Верный снимок

   Если бы не пуля Дантеса, Пушкин бы жил до сих пор. В той самой квартире в Петербурге, набережная реки Мойки, 12. Все бы знали, что здесь живёт Пушкин, и не заостряли внимание. Разве что один-два читателя в месяц или даже год принесут для автографа экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   В день его рождения приглашали бы Пушкина разные города - посмотреть и послушать праздник. Никто бы Александра Сергеевича и не узнал. Все бы думали, что это ходит в парке переодетый Пушкин.

   У нас бы в городе Пушкину шепнули, что если в этот день прочитать наизусть не менее двух его строф, можно бесплатно проехать в метро. И Пушкин загорится. Пойдёт читать сам себя, но инкогнито. Все особые приметы ликвидирует: бакенбарды сбреет, длинные ногти обстрижёт, вместо цилиндра наденет кепку с козырьком.

   Пушкина сфотографируют на праздничном фоне, для статистики участников. Дадут ему открытку и значок "Я читал Пушкина".

   И только один-два читателя, несмотря на тщательное инкогнито,Пушкина узнают. Протянут ему экземпляр "Евгения Онегина" или "Пиковой дамы", Пушкин и подпишет.

   Если бы только не пуля Дантеса... Если бы не она, слушал бы Пушкин, ожидая поезд на платформе, романс на свои стихи из динамика. Думал: "Ай да Пушкин!"

   Но теперь мы именно так и подумаем.

И послушаем.

   И почитаем стихи.

Такую в этом году строфу:

Но вот толпа заколебалась,

По зале шёпот пробежал...

К хозяйке дама приближалась,

За нею важный генерал.

Она была нетороплива,

Не холодна, не говорлива,

Без взора наглого для всех,

Без притязаний на успех,

Без этих маленьких ужимок,

Без подражательных затей...

Все тихо, просто было в ней,

Она казалась верный снимок

Du comme il faut... (Шишков, прости:

Не знаю, как перевести.)

   Много раз перечитанное, вслух и про себя повторённое. И всё равно удивительное. Мраморным, каким-то античным совершенством. Требуется всего несколько слов, чтобы истина явилась во всей классической красе: не суетиться, не презирать, не подражать. Вот это дама комильфо, пусть даже ей только 20 лет. Готовый учебник из четырнадцати строк. Но познать его до конца невозможно.

   "Она казалась верный снимок..." Вот Пушкин всегда так. Поймает нежданно за полу и озадачит.

   "Толковый словарь живого великорусского языка" Владимир Иванович Даль издаст в 1862 году, через 25 лет после пули Дантеса. Но слова "снимок" в нём нет. Ещё нет в обиходе человечества и понятия "фотографический снимок". Да и как можно запечатлеть непереводимое? И если Татьяна - непереводимый снимок, значит, и размножить её нельзя? нельзя скопировать. И слово для неё Пушкин придумал индивидуальное, в единственном значении.

   Специальное слово.

Слово.

С днём рождения, Александр Сергеевич!

После бала

   Вот уже несколько дней возле мусорных баков стоит палка-бывшая ёлка, и её андерсеновская судьба читается во всех годичных кольцах.

   Несли, как водится, на плече. Прорывались сквозь времена и пространства, увлекали по пути хороводом: себя маленького, среднего, почти большого (поменьше, чем сейчас)... Помогут украшать, они это помнят. И заслуженный лимон из папье-маше пристроят к месту, и шар в белых узорах как в инее (на вкус - горькие!). Он потом разобьётся. 

   Так украсят. Как будто навсегда. Но через несколько дней вся ёлка заметно опечалится, и падут на пол первые сухие иголки цвета солёного огурца. А когда в обратном порядке пойдут в коробку и шар в инее, и заслуженный лимон, и, наконец, погасшая немая гирлянда - иглы обрушатся колючим печальным ливнем, застрянут и в ковре, и везде. И как-нибудь потом, в июле, явится из-под шкафа, как привидение, притаившаяся одна.

   Чтобы не сорить на лестнице, все ветви спилят, утрамбуют в пакет. А палка стоит у мусорного бака вот уже несколько дней. Как странное напоминание о тех днях, когда ёлки были живыми. И люди не подозревали о том, что загаданное обычно не сбывается; что проведёшь совершенно не так, как встретишь; а если не наденешь платье сказанного цвета, тебе за это ничего не будет. Что время равнодушно, как природа, и даже не подозревает о существовании людей.

   Оно в упор не видит большой город, надёжно и безнадёжно засыпанный непрерывным снегом, морозный туман и пробки. Но мы-то есть! Население, которое спешит по большим и непрерывным делам, не обращая уже внимания на бесконечные ряды огоньков и каскады огней. На светлое всё среди темноты и тьмы.

   И только потом, когда они погаснут, отметим про себя или вслух: !Уже всё? А было красиво. Жаль?"

   Или не жаль? Ведь мы тоже ничего не знаем о времени.

Шишечное варенье

   Сгорели первые свечи, прошли первые дни. Сейчас в обиходе свечи долгие, убывающие тихо и неторопливо. Но сгорают и они. И первые дни прошли.

   И снова живём как жили. Вот уж взошли к завтраку самые обыкновенные оладьи. Но требовали оладьи отнюдь не повседневности. И такая неповседневность у меня была - хоть маленькая, но целая банка-подарок. Шишечное варенье. А из чего ещё может быть варенье в январе? Когда первые дни уже прошли, но вторые ещё остались. И найдутся для них ещё свечи.

   Варенье из самых что ни на есть сосновых шишек. Висели они в тягучем коричневом сиропе, как планеты в невесомости - ростом как на подбор с некрупную вишню. Очень много планет, целая шишечная астрономия.

   Кто бы мог подумать, что именно так начинаются шишки? С малого. Не падают вдруг прямо в лоб, не лежат на золотистой скользкой хвое, опустошённые птицей или белкой. Шишки, как всё на Земле, начинаются с очень малого. И даже бывают вареньем. С мягким и далёким, но всё же вполне отчётливым хвойным вкусом, похожим на лесное, дремучее, но при этом надёжное, успокоительное "ау". Не волнуйтесь, никто не заблудился.

