Действительно свой этаж

   В гости иду на десятый, самый высокий этаж. А лифт возит только до девятого. Так бывает. Как будто к набору "Собери дом" положили деталь от другого конструктора. Или строитель чересчур задумался, увлёкся, воздвиг лишнее, а потом решил так и оставить. Ничего, сойдёт. Проблема что ли пройти ногами два лестничных пролёта?

   А зато на половине пути там будет широкая подарочная площадка. Бери и ставь старый какой-нибудь диванчик или другое сидение. Чтобы любой желающий мог остановиться по дороге домой. Поразмышлять о недостающих и лишних деталях в нашем многоэтажном мире.

   Но если идёшь в гости, размышлять некогда. Пакет с чёрным виноградом и толстыми ромовыми бабами тянет руку книзу.

   Лифт сделал своё дело. Лифт может ехать на первый. А два пролёта ногами разве проблема?

В мире, который выше лифта, живёт Поющая Света. Томит на плите до отказа фаршированные перцы. Уже скоро, сейчас. А пока можно смотреть в окно, за которым город до горизонта, и сбоку едет поезд, и неистово пылает вдали один высокий дом.

   Он пылает по-хорошему, он весь охвачен заходящим солнцем. Чтобы люди таращились заворожённо, забыв обо всех своих недостающих и лишних деталях. Как смотрели на огонь древние люди - просто так, пока не иссякнет.

   Вот уже и уходит. Вот уже и сентябрь. Вот и темно, как тысячу лет назад в это время.

Тем временем перцы истомились и были съедены. Был ощипан чёрный виноград, запиты чаем или кофе ромовые бабы. Тянуло Поющую Свету к инструменту. Играла Поющая Света.

   Играла Поющая Света что-то очень знакомое.

Пара-рам

Парам-парам

Парам-парам...

   То самое. Про того самого Мюнхаузена. Вот он перебирает неутомимыми руками верёвочную лестницу - вверх и вверх. Как будто она ведёт. Как будто совсем из другого конструктора.

   Как будто и в самом деле не проблема подняться без лифта на действительно свой этаж.

Квас на колёсиках

   Всё другое вокруг бочки. Другое и внутри. А слово осталось прежним: квас. Меж дорогих машин крепко припаркована бочка на колёсах у "Фёдоровских бань". Потребна, как воздух.

   Открыл те бани в 1907 году железнодорожный кондуктор Зиновий Фёдоров. Умно открыл, с видом на озеро, вместо которого теперь площадь с транспортным кольцом. Хоть и деревянные были бани, зато с новейшей подачей пара, о чём было объявлено в газете. И население города потянулось.

   Приходили чёрные паровозные люди в угле и мазуте, превращались в красных, с приклеенными к спине и груди марками берёзовых листьев. Шли, как письма, по адресу далее - кто к опытному массажисту, а кто и прямиком к большой запотевшей кружке кваса. Отдувал пену, отдувался сам. Вёл расслабленные глубокомысленные беседы. Прислушивался к биотокам обновлённого своего тела.

   Зиновий Фёдоров тем временем поддал ещё новейшего пару, и очень скоро поставил уже каменное банное здание, на сто лет. Уже и дома выросли кругом с ваннами и горячей водой внутри, не стало озера и паровозов, а всё люди-письма с марками на плечах, отдуваясь, пили большой квас. Вели беседы. Чувствовали себя ново и тихо. Кондуктора Зиновия Фёдорова давно не было на свете, но тень его то поддавала, по привычке, парку, то шелестела берёзовыми вениками, продавцы которых в любую погоду и время года, верно и вечно, как символы города, сидели через дорогу напротив главного банного входа.

   И потом продолжали сидеть, когда "Фёдоровские бани" темно и вяло признали непригодными к реставрации и сравняли с землёй. А продавцы веников продолжали сидеть. Когда на дорогом куске центра собирались поставить дом, и так, в сборах и решениях, проходил год за годом, продавцы не теряли надежды. И вдруг на месте бань построили бани. С прежней вывеской "Фёдоровские".

   Тёмно-кирпичное, отстранённое от обыденной человеческой жизни здание, оно светится лампочками в темноте. Подача пара там, должно быть, исключительно новейшая.

   И только квас на колёсиках доставлен, как в прежние времена - своевременно и в достаточном количестве. Пусть не тот, что в 1907-м году, и давно утекли те воды. Но пена-то осталась. Значит, есть что отдувать. И отдуваться. Совсем как первые паровозные люди времён озера.

Зал вздохов

   Хорошо идти в театр на премьеру, заранее точно зная, что впереди ждёт искусство. Ждёт настоящее. Без опаски, что на сцену выпрыгнет и выскачет своё видение, а я опять ничего не поняла. Хоть аннотация, написанная особым, полном ускользающих смыслов языком, намекала: той самой простоты, безошибочного уверенного штриха, за которым сразу угадывается талант и мастерство, не жди. Но всегда ведь надеешься.

   И совсем другое дело, когда не сомневаешься, когда доверяешь: если актёр - Андрей Яковлев, иди на такую премьеру и не оглядывайся.

   Ещё лучше проникнуть по ценному пригласительному билету на предпремьеру, когда зал наполнен исключительно богемой, а в первых рядах сидит сплошь театральный и телевизионный бомонд нашего большого культурного города. Люди глубоко, широко и разнообразно творческие.

   Спектакль "Мой любимый клоун", по повести Василия Ливанова. Во всех ролях - Андрей Яковлев. В роли Синицына-Птицы, и мамы его, и жены, и тёщи Мальвы Николаевны Баттербардт, и друга-партнёра Романа, и жены Романа Алисы Польди, и соседки-старушки с томиком Бальзака... Во всех. В невидимой, но расслышанной сквозь все миры и пространства роли мальчика Ваньки. В роли стихов и музыки, и напева древним голосом - из тех времён, когда на свете ещё только зарождалась страдающая и беззащитная, как лицо без грима, сильная и преданная своему и своим человеческая душа...

   Именно так и выглядит правда. И все знают, что здесь - правда.

Он был в роли странного старика в зоопарке, который задал ребёнку вопрос: какая птица на Земле самая красивая?

   Лебедь? Нет.

Павлин? Никогда!

   Не попугай же...

"Старик смеется:

— Нет, конечно. — А потом говорит: — Самая красивая на свете птица — белая ворона.

— Почему белая ворона? — спрашиваю.

— А потому, — отвечает старик, — что она исключение. Можно увидеть стаю лебедей, семью павлинов, компанию страусов. Но никто никогда не видел целую стаю белых ворон. Да этого и не может быть. Тогда всё потеряет смысл.

Старик выставил вперед бороду и оглядел нас вызывающе. Но мы не возражали.

— Белой вороной нельзя стать по желанию, — воскликнул старик. — Нужно призвание, талант! Белой вороной нужно родиться. Конечно, любая ворона может вываляться в муке, выпачкаться в мелу, выкраситься белилами. Многие обыкновенные вороны так и делают. Но они не белые — они ряженые. И белую ворону можно очернить, но сделать её черной невозможно. Она белая ворона! Она самая прекрасная птица, потому что ей труднее, чем другим. Она всегда хорошо заметна в любой стае. Поэтому, как правило, становится предметом всяческих охотничьих нападок. Но она гораздо важнее любой вороны в стае. О такой стае говорят: стая, в которой летает белая ворона. По ней одной помнят всю стаю! Но белых ворон обычно недолюбливают.

— За исключительность? — спросил старика папа.

