Из настоящей воды

   Так сложилось. Как в мозаике из многих тысяч элементов подошла и встала на место заключительная деталь. Вот теперь картина.

   Так сложилось, что из глубин сибирской земли выходят на поверхность многие родники. Про место не спрашивают, решают сами. А люди потом без подсказок должны их найти, как тайный клад. Люди подчиняются воде, она сильнее. Идут за водой. Она поднимается из древних минеральных глубин скромным живым источником. Тихим, неброским. Чтобы человек, которого с рождения вспоили водопроводные городские трубы, пузатые кулеры, пластиковые бутылки и одноразовые стаканчики, не сошёл вдруг с ума.

   Ведь это какое потрясение - зачерпнуть прямо горстью, как член косматого, но разумного уже племени, и пить. И ничего не будет. Ведь вода - настоящая.

   Ещё одно непривычное слово. Но что-то такое припоминается...

И вот человек у источника сидит сначала тихо, вглядываясь в очень спокойную, густую, как время, тёмную глубину. А в глубине той сказка, в начале которой жили-были. Как сейчас живут-есть, как потом жить-будут. А в глубине - лицо, которое после долгих скитаний наконец встало на место.

   Человек пьёт воду. Снова и снова пьёт воду. Он хочет состоять именно из такой воды на семьдесят процентов.

   Но никогда не состоит. Только делает ещё глоток живой воды. Напоследок.

Журчит ручей, убегая прямо из родника в какую-то неведомую свою даль. Перекатывает в ледяном хрустале разноцветные камушки. Обжигает руки.

   Не для того он вышел здесь на поверхность из глубин сибирской земли, чтобы человек сходил с ума. Но люди всё равно немножко сходят. Слегка, на мало процентов. Особенно когда вспоминают про настоящее.

Настоящее время

   В деревне вещи живут так долго, как будто без конца. И часы не остановились, а только стали показывать настоящее время - вечное. Зовут часы: дедовские. Значит, незапамятные. Их и покупали в давние, не сфотографированные дни, с таким расчётом, чтобы раз и навсегда. Они не рождены кочевать со стены на стену, а твёрдо занимают самое видное место. И только потом идут, покачивая маятником, как перпетуум мобиле.

   Часы были с боем. Каждые полчаса выдавали маленькую порцию. Каждый час выкладывались по полной. Откуда-то точно знали, что три - это три, а одиннадцать - именно одиннадцать. Можно не проверять.

   Били именно "с хрипотцой", как сказано в классической литературе. Когда лежащий в бессоннице герой слушает, как часы в холле или в гостиной гулко отсчитывают безнадёжные четверти. А потом садится на подоконник смотреть большую луну над душистым таинственным садом. И что-то не менее большое открывается в его душе...

   Часы были бесстрастны и неумолимы, как ночные стражи в старых восточных сказках, призывающие в самые глухие часы протяжными голосами: "Спите, жители Багдада! Всё спокойно!" И седельник, медник или водонос, после полного рабочего дня, не бросал с проклятиями в стражей первым попавшимся под руку тяжёлым предметом, а поворачивался на другой бок и, как было предложено, снова спал, умиротворённый. Всё спокойно, не крадётся по улицам разбойник, надёжно заперты от набегов городские ворота. Завтра будет новый, очень солнечный день, будем снова починять кухонную утварь, носить воду и печь хлеб...

   Так принимали сквозь сон и бой часов - как незыблемое известие о том, что всё на месте, как надо. И по-другому никогда не будет.

   Так и дедовские часы долго ещё потом выдавали малую порцию каждые полчаса, и ни разу не перепутали полдень с полночью. И однажды не сломались, а только стали показывать настоящее время - вечное. В котором живут без конца.

Льды говорили, что...

   Хотелось видеть, как чувствует себя в первую майскую жару старое знакомое озеро. Когда оно близко, всегда тянет навестить.

   Озеро лежало на месте, но при этом было в пути. Преображалось неторопливо, в своём темпе. Не соревновалось с мать-и-мачехой на тёплом пригорке, с бабочками и поедающими первые травы крупными домашними животными.

   Темперамент имело озеро флегматический, а напоминало большую тарелку каши, которая стоит перед таким же несуетным детсадовцем. Вот обводит он по диаметру первый кашный круг... Есть! Первый круг съеден. Теперь нужно остановиться, решить кое-какие философические вопросы. Осмыслить второй круг перед его съедением. Обосновать третий. В самом центре каши расположено золотистое озерцо растопленного масла, и круги нужно рассчитать таким образом, чтобы ни одна капля, ни одна масляная молекула ни в коем случае не попала в ложку.

   Чувствовать нужно для этого кашу. Слышать масло. Нарабатывается такое мастерство бесконечно длинными дошкольными годами.

   Озеро было уже несколько раз обведено по кругу, вдоль берега стояла широкая полоса воды. Но много ещё оставалось на его тарелке тяжёлого, питательного тёмно-зелёного льда. Кто-то думал над озером, очень неторопливый. Осмысливал очередной круг. С большим трудом поддавался воспитанию.

   Празднуя вновь открытую воду, кричали на том берегу чайки, сильно крякали утки. А на человечьем, нашем берегу странным фрагментом посреди жаркого майского дня белела снежная как будто полоса. Везде растаяло, а там как будто изгиб пространства, физическое явление. А ещё точнее сказать: разложенная на краю тарелки противная пенка, которую выловил двумя брезгливыми пальцами из стакана с кипячёным молоком кашный детсадовский мыслитель.

   Всё в точности.

Вблизи пенка оказалась длинной грудой ледяных кристаллов, которые тихо друг с другом разговаривали. Ведь льды разговаривают - шепчут, скрипят, вздыхают... Рядом лежал камень, и он был вечен. А льды уходили с какой-то своей песней, утекали сквозь пальцы. Льды говорили, что...

   Но люди давно забыли тот ледяной язык. Как забыли язык чаек, уток и детей, особенно молчаливых. Блуждающих в лабиринтах манных и геркулесовых кругов.

   Льды говорили...

А назавтра исчезли без следа. И снова был жаркий, ещё один неповторимый день. И порция льда в озере значительно уменьшилась - кто-то задумчивый не забывал о его кругах.

   И когда я буду далеко отсюда, останется только солнце в центре, как будто кружок растопленного масла. Целый, до последней молекулы.

Суперлуние

   Бывало, что Луна привлечёт особое внимание. Мало того, что полная, но ещё и вся какая-то крупная. Так возникла она однажды в деревне, когда я вышла во двор подышать вечером и печным дымом. Люблю печной дым. И вот дышу.