   Нет, никто не заблудился. Даже если снаружи хвойного нет дома и в помине. Оно теперь не заносится мёрзлое с улицы, не расправляет в тепле пахучие лапы, не колет упруго пальцы. Теперь оно снимается раз в году с антресолей и собирается, как конструктор - удобно, компактно, практично.

   Но зато самое хвойное теперь есть внутри. Густое, как сироп, в котором висят, как планеты в невесомости, шишки в самом своём начале. Даже если первые дни уже прошли.

   Но вторые-то в самом разгаре.

И обязательно будут третьи.

Зима. Зима. Зима

   А ведь мы счастливые. Так подумала я, провалившись ровно по колено в очень белый загородный снег. А если бы дальше пошла, то провалилась бы по пояс. А потом и по уши - в сплошное, плотное счастье.

   У нас снег! И сколько хочешь, до самого горизонта. У нас не бывает без снега. У нас как в песне: в городе тепло и сыро; нелепая сибирская оттепель, приземистая, грузная, грязная. А за городом именно зима, зима, зима. Первую зачёркиваем - уже почти прошла...

   В последний день первой зимы провалимся по колено в белый снег без границ. А ещё лучше ляжем на него - лицом прямо в небо, уже слегка прихваченное первым вечером последнего дня. И ровно три белых облака, как три белых коня, как в песне, уносят. Куда-то опять уносят. В даль, про которую ещё не написано ни куплета...

Целая лампа желаний

   Я была уверена, что лава лампа давно разбилась. Лава такого сиреневого, зачарованного цвета, который весь вдруг превратился в скучную глицериновую лужу на полу. Собрали тряпкой всё, что осталось от волшебства. А между тем...

   Между тем в семейном альбоме такой лампы в качестве самых дальних и уважаемых предков приклеены на очень твёрдый картон ёлочные игрушки. И самый первый основатель рода дедушка-шар с нарисованным домиком на боку. Со светящимся в домике окошком, в которое так хотелось заглянуть и увидеть потаённый мир. Как там уже накрыли на стол гору пирогов, а маленький телевизор показывает тоже домик с окошком...

   В тот день, когда дедушка-шар разбился, от него остались только хрупкие вогнутые осколки с зеркальной изнанкой. Сколько в ту изнанку ни смотрись, ничего не увидишь, кроме своего смешного, чрезмерногубого, грушеобразного лица. Потаённое снова ускользнуло.

   Но не исчезло. Неуловимо спряталось в другой шар. В родственную сосульку или шишку. В  двоюродного космонавта, внучатую сову или сводного медведика. Потом от них произойдёт лава лампа. И сиреневая разобьётся.

   Но вдруг ещё одна, зелёная, обнаружится в темноте. Откуда? Разве мы покупали? Что-то я не помню, где и когда.

   А такие лампы и не покупаются. Они сами заводятся, продолжают таинственный род разбитых ёлочных игрушек. Эволюционируют из первого древнего шара в электрических прямостоящих. С круглой наклейкой на боку, которая предупреждает: включённую лава лампу руками не трогать! Не просто так, а техника безопасности. Ведь если бок нечаянно потереть, явится огромный джинн с дымным хвостом вместо ног. "Я - раб лампы! Слушаю и повинуюсь".

   Человек тут и засуетится. Загадает всё, что первое под руку попадётся: хрустальный мост через реку с самоходной машиной, дворец...три: медный, серебряный и золотой; Шамаханскую царицу, весь мир и коньки в придачу, а пирожные с мороженым чтобы сами в рот летели. Сразу как-то трудно сообразить, так пусть хоть дворец. Или мост с машиной. Весь мир...три.

   Вот поэтому и не трогать, когда она горит. Смотреть и смотреть на тихий, ровный и очень мягкий свет. Ещё не разбитый мир, внутри которого происходит таинственное движение. Это клубится всё сбывшееся, которое мы ещё не успели загадать.

Уж Пушкин

   Не нужно было мне 6 июня никуда ехать на метро. Но я встала и пошла. Не ехать, а прочитать стихи Пушкина. Только один раз в году метро нашего города принимает на входе не карту и не жетон, а не менее двух строф из Александра Сергеевича наизусть. И я бы опять только собиралась, но подруга с утра прислала сообщение: "Прошла в метро за стихи". И на фото награда: открытка и значок.

   И я моментально решилась. Знала сразу, что именно прочту. Из всего любимого - наилюбимейшее: 

Уж тёмно: в санки он садится.

«Пади, пади!» — раздался крик;

Морозной пылью серебрится

Его бобровый воротник.

К Talon  помчался: он уверен,

Что там уж ждет его Каверин.

Вошел: и пробка в потолок,

Вина кометы брызнул ток;

Пред ним roast-beef окровавленный,

И трюфли, роскошь юных лет,

Французской кухни лучший цвет,

И Страсбурга пирог нетленный

Меж сыром лимбургским живым

И ананасом золотым.

   Когда-то поразило раз и навсегда: "Уж тёмно..."  Два слова, одно из которых - несамостоятельная частица. Но сразу и очень отчётливо встаёт перед глазами ранний вечер зимнего Петербурга, размытый свет уличных фонарей, комья снега, летящие из-под лошадиных копыт, голоса и звуки... Пушкин мог написать: "Стемнело: в санки он садится." И строка сразу бы завяла, онемела и обмелела. Стала обычной и правильной. А настоящее. живое никогда не бывает безупречно правильным. Любой шедевр содержит в себе маленький изъян, меру которого всегда безошибочно определяет гениальная интуиция.

   Поэтому Пушкин выбрал не с правильным ударением "темно", а странное, забирающее душу "уж тёмно".

   "Опять развели "ужей"!" - ругала нас когда-то учительница литературы, раздавая сочинения на очередную тему после проверки. Все "ужи" были красно подчёркнуты и снижали оценку за грамотность как минимум на полбалла. А к следующему уроку было задано наизусть "Уж небо осенью дышало, уж реже солнышко блистало..." И было непонятно - почему? Нам нельзя, а Пушкину можно?