— Нет. За чувство ответственности. Быть исключением из общего правила — это очень, очень ответственно. И белые вороны это понимают.

— А здесь, в зоопарке, есть белая ворона? — спросила я.

Старик рассмеялся и погладил меня по голове. Рука у него была сухая и горячая.

— В жизни таких птиц, кажется, не бывает. Но в искусстве без них не бывает жизни."

   ...Исключительно хорошо были слышны в полной тишине сдержанные, затаённые вздохи справа и слева, и в ряду за спиной. Богемные сомнительные, задумчивые вздохи. Как будто весь зал думал одну на всех мысль. И не знал даже половины ответа.

По возможности не лукаво

   В самой сердцевине четвёртого тома "Войны и мира" был обнаружен ветхий вложенный лист из клетчатой тетради. Черновик сочинения по литературе. Убористо исписано с обеих сторон, а дело дошло ещё только до семейства Ростовых... Но тут обрыв на полуслове, а так бы хотелось почитать дальше - и про князя Андрея Болконского, и особенно про Безухова Пьера. Тема была о крушении мира, которое переживает каждый из героев романа, и что для них есть мир. Наша учительница не любила по методичкам. 

   Удивительно, но я перечитала кусок своих 15-летних размышлений без чувства неловкости и стыда. Каковое неизменно охватывает при чтении ранних собственных рассказов, повестей и стихов. Особенно невыносим личный дневник, начатый однажды в тринадцать. Содержание которого не знала и не знает ни одна душа в мире, а смущение такое, как будто некая неизвестная душа всё же знает, и в этот именно момент за мной наблюдает. И дело не в топорном слоге и примитивных чаяниях, а в неуклюжем лукавстве. Как будто не для себя и не про себя пишу, а пытаюсь обмануть того, кто наблюдает. Чтобы он не вынес на поля ни единой ошибки и поставил очень высокую красную отметку.

   Например, про тот день. Я помню его очень хорошо. Тоскливый, последний день новогодних каникул, заранее купленный билет в Оперный, куда нужно идти с классом на "Даму с камелиями". А ровно за полчаса до выхода из дома - по телевизору очередная серия фильма "В поисках капитана Гранта". Сейчас его можно смотреть и нон-стопом, и по кругу, и задом наперёд, и эпизодами. И смотрю. Почему-то всегда в новогодние каникулы. И в очередной раз волнуюсь, когда измученных поисковиков Гранта преследует группа людоедов-маори, споро загребая вёслами очень зелёную воду. Музыка! Гений вписал сюда эти барабаны. Сейчас догонят и сразу съедят. И милорда, и всех...

   "Смотрите, там парус!" Что, в такой момент встать, выключить своей рукой телевизор и пойти в оперу? Я помню до сих пор, как оторвался кусок души и остался дома в знак протеста. И я поехала смотреть и слушать высокое с неполной душой. А в дневнике?

   В дневнике - наклеенный во всю ширь билет (партер, ряд 14, место 26), и как добирались автобусом и метро, и что было. И - коротенько - мелким шрифтом сожаление, что вот фильм... Ладно, неважно.

   А было важно. Я не хотела идти в оперу, совсем. А хотела я остаться дома и смотреть серию. И если уж говорить полную правду, то я потом ещё долго не хотела в балет и оперу. Но как же можно Культурному Человеку не посмотреть "Лебединое озеро", не послушать "Евгения Онегина" и целиком "Щелкунчика", а не только вальс цветов?

   И вот так я ходила, пока не перестала, просто и легко. И тот, кто проверяет личные дневники, не снизил мне оценку за поведение. И наступил в жизни момент, когда захотелось наконец прочитать по правде эту очень большую книгу, не пропуская про военные советы и охоту, не примечая карандашом верстовые столбы, которые сгодятся потом на экзамене: разговор на пароме, встреча князя Андрея с дубом, первый бал Наташи, Платон Каратаев, сон Пьера про глобус... Вглядываясь в вечные иллюстрации Шмаринова, в живых до последней чёрточки лошадей с поднятыми ушами, смирно запряжённых в коляску. И всё так видно. И не заканчивается смертью князя Андрея, которой Лев Николаевич тогда, в пятнадцать лет, потряс и ошарашил меня до глубины души.

   И сочинение в страницах лежало хоть и наивное, но не одно вместо другого. Сейчас я бы не могла написать лучше, и добавить нечего. Ведь человек так устроен и задуман, что крушение мира - его неизбежность. И всё-таки он его ищет опять и опять, свой новый мир, в котором очень трудно признаться. Даже если об этом не знает ни одна живая душа. Но ощущение такое, что будто бы знает. По крайней мере то, что на этот раз ты не слукавил.

Здесь начались Безлюдные пространства

   В Тюмени было проще простого впасть в детство. Потому что подсознание сразу напомнило: здесь родина писателя Владислава Крапивина. А кто в детстве не читал его самых лучших книг?

   Я читала. Лучшие, ранние повести. Они любимыми и остались, несмотря на то, что позднего и позднейшего было потом много, гораздо больше. Мой личный крапивинский мир остался по ту сторону девяностых.

   Кроме Безлюдных пространств. Безлюдные пространства я поняла и приняла сразу. Я узнавала их. Там спокойно, там защита. Пустыри для отверженных, территория спасения. Когда они вдруг нечасто попадались на моём пути, я точно знала, что не ошиблась.

   Тоска по всему человеческому - вот что хотел сказать автор. Когда человеческое становится синонимом безлюдного. Именно так выглядит начало мира наизнанку.

   И вот - Тюмень. Сквозной персонаж многих крапивинских книг, под разными именами, а то и вовсе не названный. Когда вместо имени - река, старый дом или ветер в больших тополях.

   Находить в пространстве реальной жизни места и знаки из художественных миров - моё неизлечимое хобби. Но многократно и подробно воспетая Крапивиным родная улица Герцена оказалась обычной, современной улицей большого города. Увы, ни мелочи, ни знака. И весь город казался не тем, не из книг.

   Хорошо, что после первого взгляда есть ещё второй и третий. Они-то и помогают найти то, что ищешь. Например, маленький домик.

   Маленький домик, по самые окна вросший в землю, на улице Нагорной,21 сохранился чудом. Все соседние давно заброшены, а этот жив. Кто-то есть за его голубыми ставнями и ветхими стенами, которые всё помнят. Да ведь и души людей никогда не покидают окончательно свои любимые места.

   Здесь явственно чувствовалось присутствие Безлюдных пространств. Они ведь так и выглядят: узкая улица вбок от главной, косматые вольные заросли выше заброшенных крыш. И домик с окошком в виде буквы Т, которое светится через все пространства и миры. Вдруг тишина и защищённость посреди города, живущего своей привычной торопливой жизнью.

   Хотелось там ещё стоять. Да неудобно глазеть на чужое жилище. Впрочем, там, за ставнями, люди Безлюдных пространств. А они все до единого читали Крапивина в детстве.

Дыша Ишимом и туманами

   На дороге в город Ишим Тюменской области стоял не очень распространённый знак, который означает: здесь возможны туманы. И туманы в таком слегка пониженном, как чаша, травянистом и негусто лесном месте действительно очень даже возможны.

   На закате туман предчувствовался, а на рассвете явился. Со второго гостиничного этажа было ясно видно... то есть очень и очень неясно было видно, что мир состоит из неба, в которое, как сливки, добавили щедрую порцию облаков. Знак оказался прав.