   И даже не сразу догадалась, что это громадное такое поднялось над горизонтом. И смотрит в упор, такое оранжевое.

   Вот это Луна! Вот это Она!

Смотрите! Смотрите все!

   И все смотрят. Кто-то быстрее, кто-то дольше, кто-то совсем не может оторваться. И все Луну хвалят, все удивляются: до чего громадная выросла в этом месяце, до чего светит.

   А ведь это явление, и редкое. Луна полная, Луна яркая, Луна очень близкая к Земле - трижды Луна. По-научному - суперлуние.

   Учёные знают, почему несколько раз в году Луна делается супер. Не вдруг, а по расчислению астрономических таблиц, по космическим неукоснительным законам. Но мы-то, простые любители печного дыма, просто стоим и смотрим, чувствуя, как неспокойны наши внутренние моря и океаны. Как две капли воды похожие на моря и океаны любителей печного дыма миллион лет назад.

   Я узнала про суперлуние от своего телефона. Что очередное ожидается пятого декабря. А небо затянуто было прямо с утра особо плотными снеговыми, не то дождевыми тучами. С такими тучами не бывает ни рассвета, ни дня. И дня не было, как полагается в это время года. И где-то там, очень высоко над городом, даром пропадало отличное суперлуние.

   Но в декабре всегда что-то есть. Даже если люди решили, что в декабре давно ничего нет, и никогда не будет.

   К вечеру, совсем по гоголевски, подморозило. А значит, небо прояснело. И среди последних, быстро убегающих туч явилось во всей своей красе такое чрезмерное и яркое луние, что все добрые люди разом приникли к своим окнам, встали столбами на улицах. И если бы хоть одна печная труба оказалась поблизости, из неё непременно поднялась бы ведьма верхом на метле.

   Да может, и без трубы она поднялась? Пока все смотрели суперлуние, как сказку. Ведь не зря декабрь. А в декабре всегда что-то есть. Даже если кажется, что ничего в нём больше не осталось.

Вкус солнца и холода

   А ведь птица вспорхнула с куста явно не просто так. Когда я остановилась рассмотреть в подробностях настоящую ноябрьскую листву - серо-буро-малиновую, в крапинку. Полностью самодостаточную и безразличную к мнению окружающих.

   Именно из такой листвы птица и вспорхнула. Не простая, а свиристель. С гордо отброшенной назад причёской и сиянием зари на довольном лице.

   Довольна птица была не без причины. Среди элегантной, неброской листвы были развешаны тут и там черноплодные рябиновые гроздья. Не то чтобы уж очень густо, явно остатки птичьих пиров. И свиристель, конечно, рябину здесь ел не впервые, и опять будет есть, когда все уйдут.

   Черноплодка всегда была ягодой не моего круга и вкуса. Она созревала к осени - честно и щедро. И, как все поздние ягоды, обладала сложным характером. Но трудно удержаться и не отщипнуть от весомой, налитой кисти...

И что же дальше?

   А дальше две-три буквально ягоды свяжут рот по рукам и ногам. И когда их с усилием  всё-таки удастся протолкнуть в горло, они там сначала постоят, а потом двинутся неторопливо - будто не по пищеводу, а прямо по позвоночнику.

Спасибо, больше не хочется.

   Черноплодная рябина - ягода многоступенчатая. Ей мало просто созреть. Она должна пойти дальше - скукожиться после первых заморозков, и вот тогда заиграть всеми красками, обрести свой истинный вкус.

   Я это всё знала, теоретически. Но не случалось в жизни так подробно оказаться возле черноплодного куста в ноябре. И птицы знали. Птицы ждали. И дождались! А я чем хуже птицы? Буквально одну-другую скукоженную ягоду можно и попробовать. Кисть висела прямо под рукой и легла в руку...

Извини, свиристель, и все остальные. Но добычей придётся поделиться.

   У чёрных, подвяленных заморозками ягод был вкус солнца и холода. Зимы и лета. Это как горькое и сладкое, только одним словом, только сложнее. Ещё не изобретённым словом. В чёрных рябиновых ягодах будто сошлись все оттенки нашего климата - и снегопады в мае, и оттепели в январе; вся его чрезмерность и непредсказуемость, бешеные броски из одного времени года в другое.

   "Да когда ты уйдёшь наконец?" - наверняка думал свиристель, притаившись неподалёку в какой-нибудь другой листве. Но ушла я не так скоро. На душе моей было светло, а рот был чёрен.

   На следующий день рябины стало поменьше. Но всё равно достаточно. И все три дня, что провела я в доме у куста, мы соревновались со свиристелем: кто больше? Старались не жадничать, конечно. Чтобы строго по закону природы: бери не больше необходимого.

   Но трудно было это мне. Очень трудно. Учиться многому нужно у свиристеля. Учиться и учиться.

Там, где пролилось молоко

   Время тогда было мифологическим, и оно стояло. И лето стояло. Раз и навсегда был поставлен на своём месте дом бабушки с дедом. Вечные поселены соседи: справа - Кольша и Аньша Ишины (я тогда ещё не знала, что это на самом деле такая стихотворная строка, устное народное творчество); слева обитали всей семьёй Малышкины (а это слово, которое из песни не выкинешь, то есть гармония). Спереди была чётко прочерчена железная дорога (на одном из путей замер бесконечный товарный поезд), а за спиной - просёлочная дорога вдоль пшеничного поля. Всё. Картина завершена. И всегда так будет. Тихий бесконечный закат где-то за тополями.

   И все будут, до единого. Только они теперь заняты совсем другими своим делами. Поэтому и не выйдут навстречу, когда я открываю калитку с тем самым крючком. Пусть заняты...

   У летней кухни такая же рыжая дверь. Здесь ели простую, вековечную, добротную еду. Толстый белый хлеб я погружала в малиновое или черносмородинное варенье. Пить - молоко из кружки. Оно вечернее, из погреба, и сверху плавают хлопья сливок. Невыносимая натуральность, на самом свежем в мире воздухе. Состав на третьем пути ожил, стекло в окне немного задребезжало. Будильник на подоконнике показал всё, что мог. Но я ещё не умею определять время по часам, поэтому его нет. Есть мелкие сливки в крупной кружке.

