. Мы не успеваем за кабачками. Чудо-юдо, у которого на месте срубленной головы тут же вырастали три новые, наши древние предки списали с кабачков, деже если знать его не знали, ведать не ведали. А предчувствие-то на что? Ясное видение? Круговое гадание яблоком по блюду?

   Сказано: придёт. Неминуемо явится однажды из своих заморских стран этот нежный овощной зверь. Ляжет и на сибирский стол длинными, неутомимыми, неиссякающими рядами.

   Уж так и эдак жарили молодых кружочками, добивались румяной корочки. Натирали для оладьев средних, кубиками резали в овощное рагу. Затевали и суп-пюре, размешивали в нём без остатка все сливки.

   Но снова и снова поднимались кабачки как на дрожжах. Последними тёплыми ночами росли на своих укромных грядках таинственно, как рыбы.

   Как за соломинку спасения хватались утомлённые кабачками люди за икру. Дружили в посуде с толстым дном овощи, томили на малом огне, погружали погружной блендер, любовались пышной солнечной массой. Раскладывали тёплую по небольшим культурным баночкам большой ложкой. Все пошли в дело, даже покрытые толстой шкурой возрастные. Всем нашлось место. Так наступила великая кабачковая тишина...

   Стал непривычно пуст стол. Прошлись по дачным огородам первые сентябрьские заморозки, остановили кабачковую лавину.

   Теперь - всем отдыхать. Резать свежий серый хлеб во всю ширину каравая. Поверх цельного ломтя положить шубу икры из первой банки. А потом ещё добавить ложку, и ещё - для самых преданных ценителей.

   Ведь истинный кабачок, даже если он икра, признаёт только размах. Как будто открыл закон неиссякаемости, и теперь она по правде есть на свете.

Недозрелое счастье

   Шов-шорох-крыжовник-капюшон...

Голова была плотно набита словами-исключениями. Они испарялись на солнце и медленно поднимались вверх. Пусть поживут на облаке, пока ягоды на колючих ветвях висят зримые, правильные.

   Ещё недозрелые, но ждать невыносимо. Да ведь самого главного мы уже дождались. Облако, на котором живут слова, прольётся на непокрытые головы Антоном Павловичем Чеховым. Крыжовник...

   Ах, как вкусно!

Было жёстко и кисло, да. Но счастье именно так и выглядит - недозрелым, с длинными тонкими царапинами на руках, которые стремились в самую шипастую гущу.

   Незрелым крыжовником был плотно набит карман летнего платья в горошек. И краткий, но сильный Чехов опять барабанил по крыше, подставленную оцинкованную ванну заполнял до краёв. Бултыхали в ней руками, полными крыжовника. И всё самое главное в жизни было уже постигнуто.

   Потом за нами приходил поезд, и Чехову с крыжовником было за ним не угнаться...

Я как будто ехала так долго, что вечно зелёный крыжовник успел созреть. И повидать на своём веку, и понять что-то очень простое и настоящее. Снова и снова проходило сквозь него медовое солнце. И Чехов молчал, будто его краткость тоже созрела, набралась мудрости столько, что превратилась в тишину.

   Ах, как вкусно!

Вот теперь по-настоящему. И даже царапины на руках получились идеально - тонкие и длинные.

   То, что совсем поспело, идёт следом за счастьем. Оно больше, чем счастье. Оно слаще, и приходит неминуемо. И мы не находим для него правильного слова, ещё не затвердили, не выучили наизусть.

   Знаем только, что это не счастье.

Счастье с нами уже было.

   И прошло, как лето.

Очарованный бархатцами

   Пчёлы, как всегда, трудились в поте лица. По сторонам не смотрели. Некогда, некогда. Дни на счету, и каждый следующий неумолимо короче предыдущего. 

   Намётанным, очень сложным своим глазом выбирали пчёлы нужный цветок, споро и профессионально нагружались нектаром, несли добычу в улей. Ни одного лишнего жеста, ни единого праздного движения. Некогда. Некогда присесть, выдохнуть, вытянуть ноги, прикрыть пять верных пчелиных глаз...

   Сновали пчёлы.