   Да, Пушкину можно. Заманив в онегинский вечер первым, тёмным "ужом", Пушкин не останавливается, подливает масла: "... он уверен, что там уж ждёт его Каверин..." Уж ждёт. Подчеркнуть толсто и дважды красно, вынести на поля, вызвать в школу родителей!

   Но это в неуклюжем школьном сочинении, которое всегда должно стремиться к безошибочности. А у Пушкина в этом протяжном ж-ж-ж шорох полозьев по снежной мостовой, вот на повороте чуть не занесло - быстрей, быстрей, Каверин заждался, roast-beef окровавленный стынет.

   А соловья из другой главы, который "уж пел в безмолвии ночей" я представляю почти человеком. По крайней мере, галстук-бабочка на нём точно есть.

 - Отрывок из романа "Евгений Онегин"! - объявила я в метро девушке, которая неподалёку от турникетов "принимала" стихи.

   И вдруг увидела, как загорелись её глаза. Что я вслух, а она про себя повторяет всё и про нетленный пирог, и про ананас, и про живой сыр. А людей на платформе в этот спокойный послеобеденный час было больше, чем в час пик. Как будто все специально пришли в метро, чтобы прочитать не менее двух строф из Пушкина.

   Я прошла станцию насквозь и поднялась через другой вестибюль. Мне ведь не нужно было в этот день никуда ехать. Я сделала, что хотела. И на душе было так, как будто я выиграла что-то очень ценное.

   С днём рождения, Александр Сергеевич!

Ради жизни

Мой прадед - Мифодий Феоктистович.

   Он был командир миномётного взвода, погиб под Ленинградом. Ему было 46 лет. В какую-то роковую, неотвратимую и таинственную секунду это случилось. То, что нельзя изменить, исправить. 

   В это время мой 18-летний дед Виктор Мифодьевич охранял в блокадном Ленинграде Монетный двор. И когда я хожу по Петропавловской крепости, моя первая мысль не о том, что здесь начинался город, томились в казематах некоторые классики русской литературы и отмечено на стене самое жуткое в истории наводнение. Я думаю о том, что где-то здесь стоит на посту мой 18-летний дед. А за кольцом блокады гибнет в какую-то секунду мой прадед. И что же такое в жизни бывает выше страха?

   Мой 18-летний Виктор Мифодьевич прошёл войну. Говорят, что из того поколения мальчиков 1923-25 года рождения уцелело лишь трое из ста. А это значит, не просто выжил. Это больше, сильнее. Сохранил жизнь.

   После войны мой дед сделал то, что нужно: женился, родил детей. Его второй по старшинству сын - мой папа.

Потом родилась я.

Потом родились мои дети...

"Вот, - говорю я Игоряну, - это твой прапрадед Мифодий Феоктистович. А это - прадед Виктор Мифодьевич. Ты их никогда не видел, но они текут в тебе, струятся каждую секунду. Говорят твоим голосом. Помнят твоей памятью.

   Пока просто поверь на слово, а поймёшь потом.

Блинные Кучи

   Глубинная российская топонимика - это отдельная Вселенная, рождённая Большим Взрывом Мозга.

   Скажем, промелькнёт вдруг название: деревня Блинные Кучи. Серьёзно? Да это опечатка, маслиничный фейк! В крайнем случае, народная сказка, в которой все люди и звери одинаковые, рыба голосом говорит, а хлеб песни поёт. Там всё происходит одновременно, потому что время ещё не изобрели. А значит, и раздумывать некогда, просто верь - и всё.

   Но наш мир - такой причудливый пирог... Куски сказки попадаются в нём, как не тщательно размешанная соль. И деревня Блинные Кучи - пожалуйста! - действительно расположена в Смоленской области, в Ершичском районе, на берегу реки Ипуть!

   Население Блинных Куч составляет 126 человек.

У них, конечно, есть электричество.

И сотовые телефоны.

И пылесосы.

И средство для мытья посуды...

   Но тут один нюанс. Один раз в году, на исходе зимы, река Ипуть из типичной, непригодной для питья становится вдруг тучной и молочной. С вёдрами, коромыслами, с металлическими флягами на колёсиках поспешают к ней 126 восторженных жителей. А на крышах бань и сараев лёг уже толстым слоем чистейший сахар, на избах - тщательно просеянная мука. Из колодца с журавлём тянут на белый свет текучее, тягучее, тяжёлое, плавное масло. Солнечный желток делят поровну, а назавтра он только увеличится, прибудет. Так устроен мир в эти дни.

   Уже приготовлены непроницаемые чугунные, строго дедовские, сковородки. Уже рвутся на волю вековые, проверенные рецепты. И 126 рук (правые - по часовой, левые - против) заведут, как песню, как хоровод, самое уважаемое на этой земле тесто...

   Ровно 126 первых комов. Ну, а потом - как по маслу. И вот уже блины сами себя пошли печь, подавать к столу дружными дымящимися стопками. И вот уже тесно блинам в избе, выходят они во двор, а после и со двора.

   Долго гуляют по улице. Дружат рецептами. По часовые и против часовые с людьми заодно. И уже не отличишь того от этого, и от третьего. Как блины, румянятся люди. Как люди, празднуют блины.

Куча мала.

Блинная Куча.

Потом переделали в Кучи, чтобы всем досталось. Чтобы не обидно.

   Один сто двадцать седьмой человек, который проходил мимо, сам всё это видел. И рассказал.

Записанный от руки

   Тоже традиционно в январе - испечь Медведя. Торт "Мишка" по тому самому рецепту. Помнишь?

   Теперь, к сожалению, так бывает не каждый январь. Пока собирались... Это сколько уже прошло? Блог вот - спасибо ему - напомнил, что последний с подругами испечённый Медведь датируется 2019-м годом... Ещё до нашей эры. И главное, что случилось: мы забыли детали того рецепта. Одной из нас пришлось звонить срочно маме в другой город.