   Однажды баба Тася из летней кухни отлучилась, и я, как тот Денис Кораблёв манную кашу, выплеснула молоко со сливками за окно, на землю. Тайное потом не стало явным, и теперь в том месте, где пролилось молоко, выросла новая трава. Только не забвения. Ведь я помню. Как варенье капнуло на жёлтое платье, как заглянула курица через порог и уже занесла ногу...

   "Кыш!"

А нам курей гонять запрещалось. Хоть и хотелось очень потрогать их гребешок, особенно петушиный, лихо заваленный набок, как чуб. Куры разгуливали по двору во всех направлениях, перебирая солнечными ногами, плотно прижав крылья к бокам. Иногда всё-таки удавалось их немного погонять, и бежали они очень смешно. Потом я прочитала в художественном рассказе, что курицы от испуга могут и в обморок упасть. Но наши никогда не падали. Яйца они несли только отборной категории, белые и коричневые. Я сама их находила в потайных соломенных местах, и они были тёплыми.

   Вечером возвращалась из стада корова со своим сыном. Они долго втягивали в себя воду из длинного, раз и навсегда поставленного корыта, поросшего внутри мелкой бархатной зеленью. А я стою и смотрю, смотрю. И рядом со мной - тоже я, с каплями варенья на платье.

   Вечная, как всё. Как дом. С не принятыми в Сибири огромными окнами, с потолками в четыре метра. С лёгким, невесомым воздухом, в котором так хорошо спится. С древним комодом, тугими "семейными" подушками (чистое перо), с вешалкой оленьими-рогами, привезёнными из древнего Барнаула.

   И три картины висели там - не подлинные, конечно, но в рамах. Загадка всей моей жизни. "Богатыри" и "Девочка с персиками" - это в той комнате, где телевизор и этажерка с книгами. А в спальне - "Сватовство майора".

   ...Баба Тася бегом (она не умела ходить, только бегала) несёт в летнюю кухню ведро парного молока, которое завтра станет вчерашним. Спать она не ложилась никогда в жизни.

Сочетание тепла и льда

   Сочетание тепла и льда - одно из самых любимых. День пусть будет переменно солнечным, рыжим от прошлогодней травы на косогорах, в недрах которых уже притаилась и готова к решающему и очень массовому броску новая, густейшая зелень. Травы всех семейств и родов, испокон веков живущих на этой земле.

   Совсем скоро как выскочат они, как выпрыгнут, как заполонят. Расталкивая тонких, ринутся к свету медуница и мать-и-мачеха, на глазах преображая мир. Населяя его ароматами и маленькими упорными крылатыми существами, преимущественно хоботковыми. Совсем скоро будет именно так.

   Но не сегодня. Сегодня ещё как следует посмотрим из тепла на лёд. Очень трудно будет оторвать глаза от таких природных оттенков. Да и не надо отрывать. Глаза сами такими станут, глаза всё в себе перемешают. Небо будет парить, переливаться из синего в белые перья облаков. И отразятся на земле облака последними штрихами снега, и отразится небо озером. Преломится в нём акварельно и аквамариново. Не подумали бы рыбы там, внизу, что это море над их головами наступило. Не ударила бы в голову колоссальная идея. Не решили бы рыбы выйти на сушу и создать, основать новый мир.

   

   Но ведь мир и без помощи рыб уже новый! Хочется смотреть на него не с точки зрения хомо сапиенса, а с точки зрения хомо безо всякого названия. Вечного, незыблемого, истинного и неписаного хомо.

   Такого хомо, который понимает и тепло, и лёд. И слышит, как тепло учит лёд треску как языку. Раскалывая его на кадры и фрагменты, из которых неминуемо должно сложиться слово "вечность".

Взгляд на марала

   Совсем скоро деревня Шестаково и её окрестности преобразятся. Приедут студенты и научные сотрудники - раскапывать в пластах древних пород сенсационные фрагменты динозавров. Будут худые и коричневые от сибирского солнца, как будто оно египетское. Будут запылённые и усидчивые. Будут бородатые и весёлые.

   Будут лекции, будут экскурсии и мастер-классы. И большой июньский фестиваль, на который съедутся десятки тысяч. Будет большая жизнь. Всё будет.

   Но маралы в это время предпочтут скрываться в лесах. Там воля и травы. Сколько раз летом, когда был случай попасть в Шестаково, всматривалась я в огороженное пространство маральей фермы, но ни разу не показался на глаза ни один представитель.

   Другое дело - весна. Весной долго лежит в лесу снег, и маралы держатся поближе к большим колобашкам сена, специально разложенным на открытых пространствах.

   Никуда маралы не денутся от сена весной. И я даже вооружилась очень сильным полевым биноклем - наблюдать. Но верилось не совсем. Было опасение, что именно сегодня маралы не покажутся, так почему-то всегда бывает. Чудо предпочитает случаться в неожиданный момент, внезапно. А если к нему специально готовиться и вешать на шею бинокль, чудо уходит в леса, в недосягаемые исторические толщи...

   Как всегда, за поворотом на Шестаково, открылось другое пространство. Огромное, ветреное. Здесь хорошо работает машина времени - можно сразу переместиться туда, где время ещё не придумали, где просто жили, грелись у огня. И в такие стылые, пронизывающие до костей дни нога человека предпочитает вообще никуда не ступать. 

   Вот поэтому никого и не было. Нигде. А на пригорке, за рекой многочисленно и непринуждённо расположились маралы. Они и правда никуда не делись от сена, они решили: ладно, пусть чудо будет запланированным. От них, прекрасных, не убудет.

   Маралы были неисчислимы, они не помещались в окуляры бинокля. Иные лежали в коричневой траве, близкой по цвету к маральей шубе; кто-то немножко бродил. А могучий и очень рогатый самец, похожий на предводителя, прямо и твёрдо смотрел в мою сторону. И хоть нас разделяло не меньше ста метров, предводитель на всякий случай наблюдал. Ему было всё понятно и без бинокля.

   Маралы лениво и расслабленно переговаривались. Ветер доносил обрывки их таинственных речей. Мы здесь обсуждали маралов, а они нас - там. Чуть в стороне и поближе к сену, как неподвижное косматое облако, лежало безразмерное овечье стадо, и тоже обсуждало. Веяло из-за реки спокойствием, полной гармонией и правдой - как всё было и как всё должно быть на самом деле. Приятно было очень смотреть на маралов.

   Люди говорят, что в полях здесь, прямо вдоль дороги, ходят вольные, но пугливые косули. Как раз в тот день они испугались и показали только след на снегу - слаженно и аккуратно протоптанную тропинку. Много косуль. Как много маралов. И овец. В пространстве за поворотом, где не преобладают люди.