А жук смог поступить иначе. Расположился жук прямо в белом бархатце. Обосновался жук.

   Там, в насекомом мире, названы по имени все цветы и травы: передаются они жужжанием, гудением, ночным стрёкотом или свечением, рассветным зудением над ухом, скольжением по тонкой плёнке воды... И бархатцы им слышатся так же, как людям - бархатно, трепетно. Взмах крыльев бабочки означает их.

   Очарован был бархатцем жук, и делайте с ним, что хотите. Пил нектар. Забыл про всё на свете. Совсем потерял жук головогрудь, как будто нектар бархатцев такой сильный, что его употребление запрещено лицам, не достигшим насекомого совершеннолетия.

   Но уж в августе-то, когда зацветают у нас бархатцы, все насекомые совершеннолетние. Имеют немалый трудовой стаж, почётные грамоты и премии. Да и пенсионеры бодро машут крыльями, несут на плече брёвна в родной муравейник, целят хоботком в слабо защищённый участок человеческого тела.

   Очарованный бархатцем жук на вид был крепкий, как в полном расцвете сил. Упивался нектаром. Пел песни на своём языке.

   А пчела, которая трудилась, подумала, пролетая мимо: "А не махнуть ли на всё лапой и взять отпуск? Тоже пить нектар, с видом на закат. Вытянув ноги и прикрыв сложные глаза."

  Бархатный сезон был в самом разгаре. Бархатцевый сезон.

Раз в тысячу лет

   Тысячу лет не видела я тысячелистника. Не успевала видеть.

Но вот однажды зашла по пояс в поле, разминала ноги. Поле было остановкой в пути. И вдруг среди густых перепутанных диких стеблей проглянуло нечто совсем уж нежно-сиреневое, густо сплочённое. Как позвало.

   И тогда я вспомнила: тысячелистник. Пенные цветики, но стебель - из крепких. Как будто специальный намёк, предупреждение всякой протянутой руке: прежде чем сорвать импульсивно, досчитай до тысячи. Вдруг передумаешь? Вдруг окажется, что цветок больше нужен тебе в поле, чем в сжатой ладони. Считай.

   Я так делала, впервые услышав название: тысячелистник. Тогда прошёл дождь, пробежали быстрые ручьи, оставив после себя сколько угодно плотного влажного, очень приятного песка, из которого так и хочется налепить идеальных колобков. И колобки охотно лепились. И пахло в мире всеми деревьями и травами. И кто-то рядом назвал ещё одну: тысячелистник.

   Правда? Неужели правда тысяче?

Мелкие игольчатые листики я тут же бросилась считать. И тут же бросила, сбилась. Ладно, поверю на слово. Ведь сказал голос из тех, которым веришь.

   А это образ был, он понимается не буквально. "Тысяче" - значит просто "много". Самое последнее, самое большое число, дальше которого ничего нет. Или есть, но такое, что людям знать пока ещё рано. Пока ещё не ушли они дальше крепкого стебля и сиреневой пены соцветий.

   Трудно от них уйти. Особенно если раз в тысячу лет зайдёшь к ним по пояс.

Перелётные яблоки

   До тех пор, пока мир вращается вокруг своей оси, будет именно так: придёт в конце августа посылка, полная подлинных яблок. Не ошибётся ни разу, не заблудится в большом городе, не растеряется. Найдёт меня точно по адресу.

   Из тех прибудет она времён, когда деревья были настолько большими, что легко доставали до седьмого неба. Именно там, среди вечного лета, ветра и солнца, висели счастливые яблочные семейства, набирали силу и спелость.

   Набирали медленнее, чем катились дни. И я не знала тогда заветного слова яблочного, чтобы румянились поскорей, чтобы падали с неба сами. Пусть не в руки. Пусть в окрестную траву, с гулким ночным звуком, как будто прошёл здесь, пока все спали, осторожный и чуткий конь, тоже весь в яблоках, как подлинная родня всем спелым семействам.

   И мы хотим с ними! Мы найдём! Мы дождёмся своих яблок...