   Мама не растерялась, дала фото пожелтевшей страницы, на которой в столбик от руки очень разборчивым почерком был подробно расписан весь "Мишка" по категориям: тесто, крем, глазурь. В каждой лапе Медведя содержалась годовая норма сахара, а голова была набита не опилками, а чистейшим сливочным маслом. Ой, девочки...

"Надо делать точно по рецепту!" - сказали непреклонные девочки.

   Делать так делать. Мы замешали ком теста. Мы дали кому полежать в холодильнике. Мы делили ком на равные части. На двойном клетчатом листе из школьной тетради был нарисован тот самый -  простой, добродушный и пухлый - шаблон. А для глазури я нашла в шкафу, принесла настоящее какао "Золотой ярлык".

   На испечённые медвежьи коржи накладывали нерушимый слой сметанного крема двадцатипроцентной жирности. Ой, девочки...

   Нет, в 2019-м я ещё не была такой занудой. Спасибо подругам, не дали пропасть. Привели в чувство. "Надо делать точно по рецепту!" - твёрдо сказали они. И - шварк ещё сметаны, чтобы уши как следует пропитались. А когда в глазурь уплыл айсберг масла, я уже не плакала и не причитала.

   Помешивала себе в кастрюльке, чтобы не пригорело. Надо же понимать: в те времена, когда слагался рецепт, пекли такого "Мишку", может быть, один раз в год. И был он центральным событием, был праздником. Не тесто заводилось на кухне, а таинство. Тогда сметану подвешивали над раковиной в полотняном мешке, чтобы стекло всё лишнее. "Золотой ярлык" не пили,берегли для глазури года.

Так можем ли мы теперь выкинуть хоть слово из этой песни?

   И вот был "Мишка" готов. И был облит. Он, как всегда, удался. Заблестел шоколадным зеркалом. Обрёл белые бакенбарды и выражение лица. Довольно расплывчатое, по сравнению с 2019-м. Так ведь с тех пор воды утекло немало. И как бы нам пришлось в этом январе, если бы не от руки записанный рецепт  мамы из другого города?

И славно зиму проведёшь...

   В первых числах января эта практика обязательная. В ней всё: встреча, разговоры, медитативное погружение, с последующей совместной трапезой. С добавкой, с добавкой ещё... Вот мы и отдохнули душой.

   В Сибири обычай сохранился до наших дней. Аборигены помнят его полное название: "Не собраться ли нам завтра полепить пельменей?" Ответ на поставленный вопрос очевиден. Как верно замечено: любое упоминание Пушкина оживляет разговор и поднимает настроение. А у нас в Сибири для разговоров и настроения, кроме Пушкина, есть ещё пельмень. Наше Всё -  рукотворное, самолепное, длинными рядами уложенное, людей объединяющее. И на январскую лепку я Пушкина непременно беру, самое старое издание "Евгения Онегина". Гадать будем.

   К точно назначенному времени поднимаемся по лестнице старого дома без лифта. Как всегда, завораживают здесь два выхода из подъезда. Мы вошли со двора, а есть ещё другой, парадный. Он заложен, как на картинке в книжке, простым деревянным засовом: чтобы не украли велосипеды.

    Да, наш мир несуразен и полон самых разнообразных глупостей. С парадного может прокрасться злоумышленник, свои ходят через чёрный... Но задумано-то было красиво, со смыслом. Вот и эркер это подтверждает - широко и далеко виден из него вечерний праздничный город. Площадь с круговым движением, на месте которой в стародавние, ещё до рождения дома, времена был пруд. 

Неужели и с лебедями?

Вполне возможно.

   Итак, собираются только свои. Многими годами испытанные, в дружбе абсолютно проверенные. Моя давняя, школьная подруга приходит сразу со своим тестом; у неё всегда получается волшебное, легендарное. Никто больше так не умеет. Гениальное тесто, симфоническое произведение искусства.

   А это руки такие. Кроме симфонического теста, руки принесли специальный, испытанный и проверенный большой стеклянный стакан. Никаких скалок! Тоже древний сибирский обычай, сейчас в основном утраченный. Но только не нами!

   Вот уже и готов длинный белый стол. Вот приступаем. Участвуют все. Обязанности чётко распределены, как в средневековой мануфактуре: резатели и раскатыватели теста, раскладыватели фарша, знатные лепщики...  Один пельмень обязательно делаем с сюрпризом: прячем внутрь кусок солёного огурца. Кому выпадет, тот главный счастливчик. 

   Но важнее всего именно разговоры. Зимние, душевные, пельменные, домашние, ни с чем не сравнимые разговоры. Идеально, если бы за окном стоял мороз, и сотни, любовно укрытые белыми вафельными полотенцами, отправлялись бы сразу на балкон, как положено по канону. Но в этом году что-то случилось, и в Новосибирске январские оттепели.

   Ну, не отчаиваемся. Всё ещё будет.

Самый лучший момент - это когда в огромной кастрюле уже закипело, и первая партия всплыла. Через несколько минут можно вылавливать в огромную миску. Сверху разместить щедрый кусок правильного сливочного масла, оно тут же распустится, поплывёт по пельменям. И пар пахучий, лавровый, древний, в самый нутрь человека проникающий...

   Выловив первую партию, моментально загружаем вторую. Про магазинные никто сейчас и не вспомнит. Нет их. Не упоминаются.

   И вот настанет время Пушкина. Страница, строка. Пушкин-то всё знает. Сразу и выпадет. И сразу в точку.

Сиди под кровлею пустынной,

Читай: вот Прадт, вот  W. Scott.

Не хочешь? - поверяй расход,

Сердись иль пей, и вечер длинный

Кой-как пройдёт, а завтра тож,

И славно зиму проведёшь.

  Ещё как славно-то Александр Сергеевич. Особенно если завтра тож...

Первый белый день

   Самый белый день в году - первый. Первый день января. В тот незаметный промежуток, когда наконец-то все уже спали, пришёл снег. И город стал похож на самое лучшее в мире лакомство. Встать и пойти в этот день - вот цель, которой можно будет потом гордиться.