   А бинокль потом ещё вечером пригодился - смотреть звёзды.

Блинные Кучи

   Глубинная российская топонимика - это отдельная Вселенная, рождённая Большим Взрывом Мозга.

   Скажем, промелькнёт вдруг название: деревня Блинные Кучи. Серьёзно? Да это опечатка, маслиничный фейк! В крайнем случае, народная сказка, в которой все люди и звери одинаковые, рыба голосом говорит, а хлеб песни поёт. Там всё происходит одновременно, потому что время ещё не изобрели. А значит, и раздумывать некогда, просто верь - и всё.

   Но наш мир - такой причудливый пирог... Куски сказки попадаются в нём, как не тщательно размешанная соль. И деревня Блинные Кучи - пожалуйста! - действительно расположена в Смоленской области, в Ершичском районе, на берегу реки Ипуть!

   Население Блинных Куч составляет 126 человек.

У них, конечно, есть электричество.

И сотовые телефоны.

И пылесосы.

И средство для мытья посуды...

   Но тут один нюанс. Один раз в году, на исходе зимы, река Ипуть из типичной, непригодной для питья становится вдруг тучной и молочной. С вёдрами, коромыслами, с металлическими флягами на колёсиках поспешают к ней 126 восторженных жителей. А на крышах бань и сараев лёг уже толстым слоем чистейший сахар, на избах - тщательно просеянная мука. Из колодца с журавлём тянут на белый свет текучее, тягучее, тяжёлое, плавное масло. Солнечный желток делят поровну, а назавтра он только увеличится, прибудет. Так устроен мир в эти дни.

   Уже приготовлены непроницаемые чугунные, строго дедовские, сковородки. Уже рвутся на волю вековые, проверенные рецепты. И 126 рук (правые - по часовой, левые - против) заведут, как песню, как хоровод, самое уважаемое на этой земле тесто...

   Ровно 126 первых комов. Ну, а потом - как по маслу. И вот уже блины сами себя пошли печь, подавать к столу дружными дымящимися стопками. И вот уже тесно блинам в избе, выходят они во двор, а после и со двора.

   Долго гуляют по улице. Дружат рецептами. По часовые и против часовые с людьми заодно. И уже не отличишь того от этого, и от третьего. Как блины, румянятся люди. Как люди, празднуют блины.

Куча мала.

Блинная Куча.

Потом переделали в Кучи, чтобы всем досталось. Чтобы не обидно.

   Один сто двадцать седьмой человек, который проходил мимо, сам всё это видел. И рассказал.

Заветное в ноябре

   Никогда не упускаю случая, если оказываюсь поблизости, посетить деревню Шестаково. Место давно открытое, заветное. Ничем не тронутый покой, намёк на вечность и нерушимость мира. Другое, параллельное пространство - сразу, как съедешь с главной трассы. И даже как будто параллельный климат: только что были поля под снегом, а здесь - сухой золотисто-зелёный простор до самого горизонта.

   Я очень понимаю динозавров, которые когда-то облюбовали именно эти места. И теперь близ деревни Шестаково на широко известных во всём мире раскопках находят уникальные фрагменты, а то и скелеты целиком. Притягивает чем-то эта неисчерпаемая земля.

   Я видела Шестаково летом, а вот в ноябре - ни разу. Кое-что здесь изменилось. Например, на склоне горы теперь выложен камушками огромный силуэт бронтозавра. Другого бронтозавра, тоже ранее не виданного, встретили в чистом поле. На него и подняться можно было по лесенке с перилами, а наверху как будто капитанский мостик. Очень хорошо видны с него другие разбросанные по полю динозавры: тираннозавр из веток, металлический игуанодон, меховой зелёный птеродактиль-мама, раскинувшая крылья над птенцом. И крылья от ветра трогательно так трепещут. А ветер был в тот день резкий, ледяной. Пронизывающий сразу все времена и пространства.

   Не было здесь раньше и стойбища. Крепкие чумы из берёзовых жердей и веток привлекали таинственными входами. Я заглянула в каждый. Где-то нашла подвешенные веники, свитки явно священной бересты; где-то  - груду ярко расписанных плоских камушков. Были возле чумов и шаманские принадлежности: старейший животный череп, задубленная ветром и дождями серо-бурая чья-то шкура.

   Здесь явно что-то происходило летом. Здесь кипела жизнь многих людей. Фестиваль, игры, познавательные лекции и разговоры. Можно прямо в чуме, если дождь. А ещё лучше - в самом центре стойбища, у костра. Такое точно не забывается. Я бы не забыла.

   На бронтозавра по лестнице с перилами не удержалась, поднялась. Смотрела в безлюдные окрестности, смотрела в осень. Теперь здесь долго будет стоять тишина, и на улицах деревни Шестаково из всех её двухсот пятидесяти четырёх жителей в лучшем случае встретится кто-то один. На этот раз встретился бородатый старик с обширным овечьим стадом.

   Они-то и раньше были здесь.

Они всегда здесь были.

Там, где ступала нога

   Не главная, в это время года особенно мало приметная дорога будет идти вдоль обрыва, под которым вьётся река. Куда-то же обе они ведут. К воде всегда очень хочется спуститься, но глубокие две колеи уж очень от осадков раскисшие; на каждый ботинок сразу виснет по целому земному шару.

   Только и остаётся смотреть сверху, сквозь рыжие заросли, сквозь белые берёзы. Летом бы плакали здесь от зверских крылатых и скакатых насекомых, а сейчас свобода. Сгинула  популяция кровопийц. Ноябрь - это свобода. Воздух, небо, а внизу - вода. Ничего лишнего.

   Не сразу мы заметили ступени. С обрыва вели они глубоко вниз, и были вырублены в толще очень умелой, настойчивой и неутомимой рукой. Так, должно быть, работали на Земле древние люди - надёжно, крепко. Для себя и всех, кому вдруг потребуется спасение. А потребуется оно рано или поздно всем. Поэтому древние так до нас и дошли - не словами, а делами.

   Итак, ступени вели. Они были очень густо засыпаны последней листвой. В них просматривались слои глины всех существующих оттенков, включая волшебную голубую. Рука потянулась зачем-нибудь её набрать. Пригодится. Вдруг маску буду делать? Руки почти у всех тянутся. А ступеньки от этого рушатся. Ладно, без маски тоже хорошо.