Все большие деревья давно уже стали великими, почти легендарными. Каждое яблочное древо помнит свои корни. Помнит, как сменялись поколения белых наливных, с первых дней сладкой коробовки и полосатого штрифеля. И, конечно, всем садом чтят они указавшего когда-то верную дорогу в пастилу и мармелад антоновского князя, от которого пошёл славный род антоновских, самых благородных яблочных кровей.

   В августе снова собьются в посылку и полетят, потянутся к моему порогу перелётные яблоки. Живые и усталые, и даже с побитыми боками - такой долгий проделали они путь. В такт с миром, который всё крутится, крутится, крутится вокруг своей оси...

Всеобщий пух

   В августовских полях разложены симметрично, как будто сервированы, туго свёрнутые колобашки готового сена. Не стога, похожие на конфету "Трюфель" ручной работы, а большие сенные суши с начинкой из всех возможных трав.

 - Вам палки принести или вилы?

На случай, если кто-то тайный, большой и жвачный придёт здесь поужинать.

   Ну, а мы, не тайные, смотрим на коротко стриженные поля, ряды и ряды сухих сенных суш. Считаем их, как бесконечные вагоны товарного состава. Как медленно проплывающие перед глазами августовские дни...

   Вдруг - стоп! Поле пушисто.

О, как пушисто было это ничейное поле. И над ним - столь же пушистое - всеобщее поле в облаках.

   Всеобщий мир.

Всеобщий пух.

   В августе покидают эти места свирепые насекомыши, в августе мягко.

Вылупись, как птенец, и смотри впервые, отделяя свет от тьмы, небо от земной тверди. Учись у пуха летать.

   А пух летал. Высокие косматые растения раскачивал ветер, в котором уже чувствовался намёк на близкую, неизбежную осень. Но сегодня ещё не бойтесь, ещё идите в мягкие поля под мягким небом.

   Ещё летите.

Оглядываясь через плечо на август, как на гнездо. На этот раз покинутое навсегда.

Особые предосенние

   Лето ещё вовсю стоит, но в то же время идёт. Что это, если не теория относительности? Не сказка про находчивую дочку, которая явилась к царю не верхом, не пешком, не с подарком, не без подарка, и знает ответы на все вопросы?

   Конечно, это теория.

Конечно, это сказка.

   Так достояло лето, дошло до августа. Нового и неповторимого для каждого человека. Древнего и привычного для неутомимой планеты людей.

   Явись мне, август, и тем и этим.

Август явился.

   Во дворах, как в просторных подарочных коробках, встали во весь рост, засветились тёмно- и светло-розовым стройные, как шея жирафа, цветы. Никогда не знала их названия, но оно и не приблизит к пониманию цветка. Лучше придумать ему своё собственное имя.

   Пусть будут особые предосенние.

Они всегда появлялись на пути неожиданно, как из-под земли. Как будто не выросли постепенно во дворе у родного подъезда, а пришли сюда ночью, как молчаливые, неумолимые вестники.

   Хочешь - смотри.

Не хочешь - так проходи.

   Но разве можно пройти так?

Душа, как бабочка, запорхает возле огромного соцветия на гибком безлиственном стебле. Узнает. Примет. 

   Ещё вчера не существовало в природе ничего предосеннего. А сегодня вдруг пришло. Тонкое, как пыльца, без которого не быть ни цветку, ни крылу бабочки. Новое и древнее одновременно.

   Собственное, как имя.

Счастливый тринадцатый

   Трамвайный маршрут №13 в нашем городе самый старый и самый протяжённый. Хочешь думать долго, хочешь думать неторопливо, хочешь думать у окна - садись на конечной или начальной и думай сколько влезет. Влезть должно много. А если начнёшь в середине пути, стоя влезет ещё больше.

   Многие трамвайные маршруты за годы города исчезли, были выкорчеваны, закатаны в асфальт. Но тринадцатому везёт. А значит, везёт и он. И давно уже стал частью городской мифологии. Истории всё больше рассказывают о нём темноватые, упирают на номер. Но поток пассажиров от этого отнюдь не иссяк.