   Вдруг оказаться в старом районе города. В незнакомом парке, сквозь который бежит одна-единственная спортивная женская фигура - внезапное и несокрушимое доказательство того, что стереометрия, над которой когда-то маялась в школе, есть не тоскливое нагромождение формул, а сама жизнь. И есть в этой жизни совершенно разные плоскости. Одни из них населены красочно, шумно и густо. А иные пересекает из точки А в точку Б кто-то сам по себе, и лежит для него за гранью незыблемый оливье, сложносочинённая сельдь под шубой, и даже бутерброды, ровно, как паркетом, застеленные огненной весёлой икрой.

   И то, и другое - чистейшая правда. Всякий, попавший на свою грань - счастлив. Не хочется уходить. Хочется смотреть картину: лёгкое голубое небо, задёрнутое тюлем облаков; следы, тени и снег... Impression, впечатление. Земля уже развернулась, уже летит навстречу Солнцу со скоростью нескольких минут в сутки.

   Но мне ещё совсем не хочется весны, и сумерки очень скоро успокоят, придут на помощь. Выползут из-за угла, окутают улицы густеющим на глазах, как сиреневый кисель, уютом.

   Но пока стоит в городе самый первый белый день. И ловится момент. Большой старый зелёный дом, как и всё теперь, огорожен железом с кодовым замком. Но в одном месте прутья кто-то раздвинул, как тысячу лет назад; сделал практичный и хулиганский лаз. Конечно же, хочется немедленно сквозь него протиснуться в чужой таинственный двор. Обойти и посмотреть все колонны, балкончики и выступы, величественную потёртость и обветшалость. И огромный дымоход возле первого подъезда, который проводит теперь неизвестно что.

   Много видел этот дом разных первых дней.  И снова видит: как на склоне овощехранилища в центре просторного, задуманного именно для прогулок, двора, появилась ледяная горка, и дети летят по скату вниз, как теперь и всегда. А потом карабкаются вверх, точно следуя мудрой пословице. И так по кругу, по кругу, по кругу... Такое количество раз, что его ещё никто в мире не решился посчитать.

   В этот самый первый день мир как двор. Он населён детьми - прошлыми, настоящими и, конечно же, будущими. Он населён спортивной фигурой, у которой свой упорный путь в параллельной плоскости - из пункта А в пункт Б.

На Новый подарок

   Долго присматривалась. Ну, сколько уже можно книг? Потом решила, что мне надо. Маяковский с подробными комментариями.

   Он и без комментариев мне понятен. Как решительно пробивался, шагал напролом и без оглядки куда-то прочь со всех проторенных дорог его не по лекалам сконструированный мозг. Как сталкивались его полушария, бурлила магма высочайших температур, возникали острова и целые континенты вулканического происхождения. Как стучал молот сердца под нежнейшей, как крыло бабочки, оболочкой.

   Кубик рубика из его слов можно крутить бесконечно, это головоломка без окончательного и единственного решения. Но в том-то подлинный гений и состоит.

Будет луна.

Есть уже

немножко.

Вот и полная повисла в воздухе.

Это Бог, должно быть,

дивной

серебряной ложкой

роется в звёзд ухЕ.

   Где-то и кого-то родится вдруг человек, придёт. И все сначала ничего не поймут. Наверняка будут и ругаться, цедить сквозь губу презрительные слова и выражения. Будут убивать. Но ключ в замке уже повернулся, и мир больше никогда не будет звучать по-прежнему.

   Он и звучал. Хоть в комментариях и нуждался порой остро. И нам теперь отсюда, из своего почти уже 2025-го, даже фильм смотрится как полная историческая правда. Атмосфера, детали. Встречает новый 1916-й компания: Бурлюк, Брики, Каменский, Маяковский - все сразу и в одном месте. Витенька-Велимир с наволочкой за плечами забрёл на огонёк. Все думают, что там подарки, а там стихи. Но сейчас точно не до стихов, не до разрозненных бумажек, над которыми потом будут дрожать филологи. Сейчас волокут ёлку - ах, радость! Елка, ёлка!

   А поставить-то некуда. Где же найти место для ёлки в старой петербуржской квартире? В центре комнаты разве? Но там уже крепко устроился со своими Додинька Бурлюк. Не гнать же. Володя, Володя!

   И Володя -  красивый, 23-летний (мы ведь уже и забыли, что это не Володя, это актёр Андрей Чернышов) мощной рукой находчиво подвешивает ёлку вверх ногами к люстре. Аплодисменты, крики. "Настоящая футуристическая ёлка!" 

   И Додинька с круглыми часами на цепочке: "Однако, господа, новый год!" Как, уже? Ура! И несутся хороводом по комнате, в костюме пиратов, турок и просто в галстуках и жилетах - Брики, Васенька, Витенька, а также поэт Кручёных... Володя, где же Володя?

Всё дальше и дальше их голоса...

   А мне зачем комментарии? Я и так пойму. Я знаю. У меня ведь тоже когда-то давно, в другой эре, была такая ёлка-наоборот. Только не футуристическая, а чтобы маленький Игорян не опрокинул.

   Но, может, в том и состоял футуризм? Мир сделал кувырок и снова занял положение. Занял какое-то положение. Без комментариев.

   Но я всё равно купила себе в подарок такого Маяковского.

Конь в цветах

   Огни большого города в декабре усиливаются, множатся. Будто добавилось к существующим ещё несколько миллионов мини-жителей, и целые районы у них теперь, целые кварталы и жилые массивы.

   В густо-еловой арке на двери магазина мужской одежды пролегают проспекты огней, а также бульвары. Густая россыпь фонарей и окошек, за каждым из которых притаилась чья-то разноцветная жизнь. Не отстают витрины, кафе, площадка детского сада. Целый олень-город раскинулся у входа в чей-то мрачноватый особняк. Не говоря уже о главной светящейся улице, о плотно опутанных елях в сквере возле Оперного театра. Время огней и огоньков.

   А тут вдруг конь в цветах. Сильно подросшая деревянная игрушка-качалка. Так в детских новогодних подарках возвышалась когда-то над толпой карамели и "мишек" рослая конфета "Гулливер". Старшая конфета. Как будто она чаще и усерднее других летала во сне. 