   Тишина стояла абсолютная. Даже собаки у себя во дворах дышали туманами. Мир был полон незнакомок и незнакомцев. Мир сам был незнакомцем.

   В Ишимском уезде в 1815 году родился Пётр Павлович Ершов - автор сказки "Конёк-горбунок". И теперь та деревня Безруково близ Ишима называется, конечно, Ершово.

   Сказку про Конька я долгое время не то чтобы не любила. Не видела. Она казалась неуклюжей, простецкой. Как и портрет автора: круглое лицо, круглые очки... А классик должен непременно бросаться в глаза: если не бакенбардами, то летучим крылом причёски; подойдёт и окладистая борода, и расшитый гусарский мундир. Ершов терялся в этом высшем обществе бессмертных, и не было у него в роду ни государева арапа, ни столбового дворянина. Родился в семье чиновника...

   Но вот однажды совсем случайно попалось на радиоволне: сказку "Конёк-горбунок" читает Олег Табаков. И туман развеялся. Или открылась тайная дверь? Невзрачный автор второго ряда преобразился, как прыгнувший в котёл Иванушка, заговорил как мало кто умеет. Живо, непохоже.

Кобылица молодая,

Очью бешено сверкая,

Змеем голову свила

И пустилась, как стрела.

Вьётся кругом над полями,

Виснет пластью надо рвами,

Мчится скоком по горам,

Ходит дыбом по лесам,

Хочет силой аль обманом,

Лишь бы справиться с Иваном.

Но Иван и сам не прост —

Крепко держится за хвост.

Наконец она устала...

   Вот так. Наконец она устала. "Конька-горбунка" высоко оценил Пушкин. Без сомнения, он хохотал. 

А Иван наш, не снимая

Ни лаптей, ни малахая,

Отправляется на печь

И ведёт оттуда речь

Про ночное похожденье,

Всем ушам на удивленье:

«Всю я ноченьку не спал,

Звёзды на небе считал;

Месяц, ровно, тоже светил, —

Я порядком не приметил.

Вдруг приходит дьявол сам,

С бородою и с усам...

   Петру Павловичу Ершову не было тогда и двадцати лет. Ничего подобного он потом больше в жизни не написал. Работал учителем в Тобольской гимназии. Я думаю, что он был очень хорошим учителем.

   Жан-Поль Сартр сказал: "Мир пользовался мной, чтобы стать словом". Мир знает порцию каждого. Через кого-то он проходит непрерывным потоком, не оставляет в покое ни на минуту, не отпускает даже самого бородатого, жаждет ещё слов. А кому-то говорит: "Твоя сказка получилась. Теперь - живи."

   И Ершов живёт. И на шпиле Ишима даже самому сильному туману недосягаем Конёк-горбунок.

Мальчик пристально смотрит вдаль...

   В списке литературы на лето, который, по моей традиционной просьбе, показал Игорян, я рада была увидеть Анатолия Рыбакова. "Каникулы Кроша". Очень хорошо. Помню, на какой полке искать.

   А назавтра - как удар: не стало Василия Фунтикова - исполнителя главной роли в одноимённом кинофильме... 

   Эту  картину показывали обыкновенно в начале каникул. Впереди было целое лето и вся жизнь. Четырёхсерийная история про то, как старшеклассник Серёжа Крашенинников (Крош) вывел на чистую воду мошенника-искусствоведа Владимира Николаевича Лесникова (Вэ Эна). Был тот Вэ Эн одержимым  коллекционером нэцке - японских миниатюрных произведений искусства. Однажды на выставке он заменил подлинные фигурки копиями и возвёл поклёп на своего учителя - профессора Мавродаки. Лишь самую ценную фигурку - "Рисующего мальчика" - добыть не смог. Не знал, что незадолго до открытия выставки профессор подарил её своему новорождённому сыну Косте. Вэ Эн много лет притворялся другом, а на самом деле был подлым и хитрым.

   Вот так я узнала про нэцке. И многие узнали. В фильме происходили не только приключения, он был поучительный, интересный не только событиями, но и характерами, поступками. Там был Крош - честный, принципиальный, очень ясноглазый. Цитирующий Пушкина. "Я не знаю, какой это век, но я знаю, что главное в искусстве: "Чувства добрые я лирой пробуждал."

   И фильм пробуждал, как искусство. Самые добрые, самые главные чувства. В нём побеждало добро. Но не как в сказке, а как в жизни - через сомнения, непонимание, обиды и несправедливость. И подлинное неизбежно торжествовало над подделкой.

   Там была вся, как на ладони, Москва из детства, из моих собственных каникул. Теперь она лучше и краше, богаче и современнее. А в той Москве звенит трамвай на Чистопрудном бульваре, во дворах играют дети в прятки и классики, продаются с лотков несравненные копеечные пирожки. И диалоги героев так похожи на простую, настоящую жизнь.

 - Ты с работы?

 - С работы.

 - Есть будешь? Я как раз сварил суп рыбный.

 - Ну да? С какой рыбой?

 - Не знаю. Сейчас посмотрю... А тут не написано. Просто: "Суп рыбный с овощами". Зато! Белка 20 грамм! Жира 8 грамм! Углеводов 48 грамм! Калорий 360! Будешь?

 - Давай!

   Я пересмотрела "Каникулы Кроша" в своей жизни тысячу и один раз. Две тысячи два раза переслушала новеллы, прочитанные несравненным голосом Зиновия Ефимовича Гердта.

   "Мальчик отрывается от своего рисунка и пристально смотрит в даль. Что видят его глаза? Таинственные образы проносятся в детских мечтах, подобно песням птиц. Но что мы сделали для того, чтобы королевство фантазии встало рядом с нами навсегда?.."

   Я бесконечно думала о том, что вижу подлинник. Который невозможно подменить, присвоить, спрятать в шкаф под толстое стекло. Я вижу мальчика, который нарисовал лето. А теперь пристально смотрит в даль...

Ради жизни

Мой прадед - Мифодий Феоктистович.

   Он был командир миномётного взвода, погиб под Ленинградом. Ему было 46 лет. В какую-то роковую, неотвратимую и таинственную секунду это случилось. То, что нельзя изменить, исправить. 

   В это время мой 18-летний дед Виктор Мифодьевич охранял в блокадном Ленинграде Монетный двор. И когда я хожу по Петропавловской крепости, моя первая мысль не о том, что здесь начинался город, томились в казематах некоторые классики русской литературы и отмечено на стене самое жуткое в истории наводнение. Я думаю о том, что где-то здесь стоит на посту мой 18-летний дед. А за кольцом блокады гибнет в какую-то секунду мой прадед. И что же такое в жизни бывает выше страха?

   Мой 18-летний Виктор Мифодьевич прошёл войну. Говорят, что из того поколения мальчиков 1923-25 года рождения уцелело лишь трое из ста. А это значит, не просто выжил. Это больше, сильнее. Сохранил жизнь.

   После войны мой дед сделал то, что нужно: женился, родил детей. Его второй по старшинству сын - мой папа.

Потом родилась я.

Потом родились мои дети...

"Вот, - говорю я Игоряну, - это твой прапрадед Мифодий Феоктистович. А это - прадед Виктор Мифодьевич. Ты их никогда не видел, но они текут в тебе, струятся каждую секунду. Говорят твоим голосом. Помнят твоей памятью.

   Пока просто поверь на слово, а поймёшь потом.

Авторские экземпляры

    - Книги? - спросила милейшая сотрудница почтового отделения, передавая мне бандероль из Петербурга. Видимо, догадалась по прямым углам. Это был неравнодушный вопрос. Наверное, от меня исходило излучение очень сильного и очень важного ожидания. И я ответила - своим голосом, но непривычные, немыслимые слова:

 - Мои авторские экземпляры! 

