Живущие в холодильнике

   Не тот холодильник, который молчаливо и бесстрастно хранит в своих белых недрах припасы молочного и овощного. Сберегает на средней полке полкастрюли набравшего силу борща. Морозит в нижнем, как погреб, отсеке части курицы, ком малины, рулончики начинённых блинов...

   Ростом он из членов семьи всех выше и в трудную минуту готов подставить плечо, распахнуть объятия, зажечь путеводную лампочку.

   Нет, наш город весной - совсем не тот холодильник. А такой: широкий и коренастый, как гном Гимли. Со снежинкой, стоящей рядом с именем. Когда на него вдруг находит, начинает греметь и трястись в странном, межсезонном припадке. Особенно любит это делать ночью. И не ломается никогда.

   Наш заслуженный холодильник. А мы - бессменные жители его. Сидим, лежим на своих этажах, как на полках. Какой-то неробкий десяток примостился на изнанке дверцы. Все здесь: сливочные, рафинированные, острые, традиционные, проросшие робкими зелёными волосами...

   Эй, весна! Не пора ли размораживать? Складывать в таз толстые пласты льда, наросты снега. Протирать насухо чистой и мягкой тряпкой. Хотя бы раз в год, по инструкции.

   Но наша весна характер от природы имеет неторопливый, созерцательный. Прокрастинация не вызывает у неё чувство вины или стыда. Принимайте такой, какая есть.

   И мы принимаем. Принимаем раскисшие чумазые дороги, в час по чайной ложке оседающие сугробы. Лужи, в которых по самый клюв сидят пары голубей, и снова заморозки по ночам. И - когда уже выдохнули с облегчением - снова снег. Мы принимаем. Мы очень, очень длительного терпения. И не ломаемся никогда.

   Но если вдруг находит, начинаем в ночи трястись и греметь. И тогда весна вскакивает, как заполошная, с постели, где прокрастинировала день за днём. Начинает лихорадочно складывать в таз глыбы льда, наросты снега. Протирает внутри чистой сухой тряпкой, как образцовая хозяйка. А потом ещё делает сразу всё и везде.

   И пусть пока утром с видом на сугроб не верится, что зацветут и у нас одуванчики. Ещё никогда такого не было, чтобы не зацвели.

Биология апреля

   Первого апреля всегда начиналась последняя школьная четверть. Целых два плюса: 1. уже первая и 2. наконец-то последняя. А третий плюс будет днём разлит прямо в воздухе, когда после уроков решительно стянем с натруженных голов опостылевшие шапки.

   Головы растеряются, загалдят разными голосами, а потом встанут на место. Вот они и совершили ещё один полный оборот вокруг Солнца, заодно с другим шаром - покрупнее да поумнее. Мы верили в свои непокрытые головы даже первого апреля, когда нужно не верить.

   Так начиналась последняя четверть. И так хотелось быть в первую смену. Рано выходить в непривычно светлый мир, зачерствевший за ночь до твёрдой корки. Но корка та обманчива. И не случайно в это время года свирепствуют старшеклассники, проверяющие на входе сменную обувь. Мышь мимо них не проскочит, редкая птица не пролетит - схватят за шиворот рослые да крепкие выпускники, скажут без обуви не возвращаться. Потом они пойдут в буфет и съедят все до единого горячие беляши с мясом. Как будто они живут здесь по какому-то другому звонку, а не по тому, который даёт с астрономической точностью для простых смертных техничка Дордонова.

   Кнопка звонка высоко - чтобы даже самый трёхметровый выпускник не дотянулся и не шалил. Жмут на кнопку специальной палкой. Чаще других жмёт техничка Дордонова. Ростом она с первоклассницу, а её дети - мальчик и девочка - нормального среднего школьного роста. Но мы это по биологии ещё не проходили.

   А проходили мы одноклеточных. Внимательно и подробно, как родственников. Проходили гидру и червей. После уютной, разноцветной ботаники всё это довольно прохладно. Но я привыкла и всё ещё уверена, что биология - мой любимый предмет.

   Я верю даже первого апреля, когда нужно не верить. И внутренний голос уже нашёптывает, что эта четверть - последняя.

   И когда на дверях кабинета биологии я прочитаю объявление, приклеенное чьей-то весёлой рукой: "Здесь производится запись в экспедицию для поисков снежного человека", я не побегу записываться. Зачем?

   Я возьму и сегодня же напишу, какой человек тот синеглазый, трёхметрового роста, как наевшийся беляшами свирепый выпускник, с шерстяной ступнёй 89-го размера, с языком, состоящим из одних твёрдых знаков...

   И когда экспедиция его отыщет, всё окажется правдой.

А они не верили.