Дыбом волоса

   Ученик пятого класса Корнейчуков был ещё далеко не Корней Иванович, но уже написал в собственной героической поэме под названием "Гимназиада":

               И грек вошёл, и все мы встали,

               Как волоса на голове...

   Учитель греческого был страшен - это понятно. До ужаса. От чего ещё могли встать дыбом волоса на гимназической голове?

   Но волоса могли встать и от радостного удивления. В праздничный день, полный воздушных шаров. Идеальны были продолговатые - на манер кабачка, надутые со старательным выпучиванием глаз, с противным каким-то тальком на губах и вкусом натуральной резины. Если таким шаром как следует натереть голову, случится волшебство: шар приклеится к стене и не упадёт, волоса же поднимутся лёгким лесом. А чуть слышный при этом треск будет сухим и острым, как слово "электричество".

   Не то электричество, которое "не влезай - убьёт" на табличке с черепом; не два зияющих отверстия в розетке; не молния, от которой нельзя прятаться под одиноко стоящим в чистом поле деревом. Это было электричество безобидное, домашнее. Как только наливались теплом батареи центрального отопления, маленькое электричество выходило из летней спячки и разгуливало по квартире, как представитель тонкого, параллельного мира.

   Снимаешь ли шерстяной свитер, оно тут как тут. И летят в темноте от человека мгновенные искры. Гладишь ли кошку - трещит кошка. Дыбом у кошки волоса, лицо у кошки свирепое. Натирать себя воздушным шариком она не позволит.

   Любое общение с бытовым прибором в это время не обходится без щелчка. И даже домочадец - полностью родной и близкий человек - мог наградить при соприкосновении довольно ощутимым разрядом. Ай!

   Что-то здесь от грозы, что-то - от висящего на стене весёлого шарика. И - совсем уж отдалённо - от входящего в класс грека, от разорванной в мелкие клочки "Гимназиады". От свирепой и мягкой одновременно кошки. Всё вместе.

   Однажды я узнала, что электричество - это поток положительных и отрицательных частиц. Плюс и минус. А в сумме - энергия. Как в жизни.

   То вдруг тепло и светло. А то волоса дыбом.

Люди, между которыми искра или искра.

   

Вечное перо

   Когда-то меня поразило сочетание "вечное перо". Это значит: с золотым наконечником.

А другое вечное лежало в музее под стеклом. С предупреждением: фотографировать запрещено. Перо Пушкина рабочее, подлинное. Изгрызенное поэтом до неузнаваемости, полупрозрачное, как будто истончённое временем.

   Нейдёт строка - и всё тут! Летят на пол скомканные, негодные листы, сплошь перечёркнутые верным огрызком. Анисья, Настасья, прибери. И дай сейчас морошки.

   Уж мы бы сейчас Анисью с Настасьей не упустили, догнали, всё скомканное из рук вырвали. Разгладили всё до последней буквы, до самого летучего женского профиля или ножки. Положили бы рядом с остатком пера.

   Фотографировать запрещено. Артефакты, заряженные пушкинской рукой, как магической силой, наведённых камер терпят. Как и вообще всякой суеты.

   Остатки чернил сохранились на огрызке пера - слова, которые так и остались не написанными. И где-то ходят по свету на красных лапах, живут у бабуси тяжёлые гуси - потомки того самого, без пера которого кое-что в этом мире сложилось по-другому. Без простого и белого его крыла.

 "Пушкин! - неустанно повторяла Наталья Николаевна. - В конце-концов это неприлично. Сегодня же пошли за новыми перьями!"

   "Да-да, непременно, мой ангел, - обещал Пушкин. - Вот только закончу, буквально пару строк..." И грыз, грыз своё вечное перо.

   И уже несли ему морошку.

Мандарины другим манером

   Когда подарен ящик мандаринов, нельзя его поставить на книжную полку - для уюта. Никак не повесить его на стену - для радости души и глаз. Ящиком мандаринов невозможно зачитаться, пропуская все самые лучшие часы для ночного отдыха. Ящик мандаринов хорошо бы съесть, и поскорее. Но пыл уже утрачен, жар потерян. Возьмёшь под настроение плод, максимум - другой. И достаточно. А в ящике как будто осталось ещё больше, чем было. Устают мандарины с каждым днём всё заметнее, выглядят на свои.