   Вот и конь летал. Конь подрос, как очень многие и многие дети. Одетый не по сезону - не в пальто; но ведь цветы на нём - только белые и синие. Как морозные узоры на трамвайном стекле, как иней, как ресницы неперечливой Настеньки под ёлкой, как сани и тулуп бородатого Морозки.

   Тепло ль тебе, девица? А я жду, когда же, наконец, привезут перечливую Марфушку, с ней веселее. И конь в цветах прискакал прямиком оттуда - из царства, населённого красными леденцовыми петушками, деревянными ложками, самоходными печками и разумными избушками на курьих ножках...

   Сначала качнулся как маятник. Туда и сюда качнулся, сюда и туда. А потом - полетел вскачь!

Оранжевые шары

   По всему декабрю раскатились без конца и края оранжевые шары. Крупнее всех апельсины. Особенно крупные апельсины. С приклеенным чёрным паспортом на боку, особого, беспроигрышного сорта. С такой как бы крышечкой-верхушкой, в которой сходятся меридианы всех десяти долек. Там расположен апельсиновый Северный полюс, населённый апельсиновыми медведями. Где-то на оранжевом свете трутся они спиной, а цель та же: вертят ось, чтобы год за годом протекал равномерно, ярко и, по возможности, без косточек внутри. Не сомневаюсь, что именно таких апельсинов спрашивает у торгующей шампанским Снегурочки Павел - герой из первых кадров "Иронии судьбы".

   "Там апельсины!" - направляет Павла вязаной рукавичкой Снегурочка. Дальнейшее неизвестно. С полюсом ли купил апельсины Павел, или бледное, кислое, жилистое? Пока внутрь не заглянешь, не узнаешь, не попробуешь. И в жизни так. Он потому и чистится не слишком легко, апельсин. Может и в глаз цедрой брызнуть.

   Поэтому многие предпочитают шар второй, он проще. Он мягче, практичнее. Не самодостаточный, как апельсин; не одиночка. Живёт группами, килограммами, вазами, сетями. Уходя, оставляет после себя груды вялых, тонких шкур. Само слово "мандарин" тёмное, будто произносится внутрь, а на конце у него - решающий удар часов. Именно поэтому мандарин и назначен главным декабрьским шаром. Аромат его вспоминается первым, он тонко стоит в атмосфере дома, и рука помнит ещё какое-то время нежную прохладную тяжесть. Прикатился мандарин прямиком оттуда, где не только деревья были большими, но и дни, и часы, и минуты. А долгоиграющие конфеты были бесконечны.

   Шар третий, мелкий, был в ту пору не столь почётен и любим. Он был фоном. Радовал россыпью глаз в плоской хрустальной вазочке, и в каждом шаре отражался мерцающий свет новогодней гирлянды. Важно и значительно звучало из взрослых уст слово "икра", на своём инопланетном языке переговаривались они, раскладывая по тарелкам другое несъедобное: салат со свёклой и черносливом, холодец, заливную рыбу...

   Теперь-то третий шар влечёт побольше первого и второго. Как драгоценный клад, каждая икринка в котором составлена из чистого золота. Или теперь уже из платины? Из ещё не открытого редчайшего элемента? Из тайного слова рыбьего царя? Из пятого элемента и шестого чувства?

   Но, в конце-концов, не еду же покупаем! Эмоции. Небольшую круглую коробочку чистейших круглых оранжевых эмоций. Теперь их распределим равномерно по бутерброду. И пусть весь мир не подождёт. А шар без конца и начала всё-таки вертится.

Герой этого времени

   А сейчас я бы на месте Лермонтова вывела главным героем великого романа не Печорина, а Вайлдберриз. Конечно, сначала искания были бы у меня, терзания, сомнения. Вскочила бы среди ночи с постели и переправила имя в рукописи на Озон. Но зачеркнула бы не очень густо, а так, чтобы у исследователей потом не было споров и разночтений. Ещё подумала бы, снова вскочила с постели...нет, всё-таки Вайлдберриз. Окончательно. Где в слякотный зимний день больше отпечаталось следов на полу, тот и герой. Не скажу, что нашего времени. Наше - это что-то устойчивое, определённое, чётко обозначенное, в себе уверенное. А где сейчас такое найдёшь? Сейчас время попадается всё больше это.

   И герой этого времени попадается на каждом шагу. Удобно и плотно разбросан он по всему городу. Можно выбрать и указать ближайшего. А потом, если героя вдруг откроют в соседнем доме, даже не через дорогу, можно перенести себя туда одним нажатием пальца.

   "Ваш товар ждёт вас в пункте выдачи..." Приятно, когда ждут. Приятно идти домой в ранней темноте с огоньками, нести тяжёленькие разнокалиберные упаковки. Как будто подарили. Тут и предвкушение, как я сейчас финики да орехи разверну, выдерну нить из любимой чурчхелы. Спасибо герою времени, он исполняет желания быстро, бесперебойно, в удобное время. Но... Самые лучшие минуты, пожалуй, те, когда иду с товарами, которые меня дождались, по родному двору. Ещё несколько шагов тайны. А потом всё будет ясно.

   Потом останется поставить пустые упаковки возле входной двери, чтобы завтра сразу выбросить. А к товарам приступить немедленно, не дожидаясь никакого особого праздничного случая. Жизнь сейчас - это и есть случай. Особенно если так хороша, свежа и массивна, так разноцветно просвечивает сквозь крышку милая сердцу чурчхела...

   Утром крепким уличным холодом тянуло из-под двери Игоряна. Оставленное на проветривание окно оказалось почему-то открытым. Но семиклассники даже в холодильнике спят очень крепко, особенно под утро, минут за сорок до выхода в школу.

   А? Что? Да мне вообще нормально было. Ничего не заметил.

А я заметила. В одной из коробок возле входной двери лежала маленькая, но в очень блестящем зелёном фантике конфета. Вчера её здесь не было?