   Мощным был поток в прежние времена, когда тринадцатый скрежетал на всех поворотах, дребезжал и повизгивал на ровном месте. В недрах своих, у самой водительской кабины, непременно имел он красный огнетушитель и ведро с песком, а на почётном месте возвышался внимательный непреклонный кондуктор. Не ослабевает поток во времена новейшие, плавные и бесшумные, с карточкой вместо мелочи. Прикасаются ей привычно, гордясь своей не заячьей совестью. Рассказывают детям, каким роскошным блюдом был когда-то счастливый билет...

   Среди всего городского транспорта самый уютный и магический - трамвай. Без трамвая город скудеет. Лишь он один может взлететь, заблудиться, увезти туда, где сходятся рельсы в одну неминуемую точку. Примирить человека с его бесконечным кольцом.

   Десять наших городов перевёз тринадцатый за всё своё время. Возле Оперного театра у него есть целый сквер - имени тринадцатого трамвая. Там поставлен на вечный отдых старый тринадцатый вагон. Памятник - думала я.

   Но вот однажды летом оказалось, что двери тринадцатого открыты, а внутрь ведёт деревянная ступенчатая лестница. Там явно что-то происходило.

   А происходил внутри тринадцатого маленький книжный магазин. В его продукции, как в сиропе, был сконцентрирован весь наш город, его люди, лицо и быт. Там происходил, как будто ждал меня, единственный экземпляр: Геннадий Прашкевич "Счастливый сказочник. Жизнь и судьба Юрия Михайловича Магалифа". Того самого Магалифа, который поселил когда-то в нашем городе говорящего кота Котькина и джинсовую девочку-старуху Цапу-Цопик. Навсегда самая любимая сказка.

   Где же ещё ехать счастливому сказочнику, как не в тринадцатом трамвае? Где же ещё водиться счастливым билетам?

   Конечно, я тут же расплатилась и вышла с чистой, не заячьей совестью на остановке, которая как будто ещё больше стала моей.

   А книгу проглотила в тот же вечер. Пусть сбудется.

Великие ливни

   Великие ливни посещают город в августе. Пресекают прогулки. Выползают откуда не возьмись непроницаемой тучей, горой встают над крышами. И на этот раз не пройдёт стороной.

   Не пройдёт обязательно. Грохнет так, что споткнётся на ровном месте никогда не унывающий голубь, затрепещет белка на ушах своими беличьими кисточками, вывернутся седой пушистой изнанкой листья серебристых тополей...

   Сплошная стена дождя обрушится на раскалённый город. За всю историю погодных наблюдений не было в Новосибирске такого лета. Не было в Новосибирске ни единого поколения людей, которые благословляли бы +25 в тени как великую прохладу.

   Мы - такое первое поколение. Мы смотрим великие сибирские ливни как новую картину мира. Как идут они, как они снова и снова идут в раскалённом городе.

   А случится наводнение - и тут не растеряемся. Найдутся и у нас, хоть и не сторожевые, с подъятой лапой, львы, но вполне подходящие статуи, с крепкими спинами и плечами - запечатленные символы города, верхом на которых можно пересидеть любую стихию.

   Мы не будем грозить "ужо тебе" кумиру-основателю, который не на вздыбленном коне, а на крепких своих двоих озирает всё прибывающий, как историческое наводнение, город. Ведь великие ливни, поливающие небывалое лето, не могли ему даже присниться в его бронзовых снах. 

   Но нам, первому поколению, уже грезится, как затягивает Земля потуже все свои климатические пояса. Как лежат по берегам нашей большой реки опасно отдыхающие крокодилы, а из тропических лесов, окруживших садово-дачные товарищества, выглянул первый робкий зверь окапи. И яркое птичье оперение уже не режет наши умеренные сибирские глаза.

   Через тысячу лет будет именно так. И будут статуи - запечатлённые символы - смотреть на великие ливни, на прибывающий, как историческое наводнение, город. На поколение, которое было первым. Или есть первое. Или когда-нибудь ещё будет первым.

Город на стене

   В городе на стене нарисован город. До сих пор не приходилось встречаться, хоть и живём, как оказалось, в одном районе. Так бывает часто, почти всегда.