   Лестница длилась и длилась, и привела прямо к следам стоянки людей на берегу быстрой ледяной речки. Людей, безусловно, древних, только из 21 века. Они здесь жили долго и таинственно. Об этом говорило и основательное кострище, и вешала для просушки одежды, и врытые в землю чурбаки-стулья возле длинного стола. Тут ели немаленькой компанией.

Нашёлся в лесной чаще небольшой, но поставленный очень прочно шалаш-землянка. Когда-то здесь был явный склад продовольствия, а теперь только свисали с потолка вниз головой пучки трав, наводили на мысли о Бабе Яге.

   Непонятно всё было в глухом этом месте. И что за люди ступали здесь своей ногой - неизвестно. Уж точно не туристы, потому что суровая заброшенность не была осквернена ни единой пластиковой бутылкой и упаковкой из-под чипсов. 

   Бывалые были здесь. Рано утром выскакивали они на мелкогалечный пляж, бросались в быстрые, мелкие воды. Ухали от холода и восторга. Варили на костре кашу с тушёнкой, заваривали в ведре чай. Дровишек заготовленных оставили на берегу - вдруг кто-то вернётся? Две недели назад были они здесь, два месяца или двадцать два столетия?

   Но никаких следов не отпечаталось на глиняных умелых ступенях, густо засыпанных самой последней листвой.

Поперёк камней

   Всегда ходили в этом лесу исключительно вдоль камней. Вдоль замшелых, непоколебимых, причудливых камней. Глыбы такие просто обязаны были использовать люди палео- и неолита с какой-нибудь своей, очень таинственной целью. Ходили мы вдоль камней, по-над берегом стремительной ледяной Кии, ничего не знали. Пока однажды не решили пойти поперёк.

   А там открылся поросший лесом склон горы - сначала пологий, потом не очень. И вот уже за деревьями возвысилась круча, от которой наши непоколебимые явно когда-то откололись. Потом их волокло и влекло под воздействием природных явлений вниз по склону, пока, наконец, не закрепились они окончательно - каждый на своём вечном месте. Замерли и так замшели. Было это невозможно представить сколько лет назад. Но солнце и тогда садилось на западе, после ночи наступал день, а вода текла. И земле точно так же, как и теперь, было всё равно - лапы ли по ней ходят, копыта или ноги в тёплых ботинках. Или веками не ходит никто.

 

   Мы не нужны ни камням, ни горе. Но нам-то нужно позарез и то, и другое! Странное свойство имеет склон: стоит лишь ступить на него, и ноги сами несут вверх, и повернуть невозможно. Хочется восходить, хочется превозмогать - такова власть горы. Зомби становится человек, так нужно ему забраться на самую вершину, на самый ветер.

   Человек продерётся сначала через все кусты и ветки на пути его лица - одним махом. На каменистой осыпи приостановится немного, проглотит сердце, которое давно уже бьётся в горле, да и рванёт дальше. А там уже пойдут склоны крутые - такие, где надо надёжно ставить ногу, цепляться за стволы и корневища. Сдать серебряную и золотую норму ГТО по подтягиванию, даже если в обычной жизни на физкультуре по этой теме были сплошные двойки. Открыть в себе акробатическую ловкость и гуттаперчивость, не забывая при этом ни на минуту правило, мудрость которого превосходит все вместе взятые на планете горы: уж если куда-то лезешь наверх, думай о том, как будешь потом возвращаться.

   И вот я думаю. Даже когда выбираюсь на маленькую, очень уютную площадку, сплошь поросшую мхами да лишайниками. Очень мягко ступать по ним, так бы и лечь лицом в небо. Но здесь ещё не самая окончательная вершина. Вершина - на круглой каменной голове, прямо из темени которой мощно растёт одинокая сосна. Вот там и откроется главный вид, ради которого поперёк камней и шли.

   Весь мир на ладони... Ладно, пусть не весь. Пусть часть. Дикая, молчаливая, беспредельная, сумрачная тайга. Узкий, как подарочная лента, кусок реки. Вечность, отрешённость, абсолютно от всякого человека независимость... Но мы-то, мы зависимы!

   Ты счастлив и нем... Пожалуй, что так. И стоишь, стоишь, как человек палеолита, на пороге членораздельной речи. Только палеолитный не выделял себя из окружающего мира, а нам... Нам ведь придётся спускаться. Поперёк камней выйти на известную тропу. А сердце пусть ещё немного постоит на самой вершине. И потом догонит.

Таинственная сень

   Говорят, что на том берегу встречен был однажды очевидцами медведь. Тот берег чужой, не наш. Там не люди живут, а Баба Яга да грибы. Поздней осенью нечего делать людям по ту сторону озера.

   Поздней осенью только на своём берегу хорошо. Шишки да сосны. Тростники, тишина. В июле здесь не протолкнуться среди людей, машин и громкой нехорошей музыки. Осенью проявляется сила места - уют леса, большое спокойствие волнистой прозрачной воды. Облегчённый вздох земли, которая терпеливо пережидала и дождалась. Теперь долго не придут сюда мучители с пластиковыми бутылками. Теперь придут большие снега. Совсем немного осталось времени, чтобы побродить по рыжей хвойной подстилке, посидеть на знакомой, совсем замшелой, поваленной берёзе или на пне - с видом на озеро, на сухой камыш, на другой берег.

   Но если повернуть голову влево, откроется дорога, на которой две абсолютно национальные колеи, доверху наполненные бурой палой листвой, как две национальные строчки, ведут в самую глубь леса и - параллельно - в самую глубь души.

   "Лесов таинственная сень с печальным шумом обнажалась..." Весь космос в нескольких словах. Хочется встать и пойти вслед за колеями, в сумрак прямых, поставленных строго, как свечи или колонны, сосен, сквозь которые проступает густо-молочное, туманное. Так поздней осенью  идут впереди большого снега по земле берёзы.

   Вдруг послышится в глубине леса дятел. Я о нём мечтала. И теперь могу стоять сколько угодно, слушая частый, сухой, очень серьёзный и деловитый стук. Дятел тоже облегчённо вздохнул полной птичьей грудью, когда многие люди покинули этот берег. А немножко людей ему не в тягость. Если, конечно, не шуметь. Но кому придёт в голову шуметь среди сосен, которые как свечи и колонны? В таинственной и печальной сени хочется слушать дятла, а потом снова идти.