   Да была, была, просто не заметили. Герой этого времени Вайлдберриз так иногда делает - кладёт от себя маленький подарок, чтобы людям запомнилось приятное и они снова, снова и снова пришли покупать. Так рассудила рациональная, взрослая, умудрённая каким-то опытом часть меня.

   Но часть другая, оставшаяся, часть не из этого времени, а из нашего, про Деда Мороза подумала в первую очередь. Наивная, нелепая, но такова уж эта часть навсегда. Такая, что верит. Вот он прямо в валенках и прокрался, пока хорошие дети любого возраста здесь спали. Но только один-единственный раз. Чтобы нашего времени из мешка непременно хватило на всех. 

Зимние уборы

   За годы накопилось в доме много разнообразных новогодних вещей. Гнома, например, можно поставить на стол прямо в начале декабря. И, когда стемнеет (а в декабре это почти всё время суток) гнома можно включать. Внутри у него лампочка, а снаружи - колпак, нос и густейшая белая борода. Свет, проходя сквозь бороду, становится шерстяным и мохнатым. Матовым и рассеянным, как сквозь морозные узоры на окне. Кое-кто из людей ещё помнит такие окна. И как тёплую денежку прикладывали, смотрели в глазок будто в телескоп. Самый привычный мир казался в протопленном кружке незнакомой, не открытой пока планетой.

   А то ещё прижимали к узорам боком сжатую в кулак руку. Дополняли пятью точками - как будто пальцы. Получалось очень похоже на след. Как будто вверх по стеклу прошёл вертикально, как муха, кто-то очень маленький. С ногами человеческими, но явно не человек.

   Да много чего ещё. Ключом нацарапать в инее сегодняшнюю дату. Много сегодняшних дат. Число и год у них будут разные, а месяц посередине всегда один - двенадцатый. Месяц, в котором многое светится, в том числе гном.

   Гнома нам подарили. Как и зелёную полосатую шапку умильного размера. В пакете с узорными северными пряниками-козулями лежал тогда мандарин в шапке с помпоном, и шапка была ему очень к мандариновому лицу. А пряники все до единого были расписаны вручную, сделаны по старинному родовому рецепту. Настоящие. Настоящий подарок.

   Конечно, козуль с мандарином потом съели, а шапка напрашивалась украсить в декабре какую-нибудь более долговечную голову. Желательно бессмертную. У меня таких теперь две: один Пушкин-бюст из Петербурга сувенир, а второго я сделала своими руками в гончарной мастерской.

   Шапка с помпоном подчеркнула первого Пушкина, словно высветила. Как будто он только что прослушал очередную сказку Арины Родионовны и вот-вот прочтёт что-то очень знакомое с самого раннего детства наизусть. Домашний стал Пушкин в шапке.

   Второму, рукотворному, Пушкину, удачно усилил выражение лица новогодний колпак. А это нам подарили когда-то одетую бутылку шампанского - в колпаке и кокетливой пелерине в завязках с помпонами, как у Буратино курточка. И теперь второй Пушкин сочиняет об этом эпиграмму.

   А Пушкин первый слушает зимний вечер. А я смотрю на обоих в уборах и ем мандарины, у которых голова чуть без шапки не замёрзла, пока я несла их в пакете из магазина.

День как день

   Для современных нас 19 октября - день как день. Очередная суббота, хорошо. И ещё стоит вовсю сухая осень. Очень далёкая от тех людей, для кого стала эта дата навсегда особенной и неповторимой. 

   "Уже неделя, как открылся лицей, шум улёгся, а всё в головах суета. Занятия начались, но воспитанники ничего не слушают".

   Оказывается, они были самыми обыкновенными мальчиками. По возрасту как нынешние шести- или семиклассники, которые школой отнюдь не одержимы. Но это у нас школа, а там-то Лицей, с большой буквы! В такой Лицей отбирать должны самых блистательных, тщательно просеивать сквозь интеллектуальное сито наиболее выдающихся. Ведь это будет первый, исторический выпуск. Ведь им с самим Пушкиным придётся учиться!

   Но дело в том, что и Пушкин был тогда обыкновенный, ни стихами, ни бакенбардами не примечательный. Он и сам ещё не подозревал о том, что он Пушкин. В день накануне открытия он вместе со всеми азартно играл в снежки и, может быть, метко приложил Пущину, который тоже ещё не знал о том, что он Пущин.

   Воспитанники первого, исторического, золотого набора с воплями и хохотом носились по саду: генерал за адмиралом, декабрист за канцлером, поэт за поэтом...

   Обыкновенные, нормальные оболтусы. Они хотели бегать, прыгать через стулья, мериться силой и ловкостью, распевать песни, подначивать друг друга, а не сидеть на уроках. Дремлют, делают гримасы, всеобщее невнимание, лень - это всё про них, легендарных.

   А они были живые. С великим трудом пробуждались в шесть утра, не хотели вылезать из-под одеяла на молитву - особенно зимой и поздней осенью. Зевали и маялись на первом уроке от семи до девяти, зато весьма охотно поглощали потом пышную белую булку с чаем. Казалось, что так будет всегда, как расписано: прогулка, чай, рисование или чистописание, повторение уроков...

   "Дельвиг спит - в точном смысле сего слова, - записывал в дневнике свои наблюдения профессор Куницын. - Пушкин грызёт перо. Корф приличнее всех." Но в тот самый день, 19 октября, никто ещё не знал своей судьбы. Ни тихий Матюшкин, ни посмешище Кюхельбекер, ни самый из всех отпетый, которому всё трын-трава - Константин Карлович Данзас...

Иллюстрация: А.З. Иткин "Прогулка лицеистов в парке".

Как положено Солнцу

   Ещё ночью стало ясно, что этот дождь беспросветный. Он так звучал - ровно, мощно, как будто собирался идти тридцать лет и три года, и за это время ещё один какой-нибудь старик успеет дожить у самого синего моря со своею старухой до золотой рыбки.

   И шёл дождь. И вплывал город в двести двадцать пятый день рождения Пушкина. Он здесь никогда не был, и не мог быть. Как все люди своего времени, он наверняка представлял Сибирь концом света, население которого ещё не окончательно избавилось от хвостов. А письма друзей-декабристов шли очень и очень долго. Иногда целую жизнь.