   Тут уж и другие работники почты проявили неравнодушный коллективный интерес. В самом деле? А что вы пишите? А можно посмотреть?

   И я взволнованными руками вскрыла упаковку. И достала книгу, в которой напечатаны мои стихи. Навсегда и на бумаге. И сотрудницы книгу листали. Книгу хвалили. А потом желали мне хорошего дня.

   Это и правда был хороший, один из лучших, это был мой день. Я шла по улице Крылова 450 метров до своего дома, несла подмышкой авторские экземпляры, которые голубели на весь мир сквозь прорванную дыру.

   Это была самая короткая дорога в моей жизни. И самая длинная.

...Когда-то давно я купила шестилетнему Игоряну  книгу "Как Пушкин русский язык изменил" и сразу обратила внимание на иллюстрации Александра Яковлева. Подумала: вот бы когда-нибудь такой художник проиллюстрировал мои стихи. Фантастическая мысль. Как полёт в прошлое ии в будущее. Как вообще полёт.

   Но говорят, что все настоящие желания сбываются. Я выиграла конкурс, который очень хотела выиграть. И художником сборника был приглашён по каким-то неведомым вселенским алгоритмам именно Александр Яковлев.

   Когда всё исполнилось, вроде и мечтать больше не о чем.

Только бы не разучиться писать.

   Так, как хочется.

Р.Р.

   Добавляла в корзину. Потом думала, сомневалась, убирала. Снова думала, сомневалась - но уже в обратную сторону. Снова складывала в корзину, как необходимый гриб.  Но потом другие какие-то необходимые грибы теснили этот. Чаще ведь почему-то читаешь прозу, даже если себя относишь к роду поэзии. Проза больше похожа на язык, которым говорят люди. Но в ней содержаться не все вещества. И, когда веществ чувствуется нехватка, начинаешь принимать стихи.

   Так я двухтомник Роберта Рождественского всё-таки купила. В лаконичной матерчатой обложке, старый. Приятно было развернуть самую первую его страницу. Самое первое стихотворение  - "Речка Иня". Та самая, которую я видела сотни раз в нашем городе и далеко за его пределами, и ни разу не замечала. А двухтомник помог, открыл.

Холод тонких 

                  мартовских льдин

ты несёшь в тёмно-зелёном нутре...

   Я хорошо слышу Роберта Рождественского. Эхо его рифм - лучшее доказательство того, что Искусственный Интеллект, хоть и обрёл имя собственное, никогда не победит Дар. Только в человеке есть неуловимый дефект, волшебная неисправность, ошибка, асимметрия, которые тайну и составляют. Чтобы энергия пришла, она сначала должна уйти.

Он сразу с вопросом: "А вы не из Витебска?

Пиджак старомодный на лацканах вытерся...

   Это у меня одно из самых любимых. Называется "Марк Шагал". Искусственный Интеллект может научиться, подстроить; он очень способный. А построить может только Интеллект Естественный и Единственный В Своём Роде.

Деревья стоят вдоль дороги навытяжку.

Темнеет...

И жалко, что я не из Витебска.

   Витебска - вытерся, навытяжку - из Витебска... Такому не учат. Это врождённый поэтический слуховой аппарат, способность выхватывать из хаоса сочетания и сочленения. Знатоки, как надо, скажут: плохая техника, не владеет рифмой, посоветуют почитать авторитетных теоретиков. А не такие уж знатоки, как надо, заподозрят эти неточные слова в самой исключительной точности. В чём-то таком, что сильнее точности. Что словами и звуками можно передать больше, чем они могут и знают. 

Между мною и тобою - гул небытия,

звёздные моря, тайные моря...

   Вот почему двухтомник поэта Роберта Рождественского я себе купила. Матерчатый, 1979 года. В отличном состоянии, только бумага чуть пожелтела. А поэтические сборники в другом состоянии и не бывают. В основном их не перечитывают. Чаще всего их выбрасывают или сдают.

   Какими звёздными морями приплыли ко мне эти РР, с таинственными цифрами от руки на задней обложке, похожими на номер давно несуществующего телефона?

   В конце первого тома обнаружился небольшой типографский брак: неразрезанные нижние уголки двух страниц. А это значит, что за все 46 лет существования книги ни один человек на планете не заглянул туда, не прочитал написанное. Те, кто родился в тот 1979 год выпуска, уже поменяли свой паспорт на бессрочный, и столько всего случилось в мире. А книга в отличном состоянии почти полвека ждала. И дождалась...

   Есть от чего возникнуть мурашкам. Ведь там содержится послание. Лично мне. С помощью металлической линейки аккуратно я разрезала листы.

Постучит по льдинам апрель,

все следы на снегу замыв...

Всё равно мы 

                     будем добрей

к людям,

кроме себя самих!

Всё равно мы

                    будем нести

доброту

в снеговую жуть!..

Ты казнить меня

погоди.

Может,

            я ещё пригожусь.

   Как будто в компанию к себе позвал. И про всё остальное я тоже поняла. Только об этом на языке людей очень трудно рассказывать словами.

На Новый подарок

   Долго присматривалась. Ну, сколько уже можно книг? Потом решила, что мне надо. Маяковский с подробными комментариями.

   Он и без комментариев мне понятен. Как решительно пробивался, шагал напролом и без оглядки куда-то прочь со всех проторенных дорог его не по лекалам сконструированный мозг. Как сталкивались его полушария, бурлила магма высочайших температур, возникали острова и целые континенты вулканического происхождения. Как стучал молот сердца под нежнейшей, как крыло бабочки, оболочкой.

   Кубик рубика из его слов можно крутить бесконечно, это головоломка без окончательного и единственного решения. Но в том-то подлинный гений и состоит.

Будет луна.

Есть уже

немножко.

Вот и полная повисла в воздухе.

Это Бог, должно быть,

дивной

серебряной ложкой

роется в звёзд ухЕ.

   Где-то и кого-то родится вдруг человек, придёт. И все сначала ничего не поймут. Наверняка будут и ругаться, цедить сквозь губу презрительные слова и выражения. Будут убивать. Но ключ в замке уже повернулся, и мир больше никогда не будет звучать по-прежнему.

   Он и звучал. Хоть в комментариях и нуждался порой остро. И нам теперь отсюда, из своего почти уже 2025-го, даже фильм смотрится как полная историческая правда. Атмосфера, детали. Встречает новый 1916-й компания: Бурлюк, Брики, Каменский, Маяковский - все сразу и в одном месте. Витенька-Велимир с наволочкой за плечами забрёл на огонёк. Все думают, что там подарки, а там стихи. Но сейчас точно не до стихов, не до разрозненных бумажек, над которыми потом будут дрожать филологи. Сейчас волокут ёлку - ах, радость! Елка, ёлка!

   А поставить-то некуда. Где же найти место для ёлки в старой петербуржской квартире? В центре комнаты разве? Но там уже крепко устроился со своими Додинька Бурлюк. Не гнать же. Володя, Володя!

   И Володя -  красивый, 23-летний (мы ведь уже и забыли, что это не Володя, это актёр Андрей Чернышов) мощной рукой находчиво подвешивает ёлку вверх ногами к люстре. Аплодисменты, крики. "Настоящая футуристическая ёлка!" 