   Вот и дикий малинник, где летом собирали ягоды. Беспечно и уверенно: раз нашёл малину - забирай её себе. Сейчас как-то здесь, несмотря на две колеи, тревожно и страшновато. Просыпается в теле какая-то доисторическая, неандертальская чуткость. И не кажется такой уж глупой внезапная мысль, что с того, не нашего берега, свободно мог пробраться сюда вдоль камыша и тростника осмелевший медведь. Что теперь он притаился и следит. Глаза у медведей, говорят, изумрудного, потрясающего цвета. А про медведей никогда не говорят зря.

   Вот это обострившееся, пещерное чутьё и подсказало, что пора поворачивать назад. И как можно скорее. Так, на всякий случай. Всё-таки здесь в это время глушь.

   Скорее к соснам, где стучит без устали родной дятел! И - дальше - по шишкам и хвое. К наблюдательному пню у воды. А когда мы отсюда уйдём, даже немножко людей  не останется на нашем берегу.

Пустое

   Этим летом плавала я в семи озёрах. И первое озеро называлось Пустое.

Мы знакомы с Пустым очень давно, как одну из жизней вместе прожили. В очень ветреный тот, далёкий августовский день приехали мы на пустой берег Пустого, и дочке исполнился ровно год. Ровно за две недели до этого события она научилась ходить, и рвалась теперь в каком-то первобытном восторге из рук деда - прямо в волны, опять и опять. Прямо в стихию до неба.

   Знать бы, как переживает годовалый ребёнок этот первый свой, открытый мир. Весь этот космос, состоящий из ветра, волн и надёжных взрослых рук. Никогда не узнаем. Никогда не вспомним.

   А в тот день я точно думала о другом. Я думала: подольше как-нибудь с дедом походи в прибрежной волне, дитя моё; не очень скоро обо мне вспомни, пожалуйста. А я пока в сторонке тут искупаюсь. Случаем надо пользоваться.

   Мне казалось, что так будет всегда. Что дочке будет год и через десять лет, и через сто. А вышло всё по-другому. Но такого ветреного дня на Пустом у меня не было больше никогда.

   Однажды я его переплыла, и довольно непринуждённо. Не в самой широкой части, но чувство другого берега испытала. Не такого удобного и солнечного, как тот, наш - камышового, осочистого, дикого, как необитаемый остров. С другой стороны всё выглядит по-другому.

   Обратно вернулись по суше, как благоразумные. И ту часть береговой линии я как будто нанесла на карту своей души.

   Я знаю Пустое наизусть. Все его сосны и шишки, и стук дятла в осенней тишине, и белое зимнее безмолвие. Знаю, как пройти в огромный дикий малинник, в котором к августу будут проложены вдоль и поперёк такие широкие и уверенные тропы, будто здесь были медведи. Но кто знает, может, и были. В посёлке говорят, что медведи в последнее время сильно распоясались, и в окрестностях были замечены неоднократно. А Пустое - это ведь и есть окрестности.

   Только не субботним летним и тёплым вечером. Особенно не субботним. В субботу вечером здесь будут палатки, и возле каждой обязательно - громкая, однообразная, бьющая дубиной по голове музыка. Сколько палаток, столько и музык. Я насчитала пять разных, но почти одинаковых, стоящих почти вплотную друг к другу. Может, это было какое-то тайное состязание: кто лучше и убедительнее съездит на природу? Уступать не хотел никто. Впрочем, один человек там даже поймал у самого берега довольно крупную рыбу, и радовался как ребёнок. И всех приглашал радоваться.

   И я решила, что тоже так буду. И буду плавать. Что всё - пустое. Всё - Пустое. Вот вода, вот закат. Вот другой берег, который я когда-то открыла. И кажется, что всегда так будет - и через десять, и тем более через сто лет.

Жемчужина в угле

   Говорим "Кузбасс", подразумеваем "уголь".  Пласты и пласты спрессованного времени. А возле посёлка Тисуль пласт залегал совсем особый. Легендарный залегал недалеко отсюда пласт. О чём свидетельствовал сначала просто камень, а потом для верности добавили к нему ещё большой разноцветный плакат на высоких ножках. Камень сер, неприметен, с дороги его не всякий заметит, а крупными буквами "Место рождения легенды" бросается в глаза издалека. Притормози, путник. Разве не интересно, что за легенда здесь родилась?

   Путаясь ногами в пестроте полевых цветов, пробралась я к месту, где камень гласил. Где плакат дополнял: "Тисульская жемчужина. В 1969 году недалеко отсюда, при разработке угольного пласта, было обнаружено захоронение. В двухметровом мраморном саркофаге лежала прекрасная молодая женщина. Исходя из возраста угольного пласта, в котором был найден саркофаг, женщину похоронили несколько сот миллионов лет назад. Согласно легенде здесь и есть колыбель человечества."

   И потянуло в полях Гоголем, повеяло Ильфом, прошумело в травах Петровым... Знаете ли вы на Земле место, где качается сотни миллионов лет колыбель человечества? Поезжайте в Тисуль и спросите. Нет, вы поезжайте, и вы спросите. 

   В то время, когда планета дышала ядовитыми газами, истекала магмой, в муках рождала горы, но не могла решить, быть ей пригодной для жизни или всё-таки воздержаться, совсем недалеко от этого места...

   Известно, что жемчужина образуется из песчинки, случайно попавшей в раковину. Может, и с тисульской вышло так же? Но нигде - ни на камне, ни на плакате с обратной стороны - не было сказано об этом ни слова. Даже самыми мелкими буквами. Не придумал ещё весёлый человек, непринуждённо жонглирующий эрами, как тарелками, что стало потом с прекрасной молодой женщиной и мраморным её саркофагом.

   Но недалеко от этого места и сейчас можно найти кое-что. Родник Любви - так называют его местные жители. Проезжий люд набирает здесь ледяную воду во все свои бутылки, привязывает на дерево цветные ленточки - дар духам здешних загадочных мест. Иные впечатлительные гражданки привязывают вместо ленточек даже некоторые предметы своей одежды. Чтобы духи наверняка заметили и выделили им лично порцию любви чуть больше обычной, чуть крепче обыкновенной. Такой, чтобы наверняка хватило на несколько сот миллионов лет.

Кот поднебесный

   Собака, хоть и Умка, хоть с годами и очень Умка, но кот Платон иногда доводит её до безумия. Специально. Ходит под самым носом по забору взад и вперёд, взад и вперёд. Взад и вперёд с отрешённым видом. Специально. И Умка тогда уже не помнит, что принадлежат они с Платоном к одному дому и к одному хозяйству. Умка в эти минуты относится исключительно к семейству псовых. Очень и очень псовых. Но не только инстинкт владеет ей, а какая-то вековая, глубинная, подсознательная неприязнь. Платон её бесит, бесит!