   Из них даже сок теперь выйдет вялый. Остаётся выход - варенье! Необычное варенье в необычное, невареньевое время. Так и хочется взять его рецепт из книги Елены Ивановны Молоховец, чтобы получилось непременно с привкусом и ароматом чеховского лета, посреди которого хозяйничает дачная Софья Павловна Книгина, ловко снимая большой ложкой пену с булькающего в латунной сковороде сладкого варева. И разговоры оттуда все - из зелёного мира с самоваром на столе.

 - Так отчего всё-таки умер ваш дядя?

 - Представляете, вместо пятнадцати капель Боткина, как прописал доктор, он принимал шестнадцать...

   Но среди многих тысяч рецептов (строго по разделам) не нашлось и упоминания мандаринов. Может, во времена Елены Ивановны были на них гонения? Что ж, апельсины мандаринам родня. И даже лимоны другим манером. С той лишь поправкой, что жила Елена Ивановна, равно как и Софья Павловна, в мирах мифологических, и каждый их день был равен вечности. А наше время простое, если не сказать: простенькое. Или того похлеще: простейшее. Мы никак не можем "сложить в глубокую тарелку, накрыть такою же тарелкой и положить между двумя пуховыми подушками, на несколько часов, т. е. пока не остынут"; "на третий день уварить до надлежащей густоты"; "поставить на средний огонь, на край плиты, пусть, не переставая, тихонько кипит, как бы тушится в продолжение непременно двух часов; наконец, "мочить их двенадцать дней, переменяя каждый день воду"...

   Ушло всё то, ушло. Сплыло, как вишнёвый сад. Как дядя с шестнадцатью боткинскими каплями. Почитаем же сказку - и в Интернет, где сварят всё на свете за пять минут, да и то лишнее можно пропустить.

   И вот мандарины, тремя партиями, перешли в небольшие стройные банки. Ящик оказался не бездонным. И хорошо теперь было положить утром оранжевый слой на чёрный хлеб - как будто на фундамент, простую человеческую основу на все времена. А сверху - как изящную завитушку - грецкий орех. Как будто получилось хоть что-то сделать другим манером. И даже нашлись для этого непременно два часа и две пуховые подушки.

  

Разговор с кофе

   Люди идут по свету без кофейного, без бежевого стаканчика в руке. Есть среди них такие, чей портрет без стаканчика не полон. Кто без стаканчика и сам как будто наполовину пуст. Только до середины додумывается мысль, и та без знаков препинания.

   Придумана специально на пути таких людей кабинка со взбитой пеной снега на крыше, на каждой из четырёх букв. Круглосуточно можно войти, закрыть дверь и очутиться в маленьком тихом мире с собой. Чем-то напоминающем машину времени. Встаньте в круг. Возьмитесь за поручни. Закройте глаза (не подглядывайте). Переброска завершена.

   Такой же вертикальный маленький мир стоял внутри телефонной будки. Чёрная увесистая трубка ложилась в руку непривычно, как прошлый век, в котором был совсем другой изгиб вещей. Теперь ухо из тёплой, двойной бабушкиной вязки шапки нужно высвободить, и холодную трубку к нему приложить. Как сливочное масло из морозилки на свежайшую горбушку; ничего, сейчас подружатся.

   Ровный, равнодушный гудок пока ничего не означает. Но ведь монета уже в прорези. И накручен с бархатным круговым шелестом номер. И, пока ждёшь, успеешь снова прочесть сверху донизу полный список бесплатных, коротких тревожных номеров, прикрученный к передней стенке очень металлического телефона. На последней, самой таинственной и непонятной 04 (служба газа) должны ответить.

   И ответят. Почему в этот миг внутрь маленького несгораемого телефонного ящика проваливается монета, я не знаю до сих пор. Но я знаю, что говорить нужно только всё самое важное и ценное. Например, где встретимся. И когда. И не забудем...

   Переброска завершена.

Пока ждёшь своего бежевого стакана, успеешь сверху донизу прочесть весь список. На горячем шоколаде или молоке можно осторожно забирать. Выйти с собой со стаканом, пойти по миру. Расслышать первый глоток как желанное "Алло" на том конце провода. И разговор, состоящий только из важных слов, упадёт внутрь, как монета.