   И Додинька с круглыми часами на цепочке: "Однако, господа, новый год!" Как, уже? Ура! И несутся хороводом по комнате, в костюме пиратов, турок и просто в галстуках и жилетах - Брики, Васенька, Витенька, а также поэт Кручёных... Володя, где же Володя?

Всё дальше и дальше их голоса...

   А мне зачем комментарии? Я и так пойму. Я знаю. У меня ведь тоже когда-то давно, в другой эре, была такая ёлка-наоборот. Только не футуристическая, а чтобы маленький Игорян не опрокинул.

   Но, может, в том и состоял футуризм? Мир сделал кувырок и снова занял положение. Занял какое-то положение. Без комментариев.

   Но я всё равно купила себе в подарок такого Маяковского.

Голос. Света

   Из всех подруг поющая у меня одна только Света. Это её первый пункт. ( Конечно, не пунктик - с таким-то глубинным, переливающимся из натурального шёлка в подлинный бархат голосом!).

   Пунктом вторым стал у Светы английский язык - самой знать и другим преподавать. Теперь уже целых два света несла людям Света. 

   А должно быть три. Если хотим настоящего исполнения желаний со счастливым концом. И тогда Света решила стать диктором.

И Света стала диктором!

   Однажды я пришла к ней в гости и увидела в комнате чёрное сооружение, очень похожее на крупную камеру обскура. Если забраться внутрь, проделать в стене небольшое отверстие и направить на него освещение с той стороны, то на противоположной стене отпечатается наш мир. Только вверх ногами. Можно повиснуть вниз головой и любоваться.

   Света?! Мало, мало знаем мы своих друзей, даже если знакомы с ними тысячу и один год...

 - Сейчас что-то покажу, - таинственным, очень мажорным контральто объявила Света и откинула чёрную занавеску. Там в глубине шкафа был установлен очень мощный микрофон, а рядом открылась уединённая коморка.

   Это было новое место творчества. Здесь Света читала. Особенно Света читала сказки. Так зачарованно, что хотелось взять и немедленно вырвать из пасти серого волка и Бабушку, и Красную Шапочку, и всех проглоченных. Но так, чтобы и волк тоже не пострадал; светин голос как-то пробуждал сочувствие к этому отрицательному персонажу. Хотелось, чтобы они там все как-нибудь договорились.

   Так Света стала чтецом. Однажды она сказала, что прочитает мой рассказ. Любой. А какой ещё может быть любой рассказ, если пришла зима? Пусть будет про снеговика, хоть и не этого года. Тот снеговик из рассказа давно и не один раз уже растаял в нашем дворе и не один раз возродился в других, многих и многих дворах. Ведь снеговик вечен, как настоящее, найденное слово.

   Света прочитала про снеговика, будто скатала шары - тот на этот. Водрузила на место голову.

Очень необычно было слушать из внешнего мира свои слова. Я ведь привыкла, что они всегда во мне. Так в первые секунды встречи смотришь на своего новорождённого ребёнка, с удивлением: только что его не было, и вот уже он есть - навсегда. И весь мир вдруг становится таинственным и перевёрнутым вверх ногами - как в камере обскура.

   Так снеговик в творческом шкафу и записался. Потом Света легла спать, а её голос ещё посидел задумчиво у микрофона, что-то напевая на русском или английском языке.

Тот самый мой рассказ https://www.literatort.ru/2023/12/viden-snegovik.html

А это творческая страница в Телеграме диктора и чтеца Светы https://t.me/svetlana_dictor

Некультовое место

   В Кировском районе Новосибирска, там, где магазины-склады строительных материалов, создали неравнодушные люди пространство, посвящённое Виктору Цою и группе "Кино". Инициатива частная. И мне представляется, что автору идеи примерно пятьдесят с небольшим. Впрочем, ему вполне может быть и тридцать. И мой 13-летний сын узнаёт "Группу крови" с первых трёх нот.

   Не являясь безоговорочной поклонницей Цоя, я безоговорочно признаю, что этот человек навсегда вписан в наш культурный код, вживлён в подсознание на генном уровне. Уж так получилось. Уж так совпало и сошлось. И когда сверхузнаваемый голос, который ассоциируется с глубоким чёрным цветом, произносит во мне, как будто мостит плиткой дорогу: "На пылающий город падает тень" - я понимаю, что скупыми словами, немногими фразами, но всё же общался Виктор Робертович с каким-то другим измерением мира. И получал такие же лаконичные ответы. А потом пересказывал их доступными словами для всех.

   Я из того поколения, чьё детство совпало с фильмом "Асса". Кажется, я тогда испугалась очень быстро и убежала от телевизора в другую комнату. А фильм всё не кончался, длился сто или двести лет, как дождь в нём. Пока, наконец, не взорвался песней, в которой всё было странно, непривычно. Она била током. "А на кухне синим цветком горит газ..." Исполнитель как будто тоже пропускал сквозь себя тысячу вольт. Тревожно было. Как у края времени, за которым должно прийти какое-то другое время. Или не время. Или не прийти.

   Так вскоре и случилось.

В песнях Цоя всё было совсем не то, что я люблю, чем живу и чему учусь. И всё же... Мой город ведь тоже был одеялом лоскутным на растрескавшейся земле. А значит, эти песни были мной. И я понимаю, почему возникло пространство в Кировском районе. И его автору может быть хоть сколько лет.

 - Где вы живёте?

 - Я нигде не живу.

 - Он поэт, он на белом свете живёт.

   Здесь оптовые магазины, склады, и почти нет людей. Культово не будет, как на Арбате; особенно в пасмурный осенний день. Та самая, знаменитая стена за 34 года много раз сменила кожу, истончилась в битвах с вандалами, и уже ничто не напоминает о первом человеке, сделавшем здесь первую надпись 15 августа 1990 года. Всё культовое плохо совместимо с живой жизнью и, как хорошо сказано: хочется благоговеть, а не получается. Так я думала, бродя средь некультового. Заглядывая в нарисованные окна, читая объявления, расшифровывая по картине песни.

За окном идёт стройка,

Работает кран,

И закрыт пятый год

За углом ресторан.

А на столе стоит банка,

А в банке - тюльпан,

А на окне - стакан.

Так идёт за годом год,

Так и жизнь проидёт,

И всегда маслом вниз

Упадёт бутерброд,

Но, может, будет хоть день,

Может, будет хоть час,

Когда нам повезёт.

   Люди знали, что делают здесь. Они были неравнодушны, они были соразмерны. Спасибо людям за пространство.

   По пути домой, конечно, только группу "Кино" можно было слушать. И кто-то в лоскутном городе моём, кто-то любого возраста тоже в этот момент слушал только Цоя.

Мифологический угол

   Как же не посетить Шушенское, если до него рукой подать? Уголок мифологии моего детства. В Колхиде висело золотое руно - цель и мечта Ясона и его команды. А в селе Шушенском ссыльный Владимир Ильич зашил в валенки нелегальные статьи. Да-да! И переправил в Астрахань старой революционерке Книпович, у которой партийные клички, между прочим, были такие: Дяденька, Дедов, Бабушка. Может ли кто-то объяснить просто и доходчиво, почему я не помню хорошенько, что было в прошлый понедельник, а Дяденьку Книпович помню так, будто сама переправляла ей секретные валенки с двойной подошвой?

   И золотое руно, и шушенские сюжеты одинаково глубоко проросли в сознание, сформировали его рельеф. Но только в Колхиде я не буду никогда, а Шушенское как раз по пути. Далёкое сибирское село, как и было сказано. Я думала: сейчас увидим избушку с мемориальной доской, ныне музей. Но всё оказалось не так. 