   И однажды настанет день и час, и на улице праздник. Калитку, за которой обитает Умка, как следует не прикроют, и Умка вырвется, вырвется в огород. Целенаправленно туда, где под кустом смородины дремлет, как барин, послеобеденный Платон. За несколько секунд до броска он почует недоброе, помчится, обхватит лапами телеграфный столб и полезет, цепляясь когтями, на самый верх. Сядет и замрёт с выпученными от страха глазами.

   Выражение лица Умки в этот момент будет не человеческое, а сверхчеловеческое: мы, люди, на такие искренние и сильные эмоции давно уже не способны. Говорят, что звери не умеют улыбаться. Умеют, умеют. Иногда очень злорадно.

   Итак, Платон замрёт безмолвно на столбе. Даже когда Умку обнаружат и уведут на место, он останется на всякий случай недвижим и безмолвен. Как будто не инстинкт, а имя полностью овладело Платоном, и принадлежит он не столько к кошачьему, сколько к философическому семейству. И нам не дано узнать, какой мир открывается перед ним со столба. И что он в этом мире видит.

   Когда Платон забрался на столб впервые, его хозяева очень испугались, и даже хотели вызвать спасателей: помогите, член семьи загнал другого члена семьи в очень высокое и ненадёжное место. Но, пока решали, член семьи кот спустился на землю ловко и непринуждённо.

   Спустился он и во второй раз. И в третий. Спустился, когда посчитал нужным, не поддаваясь ни на какие призывы и уговоры. Не обращая внимания на встревоженный хоровод вокруг столба, он смотрел и смотрел в даль. И высоковольтные провода передавали кота поднебесного на все четыре стороны.

Зачитаться, зачитавшись

Вот я, кажется, и зачиталась...

   Этим словом пугали меня в детстве некоторые деревенские жители самого старшего поколения, когда снова видели меня с книжкой в руках. Смотри, зачитаешься! Приводили историю Маши Созоновой, которая тоже вот читала без перерыва, а потом головой возьми да и повредись.

   А я не понимала, как можно не читать. Ведь это как не дышать. Мне казалось, что умение читать даётся людям с рождения. А те двоечники, которые в нашем классе мямлят у доски в час по букве, ещё по-настоящему не родились.

   Так будем снова и снова ворошить старую бабушкину этажерку! 

Баба Тася Машей Созоновой не стращала - некогда, солнце-то вон уже где! Насыпала до краёв огромную миску крупных полосатых семечек, в другую миску накладывала скороспелых яблок. Расстилала во дворе под черёмухой старый ватник-фуфайку и бежала по делам. Я никогда не видела, чтобы баба Тася просто ходила, она всегда бегала. А присланные из города на постой внуки валялись на свежайшем воздухе и читали. Лето продвигалось вперёд, созревала черёмуха. Очень чёрные и очень нежные ягоды можно было рвать без конца. Я запомнила их навсегда. И долго, очень долго волновал потом их яркий вкус.

   И я зачитывалась. Только не как Маша Созонова, а совсем в другом смысле. И этот смысл стал более явным, когда однажды забредший в наш двор сосед удивлённо, как неведомый предмет, разглядывая книгу, которую я перечитывала раз по сто каждое лето, выговорил по слогам её название: "Никита Коралов!"

   "Нитка кораллов" - хотела я поправить. И не поправила. Удивительно было, и даже неловко: как такой взрослый, и даже совсем уже старый (лет никак не меньше пятидесяти!), а читать не умеет. Ещё по-настоящему не родился.

   Но в истории про Машу Созонову определённо что-то есть. И теперь я это знаю. Стоит порой зачитаться, как незаметно и зачитаешься. Так случилось у меня с книгой "Пушкин в жизни" (систематический свод подлинных свидетельств современников) В. Вересаева. Уже невозможно, а всё читаешь. Глазам уже невмочь, а всё равно - ещё главу. У Пушкина как-то так получается, что он всегда живой. Иногда даже чересчур. И кишинёвские старожилы это подтверждают.

   "В своих любовных похождениях Пушкин не стеснялся и одновременно ухаживал за несколькими барышнями и дамами. Однажды он назначает в одном загородном саду свидание молодой даме из тамошней аристократической семьи. Они сошлись на месте свидания. Вдруг соседние кусты раздвигаются, и оттуда выскакивает смуглая цыганка с растрепанными волосами, набрасывается на даму, сваливает ее наземь и давай колотить. Пушкин бросился разнимать их, но усилия оказались тщетными. Он выхватывает из виноградника жердь и начинает колотить цыганку. Она оставила свою жертву и бросилась было на Пушкина, но, опомнившись, отшатнулась и важною поступью ушла прочь. Благодаря посторонним людям, подоспевшим к этой истории, весть о ней быстро разнеслась по городу. Пушкин целые две недели после этого не показывался в городе и заперся дома. Дама сильно заболела, и её увезли за границу."

   Неужели это Наше Всё так себя показало? Скажем прямо: могло. Даже если и привирают старожилы. Могло Наше Всё показать себя с самых разнообразных и неожиданных сторон. Но у Пушкина как-то так получается, что он всё равно...

   И дальше, мои глаза! Пожалуйста, дальше! Невыносимо читать про дуэль, пульсом чувствуя неминуемое приближение двух ужасных последних суток. И не читать нельзя. И не думать нельзя, как всё это нелепо, в сущности. И зачем, главное? Зачем?

   Но так было. Как надо, так и было. Что уж теперь?..

Так я и зачиталась до.

   А ночью приснился сон. Будто сидим с Пушкиным на берегу реки. В воде лежит очень большая и очень страшная мужская каменная статуя. Пушкин и говорит: "Хочу сочинить произведение "Каменный гость", а для этого статую надобно оживить. Таким образом: подплыть к ней и обнять. Только вот плавать, как на грех, я не умею." 

   Статуя настолько страшная, насколько бывает только во сне. И плыть-то надо мне, больше некому. Я это понимаю отчётливо, и в том состоит поворотный момент моей подсознательной жизни. Я плыву и я обнимаю. И знаю, что Пушкин спасён!"

   Не ради ли этого я столько летних дней пролежала на ватнике под черёмухой?