   Не знал Пушкин, что когда-то ему исполнится столько лет. И будет большой город. И будет в городе большой дождь. Неужели навсегда?

   Но ведь не зря сказано, что Пушкин - Солнце! Вот он и вышел. Он вышел в самый нужный момент и простыми словами сказал людям всё самое главное: день веселья, верь, настанет; любви все возрасты покорны; хулу и похвалу приемли равнодушно, и не оспаривай глупца.

   Пушкин вышел, и воздух стал густым, как мёд - сиреневый, рябиновый, яблочный... Хоть сейчас черпай его вёдрами и неси ключнице - Анисье ли, Настасье. Чтобы не переводилось на блюдечках варенье. Потому что лет Пушкину ещё много впереди, ещё много праздновать.

   С днём рождения, Александр Сергеевич!

Магия блина

   Сколько было уже зароков... Ложиться спать раньше, минимум за час до полуночи. Ведь в семь пятнадцать утра будет тяжело, местами просто невыносимо. Но бесполезны те зароки. К тому же бывает и приятно посмотреть в окно на пустынный родной двор, освещённый тремя лампочками над тремя подъездами. Двор трижды безлюдный, с первобытной кучей снега, которую днём сбросили с крыши и, может быть, когда-нибудь увезут. Какой бы ни была малоснежной городская зима, куча во дворе всегда рекордная. Это закон жизни. Поздней и глухой ночью снежная гора во дворе усиливает молчание  мира.

   А мне нужно поставить на проветривание и лечь наконец спать...

"Хруп-хруп... хруп-хруп..." О, это звук известный. Днём подтаяло, к ночи подморозило, и характерный хруст, усиленный пустотой двора, означает одно: идёт человек. И не просто человек, а человек идёт курьер, весь в красном и с красным коробом за плечами. Прямиком идёт к нашему подъезду, а это значит, что кто-то из соседей в этот поздний час не только не спит, но ещё и ест!

   Уж не блины ли он ест первый в мире, в честь наступившей Масленицы? Неминуемо наступившей, несмотря на на гору снега, на то, что подморозило. Несмотря на полный, подлинный "хруп-хруп" в ночи. Несмотря на то, что первый месяц весны в наших краях всегда выходит комом. Ледяным, как правило, комом выходит он на человеческом пути, коварным кукишем. Но в том и состоит магия блина: первый - комом, а зато потом - как по маслу. И не было ещё такого случая, чтобы не растаяли крыши, не обезумели голуби, не подули вдоль и поперёк улиц другие ветра.

   Не было ещё такого случая, чтобы люди не съели блин в честь нового солнца. А где один, там и другой. И немедленно третий. А в горячей стопке их ровно тридцать восемь. Или пятьдесят шесть. А то и вовсе сто двенадцать. Изжаренных непременно дома, кто же заказывает блины в доставке? И в коробе принёс курьер что-то совсем другое. Но если я всё равно не сплю, нужно ведь было придумать что-то фантастическое.

Свечи по нарастающей

   На Новый год друзья подарили две долгоиграющие свечи. В их тёплой, молочно-восковой компании провела я все каникулы. Хотелось встать утром... Или не утром... Или не хотелось встать... Словом, сразу хотелось зажечь. Краткое спичечное пламя перетекало в долгое-предолгое пламя свечное, до новой ночи. Уютно было знать, что в одной комнате со мной горит свеча. И даже потушенная, она потом ещё некоторое время напоминала о себе в темноте. Так в древние, доэлектрические времена узнавали, что здесь недавно был человек. Искать человека было попроще, чем в наши дни.

   Пока горела первая свеча, казалось, что ещё много осталось, за день почти не убавилось. И дней ещё много. Но убавляется всё, даже самое вечное. Свеча закончилась, и началась вторая, и длилась. И прошла, по какому-то очень таинственному и неумолимому закону, быстрей, чем первая.

   Хотелось ещё свечей, ещё чиркать спичкой. Но это ведь такая вещь - свеча... Не первой необходимости это вещь. Надо бы, надо... Ладно, завтра пойду и куплю. Или закажу. Как-нибудь.

   И вдруг оказалось, что зима почти прошла. Что календарь на следующей неделе придётся перекидывать на март. И день рождения снова - вот он. От дочки всегда приезжал по такому случаю торт, и в этот раз тоже сообщение подтвердило: курьер уже в пути. Спешит к вам курьер Георгий (рейтинг - ровно 5 звёзд), и будет у ваших дверей ровно через три минуты.

   И действительно, ровно через три минуты пятизвёздочный Георгий вручил пакет из крафтовой бумаги, в котором лежало что-то очень сильно не похожее на торт. А лежали в пакете три кубические коробки. В каждой коробке - особо ароматическая свеча. У каждой свечи - особый древесный фитиль. Каждая свеча закрывалась специальной крышечкой, а в области талии имела пояс с личным свечным именем и фамилией. Полностью звали их так:

1. Кашемировая Слива.

2. Шифоновое Манго.

3. Бархатная Вишня.

   Кошемировую Сливу я зажгла немедленно. А торт недолго и купить, как вещь первой необходимости. Ведь родичи должны прийти в гости.

   "У нас есть такой подарок, - таинственно сказали родичи, - прямо суперэксклюзивный. Из того разряда подарков, которые сам себе не купишь, а получать приятно. Очень сильно увеличивают такие подарки количество эстетики в человеческой жизни."

   В золотом пакете лежала у родичей коробка, закутанная в тончайшую шёлковую бумагу. Покровы я очень осторожно развернула, и увидела...

   "Свеча! - торжественно сказали родичи. - Свеча из Петербурга! Императорский фарфор и ручная работа. После того, как свеча сгорит, фарфор можно использовать как угодно."

   И я решила, что использовать сей фарфор буду не в быту, а в бытии. Том самом, которое определяет сознание. В том самом, где наши истинные желания отделяет от ложных бесконечная и бесстрастная Вселенная.