   В современном селе Шушенском действует огромный мемориальный комплекс, представляющий, как выглядело старое Шушенское в конце 19-начале 20 века. Целый отдельный тёмно-деревянный мир. И лавка с товарами там была, и трактир, и администрация, и даже тюрьма. И везде можно зайти, смотреть утварь, смотреть уклад, смотреть, что там было у кого по хозяйству. Коромысло и лошадиную дугу назвал Игорян уверенно, а вот козлы (дрова пилить) пришлось ему объяснять. Посуда, утюги тех лет, детские игрушки, журавли-колодцы, мутноватые и правдивые зеркала... Не уголок мифологический, а целый угол.

   Дом с мемориальной доской оказался просторным, зажиточным, крепко-крестьянским. С геранями во всех окнах. Милейшая смотрительница охотно пояснила: нет, вот здесь жили хозяева, а постоялец Ульянов, чтобы никого не беспокоить, ходил с отдельного крыльца, а жил вон в той комнате.

   Та комната была попроще хозяйских, но тоже ничего. Простой, домотканый уют. Сиди за столом с зелёной лампой и пиши себе крамольные статьи на тонкой бумаге сколько влезет. А устанешь писать - бери с полки и читай запрещённую литературу.

   Время тогда текло медленно. Неделями, а то и месяцами тянулась почта из Сибири, а статьи нисколько не портились, как будто в мире от почты до почты совсем ничего не успело произойти. 

 - А шкаф? - спросила я у милой сотрудницы музея. - Этот шкаф тот самый, в котором жандарм производил обыск?

Я подумала, что нас должна связывать единая детская мифология, и не ошиблась.

 - Вы имеете ввиду рассказ Зощенко? - немедленно последовал ответ. - Шкаф в другом доме, где Ленин жил уже вместе с Крупской.

   Да, да, именно Зощенко! Рассказ, в котором персонажи разговаривают как герои мультфильма.

"Но незадолго до конца ссылки в избу, где жил Ленин, пришли жандармы. Они сказали:

 -  Вот что. Сейчас мы сделаем  у вас  обыск. И если найдём  что-нибудь запрещённое   царским   правительством,   то   берегитесь.   Тогда,   вместо освобождения, мы оставим  вас в этой глухой деревне ещё по крайней  мере три года"

   Там низкорослому жандарму Ленин предложил стул, чтобы он начал осмотр с верхних полок. А вся нелегальная-то литература была внизу! Я помню даже воспитательницу Любовь Николаевну, которая нам про это читала, примостившись после полдника на голубом детском стульчике.

"Пятую полку жандарм стал осматривать уже не так внимательно. Тем более, что толстый  жандарм, стоявший  у дверей,  начал вздыхать и хандрить. И даже сказал своему приятелю:

- Ох, как долго идет обыск... Я устал и кушать хочу.

Маленький жандарм говорит:

- Скоро пойдём обедать. Вот осталась последняя полка. Ну, да, наверно, и на этой полке у них ничего нет, раз во всем шкафу ничего не обнаружено.

Толстый жандарм говорит:

- Ясно, у них ничего нет. Пойдемте кушать."

 А дома, значит, было целых два. Второй оказался домом вдовы зажиточного крестьянина. С широким крыльцом и деревянными колоннами. Интересно было почитать в исторических документах, как в помощь по хозяйству революционной чете была поставлена крестьянская девочка-прислуга. Жалованья ссыльному Ульянову полагалось в месяц 8 рублей, и если деньги задерживались, Владимир Ильич писал в соответствующие инстанции о непорядках, был недоволен.

   В доме у ссыльного семейства коротали вечера другие ссыльные. Пели песни, читали стихи, спорили, играли в шахматы и шарады. Зимой катались на коньках на речке Шушь... Славно, славно можно было поправить здоровье в дальней сибирской ссылке. А в перерывах писать статьи, хитроумно зашивать их в валенки. А потом месяцами неторопливо и спокойно ждать от надёжной Бабушки Книпович вестей, как будто это просто игра такая: всё в порядке, держу ноги в тепле, полёт нормальный.
 

Луна вообще

 

   В Художественном музее выставка картин Архипа Куинджи. Пойдём да пойдём на Куинджи, говорят подруги. Пойдём.

   Пойдём мимо "Светлицы" (кафе-пельменная), расположенной в очень старом, даже чуть покосившемся, и от этого особенно живом, деревянном доме. Над входом там сидит деревянный же петух, с очень подходящем к жаркому дню выражением лица: клюв натужно разинут, а глаза, наоборот, закрыты. Мастер так искусно вырезал петушиное знойное "кукаре", что его не слышно, а видно. Весь город, включая дерево, жаждет.

   И пока время перед Куинджи ещё есть, выпьем-ка лимонаду. И лёд в кувшине плавится гораздо медленнее, чем мы пьём. Много льда осталось, и очень приятно смотреть на него в очень жаркий день.

   А Куинджи тем временем приближается. Собралась большая экскурсия, и это значит, что Куинджи людям интересен. Повезло бы с экскурсоводом. Здесь, в Художественном музее, один экскурсовод есть очень плохой, и мы к нему не хотим.

   Нам повезло! Искренняя любовь к искусству, знания, очень приятная и грамотная речь. А мы вас помним, ещё по выставке Сурикова! Хорошо, когда экскурсовод подлинный, а не подделка. И запомнится этот день, и очень жарко. Моя предусмотрительная подруга достала веер, и я так подвинулась, чтобы тоже попасть в колыхание воздуха. Между прочим, веер отлично сочетается с картинной галереей.

   Конечно, Куинджи прежде всего - это Луна и Ночь. Как-то так сделанная лунная дорожка, что она светится. И светятся облака. Художнику не верили, говорили, что в свои краски он добавляет фосфор. А фосфора-то никакого не было, просто Куинджи так умел. Чтобы Луна светила и светилась.

   Это Луна вообще. В широком смысле. Луна, которая притягивает к себе все океаны и все человеческие взгляды очень и очень много лет.  Самое главное ведь происходит именно в тот момент, когда ничего не происходит. 

   Самую первую Луну купил у Куинджи лично для себя великий князь Константин. И так полюбил картину, что не смог с ней расстаться, взял с собой Луну в морское путешествие. Вот вроде бы князь великий, а такой небрежный в обращении с шедеврами. Морской ветер и солнце картину изрядно испортили, но, к счастью, не убили совсем. И теперь она не может покинуть стен Русского музея. Не выезжает, по причине очень хрупкого здоровья.

   А Куинджи написал потом ещё много Лун. Он такой оставил след в мире и в искусстве - лунный. Светящийся, как не может светиться краска. Но она светится.

Босх и Брейгель

   "А почему бы мне, в конце-концов, не воспользоваться служебным положением? - задумалась моя давняя, ещё с филолого-студенческой скамьи, подруга. Отбросила смущение и воспользовалась. Попросила на работе пригласительные билеты в художественный музей на выставку Босха и Брейгеля. И так хорошо, так далеко отбросила смущение моя подруга, что пригласительные ей выдали сразу на две выставки, и на две персоны. А вторая-то персона - это я!

   Босха и Брейгеля (Питера-старшего), конечно, не подлинники, а копии. Зато сразу все в одном месте и в натуральную величину. "Сад земных наслаждений" оказался огромным. А "Извлечение камня глупости", наоборот, маленьким, скромным. И "Корабль дураков" тоже. Картины для интимного, так сказать, созерцания и глубоко индивидуального размышления. А всё вместе - целый мир. Не тот, который спасёт красота, а что-то совсем другое, странно и страшно привлекательное. Потому выставку и продлили - из-за чрезвычайного к ней интереса посетителей.