   Но иногда случается, что самые дальние путешествия происходят поблизости. Летом об этом стоит помнить особенно крепко. И в день, когда все куда-то едут, летят и уже долетели, наверное, встать и пойти по району наугад. Не миновать улицу с дивным, размашистым названием Ядринцевский конный спуск. И, конечно же, покатиться медленным шагом по её наклонной плоскости.

   С тех пор, как здесь сто лет назад спускали коней, ничего как будто не изменилось. Во время сильных дождей и летних гроз текут по земляным руслам первобытные ручьи, а заросли полны привидений, исполняющих по ночам благородные лошадиные песни. А там, где ровно в полночь падает тень от ветки сухого дерева, можно копать и найти клад: подкову на счастье и горсть неизвестных науке монет, на которых отчеканен чей-то потомственный конский профиль.

   Но копать здесь будут не клад, а бульдозеры с экскаваторами. Не оставят в центре города такую дикость, покроют асфальтом и плиткой, поставят быстрые высотные дома. Ничто не будет напоминать. Но пока напоминает, так и тянет по спуску немедленно спуститься, как спускались когда-то дружные кони. Переместиться на улицу просто Ядринцевскую - одну из старейших, ту ещё, новониколаевсую. А теперь несомненно, многоэтажно новосибирскую.

   И всё-таки мир вокруг был немножко параллельный, не совсем привычный. И город на стене встал как лист перед травой, хоть вещих каурок здесь отродясь не выдели. Город на стене ярко изображал ещё более знойное, чем этим летом наше небо. И маленькое кафе (конечно, же "Прованс"), с притулившимся рядом стареньким велосипедом и жёлтым, как фрукт, такси, в номерном знаке которого 2020 уж не зашифровал ли неизвестный художник таинственное послание?

    Да как же не зашифровать? Кирпичная стена с городом принадлежала одному из немногих сохранившихся древнему красному зданию с вывеской "Центр гигиены и эпидемиологии". 

   2020. Кирпичная стена с нарисованным небом. Не выбрасывайте художников, они нужны. Всю картину хотелось назвать коротко и ясно: "Приехали".

   Возвращались со старейшей Ядринцевской как из другого времени, из дальнего путешествия, в котором повезло что-то узнать. Летом всё куда-то обязательно едут, летят. Или просто спускаются по спуску, пока его не сравняли бульдозеры.

В своём стиле

   Бывают деревья, от которых неурожая не жди. Не знают они этого грустного слова. Такова местная наша яблоня. Но это не настоящее её имя, а творческий псевдоним. Ведь никак не угнаться по смыслу и стилю этим похожим на недоразумение и усмешку природы плодам за теми, которые первыми ассоциируются со словом "фрукт". Наливными, универсальными. Желанными и для живой жизни, и в натюрморт. А если случится попасть в сюжеты вечные, именно яблоня прикроет ветвями в решительный момент, спасёт от вороватых гусей-лебедей. Или превратит в мёртвую царевну, со счастливым исходом. Или поссорит всех - на бесконечную войну. 

   Человек, взявший в руки яблоко, становится яблочным весь - внутри и снаружи. От ладоней до самого сердца. Он быстро-быстро трёт яблоко о рукав или грудь своей детской летней одежды и смотрится в яблоко как в зеркало. И между ними пробегает искра яблочного электричества. Больше, чем любовь, гораздо больше. Настоящее, зрелое чувство. В неурожайный год - одиночество. В магазине - тоска по настоящему. Человек и сам не знает, как упорно и трудно ищет он в жизни своё яблоко.

   Ну, а те, что не знают неурожаев и цены за килограмм? Наши псевдоименованные создания. Даже первобытный собиратель не удостаивал из своим цепким косматым взглядом. Настолько никуда не годятся. Хоть и рождаются, как самые наливные, из цветка. И точно так же зелёные в первую свою пору, а потом румянят бока. Но во веки веков не могут вырваться из своего малого туловища. Не хватает солнца, лета, щедрой поддержки земли. От их пронзительной кислоты сведёт даже самую видавшую виды первобытную челюсть.

   Опытная, наблюдательная челюсть придёт сюда после первых холодов. Знает, заметила и помнит, что пронзительное под воздействием зимы превратится в необыкновенное. Может, даже и в молодильное, в первозданное. И даже может показаться, что нашёл.