   Было похоже на то, что мы не в Новосибирске, а в Третьяковке. Или в Эрмитаже в самый разгар туристического сезона. Так хотелось людям смотреть на порождённые средневековым воображением и вдохновением угрюмые небеса, ирреальные пейзажи. Созерцать причудливых монстров, маленьких человечков, слепцов и кряжистых крестьян.

   Здесь все желающие могли покрутить колесо из картины "Семь смертных грехов" и узнать свой главный грех. Мне выпало уныние. Ну, ладно. Всё лучше, чем обжорство или зависть. Но разве Босх и Брейгель - это зрелище для унылых? Колесо приняло меня за кого-то другого.

   И всё-таки что ищут люди двадцать первого века в картинах странных старых нидерландцев? Ищут, не понимая ни строчки в этой книге смыслов и символов. Только смутно чувствуя какую-то глубокую, стыдную правду про людей, которая не может быть правдой, ведь мы хорошие. У нас цивилизация и прогресс, и раннее всестороннее развитие.

   Но вот упал в море Икар, только ноги виднеются над водой, через секунду исчезнут навсегда. А пахарь, пастух и рыбак  - ноль внимания, как будто ничего не происходит. Заняты своим, привычным. А солнце, к которому хотел подняться дерзкий, висит над самым горизонтом и вот-вот канет в море. Мир наизнанку. Тщательно скрываемую изнанку, которую старший Питер взял да и вывернул, как карман: нате!

   В книге про Урфина Джюса и деревянных солдат Элли с дядюшкой Чарли, пробираясь подземным ходом на выручку к друзьям, обнаружили вдруг окно, за которым простиралась удивительная страна Подземных Рудокопов. И стали по очереди подглядывать, открывая всё новые и новые подробности. Наблюдать с изумлением странный мир, живущий по своим каким-то законам. Так и картины двух нидерландцев - за толщей времени, как за стеной; а мы по очереди приникаем к окошку и рассматриваем долго, до самого горизонта, но всё равно ещё там осталось много фигурок, много непонятых чудовищ. И тот неизвестный автор, который сделал описание к каждой выставленной картине, тоже кое-что разглядел.

    "Меланхоличное чудовище" получило своё прозвище благодаря невозмутимому выражению лица. Кажется, его ничуть не тревожит тот факт, что его древесное тело высохло, а в чреве его пирует компания разудалых социопатов." И как после такого не вернуться, не посмотреть ещё раз?

   Для Элли и дяди Чарли подглядывание едва не закончилось грустно. Прилетел бдительный и суровый страж на драконе, пустил стрелу. А на обратном пути окно в тот мир оказалось тщательно заложено камнем. Но нам-то ничего не будет. Потому что Босху и Брейгелю с той стороны тоже интересно посмотреть на компанию разудалых социопатов. На то, как крутится колесо семи грехов, и не может остановиться на самом главном...

Мой первый бюст

   Когда-то я заботилась о всестороннем развитии дочери, а теперь она заботится о моём. Подарочный сертификат для двоих на мастер-класс в гончарную мастерскую "Клевер" это подтвердил. Последний раз я лепила что-то такое из глины в детском саду. А второй персоной позвала с собой столь же давнюю, из детсадовских времён, подругу.

   Я не думала ни одной минуты, решила сразу, что лепить буду бюст Пушкина. Что же ещё можно слепить на первом в жизни глиняном мастер-классе? Скульптуру, конечно. Безумство храбрых - вот мудрость жизни.

 - Если вдруг Пушкин не получится, - поддержал меня сын, - можно будет слепить идола с острова Пасхи.

   А вот тут я засомневалась. Не знаю, не знаю... Древние "примитивные" изображения только кажутся простыми, а попробуй повтори. Их так же невозможно сымитировать, как детский рисунок. А у Пушкина хотя бы бакенбарды. И я крепко на них надеялась.

   Четыре двери открылись нам на пути к новым знаниям. Четыре двери и один турникет. Два охранника тщательно изучили наши паспорта.

 - Ирина и Ольга? - уточнил один.

   Так мы прошли на тщательно закрытую территорию. Три раза приложили к электронным замкам карточку, и вот... Мастер Аня уже нас ждала, помогла облачиться в длинные надёжные фартуки. Я видела такие на гравюрах из средневековой жизни.

   В гончарной мастерской было полутемно, таинственно. Большой рабочий стол освещался индивидуальными лампами. Два молодых человека - Роман и Богдан - раскатывали тонкие глинные блины и усиливали атмосферу. Но вот собрались все участники мастер-класса, и мы начали.

   Шар прохладной серой глины было очень приятно и весомо держать в ладонях. Глина особая, она не пластилин. Кто что мечтает сегодня слепить, спросила Аня. Три девушки по очереди ответили, что желают слепить чашку.

 - А я ещё не решила: вазочку или коня, - сказала подруга моя Ольга. И произвела впечатление. Конечно, не вазочкой, а конём. Я горячо поддержала коня. На том и порешили: конь. Декоративный, а не с бабками (нет-нет!) и не с копытами, не с гривой на ветру. 

 - В стиле дымковской игрушки? - воодушевилась Аня. - Игрушку сделаем!

 - А я, - говорю, - хотела бы слепить бюст Пушкина! 

   После коня мне было как-то легче признаться в таком желании, чем после вазочки.

В Аниных глазах мелькнуло беспокойство. Ведь на мастер-класс человек идёт за верой в себя, у него всё получится, и невозможного в мире не бывает, нужно всего лишь отпустить все свои комплексы и зажимы. И никак не скажешь человеку, что невозможное очень даже бывает, и довольно часто. Особенно если весь глиняный опыт этого человека закончились ещё в детском саду.

 - У вас есть скульптурные навыки? - спросила Аня на всякий случай. 

 - Нулевые! - честно призналась я. - Но мы ведь можем отнести то, что получится, к произведениям современного искусства. И назвать его "Я так вижу".

   И все мы стали разминать свою глину. Мой первоначальный Пушкин сначала был похож на шахматную пешку, но потом я как-то интуитивно сдавила его в ладонях, и вышел вполне африканский череп. Но главное - это нос. Вот уж чего я от себя никак не ожидала. С первой попытки вышел такой выразительный нос, что все зажимы во мне моментально разжались, а вера в себя как скульптора сильно увеличилась. Настолько, что не пугали даже предстоящие кудри. Аня подсказала, как надо: укрепить на черепе глиняный шарик, а потом стекой вырезать из него вроде как розанчик. И тем же манером бакенбарды. К тому же и очень успокаивает.

 - Скажите, - спросила у Ани девушка, которая лепила очень большую чашку. - А какие были самые странные желания у ваших посетителей?

 - Комплект посуды с глазами! - ответила Аня. - Человек сделал посуду с глазами. Чтобы смотрела, когда он заходит на кухню.

   Я не ожидала, что на кудри уйдёт столько глины. Я лепила и вертела, вертела и снова лепила... А впереди были ещё глаза, и отнюдь не посудные, а поэтические. Гениальные глаза предстояли мне. Самое тонкое, самое сложное. И второй вышел не похожим на первый. Как всегда. Но главный смысл заключался в том, что вышел Пушкин. Вышел именно Пушкин. И он смотрел!

   Теперь он как следует просохнет, будет обожжён в печи и покрыт глазурью. И, наконец, займёт место в моём доме. И если вдруг будущие посетители спросят Аню о прежних, ей будет что рассказать. О, ей очень будет что рассказать. Потому что конь ведь тоже вышел. Такой вышел конь, что и вазочек никаких не надо.

Зависнуть на баранках

   Когда задали учить наизусть Есенина, Игорян сказал, что, в общем, ему нравится, по энергетике. Как будто в деревне сидишь у печки в толстых шерстяных носках, с не менее толстым и шерстяным котом в объятиях. Это ощущение. А половина слов непонятна. Как перед живописной картиной, которая шедевр: свет идёт, а как сделано, как связано в единый мир - неясно.

   Скрупулёзный разбор стихов на детали - отличный оздоравливающий компресс для современного двенадцатилетнего мозга. Да и взрослому мозгу тоже не повредит.

   "Гой ты, Русь моя родная!" Что такое: гой ты? Ну, это легко можно найти в интернете: старинная славянская форма приветствия, которая означает "Будь здоров!" или "Будь жив!" В былинах "Ой, ты, гой еси, добрый молодец!" помнишь? Помнишь. А дальше?

   "В ризах образа...", "захожий богомолец"... Или вот это:

                                     А у низеньких околиц

                                     Звонно чахнут тополя.

   Однако, ребусы разгадывать полегче - там, где стоит запятая на месте пропущенной буквы, а ЛНА в кружке О означает: волна. А здесь? Дело явно идёт к осени ("Пахнет яблоком и мёдом по церквам твой кроткий Спас" - три загадки на семь слов), и подсохшие листья шелестят на ветру, как золотые монеты. Мне представляется именно "золотистый тополь", бархатный с изнанки; очень есенинский цвет, особенно на фоне сини.

                                     И гудит за корогодом

                                     На лугах весёлый пляс.

                                     Побегу по мятой стёжке

                                     На приволь зелёных лех...

   Я и сама не знала, что корогод - это хоровод, а лехи - луга. А когда все тайны разгаданы, хочется ещё, новых найти. Открываем наугад.

                                     На плетнях висят баранки,

                                     Хлебной брагой льёт теплынь.

                                     Солнца струганые дранки

                                     Загораживают синь.

   Милая, уютная картина: домик под жёлтой соломенной крышей, аккуратный плетень, на котором, как на самоваре, развешаны бусы свежих, ароматных баранок. В левом верхнем углу, естественно, солнышко...

   Всё хорошо. Только зачем баранки-то развешивать на плетне? Что за русская народная причуда? На плетне хорошо сушить перевёрнутые кринки, сапоги, подушки. Но зачем искушать баранками пролетающую в небе птицу и разгуливающего по двору зверя? А если дождь? Бельё успели занести. А баранки, баранки не забыли?

   В шестом классе я бы тоже проскочила мимо. А что? Всё нормально. Автор хотел сказать то, что сказал. Поэты, они вообще странненькие. И потом, уже в девятом, когда пришёл черёд "Мёртвых душ", я с такой же лёгкостью перепрыгнула через Гоголя:"...внизу были лавочки с хомутами, верёвками и баранками."

   Задуматься бы, да недосуг. Почему в лавке с конскими товарами продают хлеб? Я сама купила бы к чаю изделий, пропахших кожей, дёгтем и новенькими верёвками?

   Зато теперь самое время зависнуть на баранках. А великий, могучий и безотказный Даль поможет, растолкует. Баранки есть нанизанные на верёвку деревянные шарики; сворачивают кольцом, надевают на лошадиные ноги, чтобы не сбивали и не стирали. Вон оно что. Теперь всё ясно, и с Есениным, и с Гоголем

   Это совсем не про хлеб. Или всё-таки про хлеб? Про насущный и единый. Про тот, которым жив человек.

Теперь подслушаем украдкой

                                 Они дорогой самой краткой
                                 Домой летят во весь опор.
                                 Теперь подслушаем украдкой
                                 Героев наших разговор...

   Пушкин, да с вами в компании хоть подслушивать, хоть на край света! Я крепко помню, что рассказчик и автор произведения - это не одно и то же. Но не в случае с Пушкиным. Пушкин - наше подлинное Всё; он и рассказчик, и автор, и роман с героями, и герой с романами. Он - Пушкин всех своих произведений. Он - Пушкин всей нашей жизни. Он не умер 10 февраля 2024 года, в самый безнадёжный и мрачный отрезок зимы, в каменном сердце воспетого им города. Нет, он не умер. Он подслушивает теперь разговор наших героев. 

                                 Скажи: которая Татьяна?»
                                 — Да та, которая, грустна
                                И молчалива, как Светлана,
                                Вошла и села у окна...

   Сто раз  можно прочитать "Онегина", а заметить только на сто первый. Какой странный, какой нелепый вопрос: "Скажи, которая Татьяна?" Мы помним, что у Онегина хандра и тоскующая лень, но не до такой же степени, чтобы заблудиться в двух барышнях и не сообразить, которая из них Ольга, а которая Татьяна. Даже если они не были представлены новому человеку в доме, чего быть, конечно, не может. Логика, Евгений, логика. Та,что весь вечер сидела рядом с Ленским - Ольга. Значит, оставшаяся - Татьяна. Но...

   Визит к Лариным Онегин "переваривает", ни на секунду не выходя из глубоко хандрящего образа. Сначала посвящает приятеля во все нюансы своего самочувствия ("Боюсь: брусничная вода мне не наделала б вреда."), а потом внезапно: "Скажи, которая Татьяна?" Позлить хочет?

   Сейчас бы Ленскому все психологи сказали  в один голос, что Онегин - токсичный. Но двести лет назад в моде были другие слова. И даже Пушкин был не в состоянии предостеречь бедного поэта, он мог только подслушать.

                             «Неужто ты влюблен в меньшую?»
                             — А что? — «Я выбрал бы другую,
                             Когда б я был, как ты, поэт.
                             В чертах у Ольги жизни нет.
                             Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:
                             Кругла, красна лицом она,
                             Как эта глупая луна
                             На этом глупом небосклоне».
                             Владимир сухо отвечал
                             И после во весь путь молчал.

   Собственно, роковая дуэль могла бы случиться гораздо раньше, прямо здесь, в чистом поле, в самом начале третьей главы. Онегин наговорил на целых три вызова. Но тогда бы и романа не было. И Пушкин подслушал, как Ленский проглотил и глупую луну, и красное круглое лицо. А в душе осталась смутная досада: что-то здесь не так, в дружбе этой. Нехорошо. И хорошо уже не будет.

   "Скажи, которая Татьяна?" Онегин как будто её не видит. Да, вот перед ним необычная, странная девушка. Настолько странная,что написала едва знакомому мужчине искреннее письмо. Но как будто что-то самое важное в ней от Онегина ускользает. Или самое важное не видит он в себе? То, что позволит ясно и просто сказать: да, это Татьяна. Но нет, он и на московском балу будет приставать со странным вопросом теперь уже к мужу:

                            «Скажи мне, князь, не знаешь ты,
                            Кто там в малиновом берете
                            С послом испанским говорит?»

   А сам будто не видишь? Нет, он видит. Видит красавицу-княгиню, перед которой все расступаются. Но что-то самое важное опять ускользает от Онегина. И от меня. Вот, всё кажется: сейчас пойму. Но снова и снова приходится перечитывать. И подслушивать, как приглашает, как зовёт Пушкин. Который не умер 29 января 1837 года.