   Только это не яблоко, ни в коем случае. Такое не подбросишь царевне, чтобы она умерла. Не затеешь над ним рокового спора. Не запечатлеешь на гениальном живописном полотне. Не посмотришь в него как в зеркало.

   Это псевдояблоко не под своим именем. Оно творит в своём стиле. Оно не стало классиком, но есть узкий круг ценителей. Не из первобытных, ни и не из новых. Клуб знатоков. Которые крепко помнят про первые холода и никогда не пройдут мимо. Сорвут одно недоразумение с необыкновенным вкусом, второе, третье... Постоят. Как будто яблоня в этот снова урожайный год откроет, наконец, своё настоящее имя.

   

Свои

   И вот в какой-то момент привезут с дачного огорода пакет, увесисто наполненный своими огурцами. Передадут прямо из рук в руки.  

   Свои огурцы - это не товар, а дар. Только сегодня покинули они родной тепличный куст, вышли в мир в самом своём натуральном виде - чуть матовые, будто припорошенные пыльцой; с лёгкой колючестью на всех пупырышках; с дерзкой и лохматой рыжей причёской.

   Здравствуйте, свои огурцы!

Такие привычные и родные, как будто люди в Сибири испокон веков затевали июльские огуречные ритуалы, важнейший из которых - самая крупная в хозяйстве, но иссякающая прямо на глазах кастрюля малосольных. Горы витаминных салатов. Про окрошку и речи нет. А между делом круглым сочным срезом можно протереть измученное зноем лицо. Хорошо подходят в своей коже лица свои огурцы.

   Исключительно подходят они к дому.

А там ещё на дне большого пакета проглянет гладкой светлой кожей кабачок-подросток. Думал смешаться с толпой. Не получилось. Но кабачок-то свой не менее. В руки ляжет не по-огуречному увесисто, округло, прохладно. Вперёд он послан как самый расторопный. А там, не за горами, уже идёт-бредёт, изо всех сил поспешает многочисленное кабачковое семейство, а следом за ним - кабачковое полчище, тьма, легион...

   Все до единого - свои.

Добро пожаловать в суп-пюре, в икру, в дружное овощное рагу! Места всем хватит.

   А среди своих как же хорошо живётся человеку.

Заваренный лист

   Летом в ходу не чай, а заваренный лист. Самый сильный из всех - черносмородинный.

Вот идут люди по лесной тропинке. Идут в гору, потом с горы. И вдруг остановятся, завертят головами. Слышите? Показалось или нет? Нет, не показалось!

   Повеяло в этом месте чёрной смородиной, её ни с чем не спутаешь. В знойном воздухе повиснет старый знакомый, радостный аромат. Значит, где-то неподалёку в чаще притаился дикий ягодник. 

   В урожайный год встретить такой было очень приятно. Хоть в простые времена, хоть в сказочные. Каждая из подружек моментально наполняла свой берёзовый туесок, не забывая при этом отправлять в рот полновесные гроздья - сверху кислые, сладкие в глубине. Матовые ягоды - каждая размером с небольшую планету - ложится в ладонь горячо и душисто. А нужно ещё следить, не отбился ли от группы младший брат, который увязался; не заходит ли туча с грозой; наконец, не валит ли сквозь чащу, кряхтя, медведь несносный.

   Путешествие, приключение.

И никто не забудет напоследок нарвать, увязать в горошковый платочек пахучих смородиновых листьев, чтобы вечером был на столе заваренный лист для всей семьи. Настоящий вкус настоящего лета.

   Одну кружку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится... Долго пьют люди долгим вечером заваренный смородиновый лист. Уже спят и все младшие братья, которые увязались, и те, которые ещё увяжутся. Прикорнул в самой чаще несносный медведь. Все до единой подружки поют в своём дружном, сказочном, нескончаемом сне.

   И только мы в несказочные наши времена всё никак не можем расстаться с лесным этим духом, заветным разговором. Подливаем в большие чашки снова и снова. Охапками и стогами кладём в чайник новые листья. И совсем немного ягод размером с добрую планету.