Раз в триста миллионов лет

   В деревне Шестаково Кемеровской области происходят раскопки единственных в мире ящеров пситаккозавров. Тех, которые жили ещё до истории. Доисторических. Но и сама по себе деревня так удачно расположена в стороне от главной дороги, такой образовался там особенный воздух, так удачно остановилось время, что невозможно при всяком удобном случае не свернуть в Шестаково.

   Игорян узнал в Интернете: постоянное население деревни составляют 254 человека, из них один неграмотный. То есть вот так буквально? Человек не читает книг, а в документах напротив своей фамилии ставит крестик? Заповедное место, я же говорю. И воздух там другой.

   За год, который мы здесь не были, деревня Шестаково снова изменилась в лучшую сторону. Возле музея естественной истории появилось деревянное жилище времён Тагарской археологической культуры, которая господствовала в этих местах в 3-7 веках до нашей эры. В древесно-берестяном сумраке были широко представлены шкуры и некоторые предметы довольно высоко развитого быта.

   Раскопки же за год развились до такой степени, что вход на их территорию стал возможен только платный, с экскурсией. Но так даже лучше. В крытом шатре расположилась большая группа людей: одни  расслабленно сидели в креслах-мешках, другие - в подвешенных раковинах-качалках. И все до единого слушали.

 - Там профессор из Томского университета читает лекцию о сибирских динозаврах, - пояснила девушка-экскурсовод.

   А в прошлом году, помнится, и шатра-то никакого здесь не было. И не то чтобы я сильно увлекаюсь динозаврами, но всегда привлекают люди, занятые настоящим делом. Увлечённые. Люди, которым интересно развитие. Им не скучно извлекать из глиняной толщи мельчайшие древние фрагменты, изучать, мечтать встретить что-то большое, желательно череп. Именно так здесь было найдено динозаврово яйцо, самое сохранившееся в мире.

   Мы посмотрели на яйцо с большим почтением. Молодой бородатый археолог, чёрный от загара, шёл куда-то по своим историческим делам, нёс сундук. Но остановился, увидев нас, откинул крышку и показал сокровище. Лежала в сундуке аккуратно зафиксированная монтажной пеной (придумали использовать пену вместо гипса!) довольно крупная Кость. С Когтями. Не простая, а с присвоенным музейным номером.

   Бородатый археолог в общих чертах рассказал про Кость. А мог бы - это чувствовалось - говорить бесконечно. Здесь витал дух Весёлого Ума и Науки. И Поиска. И Любви к своему Делу.

 - Сюда на практику съехались студенты со всей страны, - рассказала девушка-экскурсовод. - Мы днём работаем, а вечером ходим купаться на Кию. Общаемся. Здесь интересно, никуда больше не хочется.

   Верю, верю... Я так и написала в книге отзывов. В шатре, где закончилась лекция томского профессора. Потом мы долго смотрели с пологой горы в огромную долину, где вьётся река, а когда-то ходили динозавры. Ели арбуз, как и полагается в августе. А вечер был редкий. Из тех, что выпадают один раз в триста миллионов лет.

Согласие

   Я была на Согласии в 1997 году. Такое место в Кемеровской области - Согласие. Неизвестно, кто, с кем и по какому поводу там согласился, но выбор согласившихся понятен: уединение; скалы, с небольшой, но очень таинственной пещерой; поляны редкой ягоды костяники; тихое озеро, из которого изливается небольшой, но настоящий водопад. Я тогда впервые в жизни искупалась в водопаде, и запомнила на всю жизнь. День стоял знойный, совсем не похожий на конец августа.

   Считается, что у водопада очень сильная энергетика. И эту энергию нужно куда-то приспособить - хотя бы загадать желание, когда на тебя падает вода. Но в тот период жизни все мои желания были исполнены, а новые ещё не накопились. Я не стала загадывать, просто запомнила: водопад, огромные мокрые камни, вокруг никого, только очень немногочисленные свои.

   Тогда, после Согласия и водопада, жизнь пошла действительно новая, как будто с начала. Потом каждый год, приезжая летом в деревню, я оказывалась неподалёку от Согласия, что-то около пяти всего километров. Но не думала про него. Наверное, ещё не исчерпалась та энергия. Но однажды я очень захотела туда вернуться. Необъяснимо потянуло к водопаду. Оказалось, что сделать это не так-то просто: дорога на Согласие ведёт очень просёлочная, лесная. Чтобы с трудом проехать по ней, должно очень долго не быть дождей. А так получилось, что дожди были всегда, и все попытки очень быстро заканчивались неудачей - у первой же размытой колеи и колдобины.

   Между тем желание попасть на Согласие крепло. Чётко сформулированное и осознанное, оно могло бы украсить любой список. Говорят, то,чего действительно хочешь, исполняется. Не без усилий, конечно, с желающей стороны. Работать надо. Но и редкостная жара стояла этим летом тоже не просто так. А я не была на Согласии с 1997 года. Я хочу на Согласие.

 - Не забывайте,что там возле пещеры могут быть змеи, - сказали Люди. Люди всегда хотят как лучше. Но что делать, если желание-то заветное? Если стоит жара и не было дождей. И абсолютно непроезжая дорога стала просто непроезжей, а это значит, что если как следует постараться...

   Когда задуманное вдруг исполняется, кажется, что именно так и должно быть. Ничего особенного, просто жизнь течёт дальше. Озеро и скалы я узнала сразу, а вот водопад... Неужели тот самый? Так зарос травами и кустами? Да запросто мог зарасти. Спуститься вниз без альпинистской и акробатической подготовки не так-то просто, но это мелочи, если речь идёт о мечте. Зато там, внизу нападало целое озерцо дикой воды, а по камням бурлит и кипит. Можно подставить себя под бурление, и это такой редкий и сильный момент в жизни, что неловко загадывать ещё какие-то желания.

   Здесь никого нет, кроме змей в пещере. Можно очень долго сидеть на первой попавшейся, тёплой от солнца скале, всматриваться в милую миниатюрную растительность, которую я в упор не замечала в 1997 году. И всё это будет - Согласие. И только сегодня.

   Потому что завтра прошёл огромный дождь. Завтра был день совсем для других желаний.

Через Край

   С раннего детства я знала твёрдо: деревня бабы Таси, куда нас опять привезли с братом на лето, стоит на самой границе с Алтайским краем. Вот здесь, на крыльце, где я давлюсь перед сном обязательной огромной порцией парного молока, царит ещё Новосибирская область, а вон там, за синим вечерним бором, расположился неведомый Алтайский край. Как-то приятно волновало это пограничное ощущение, звучало гордо. Хоть лично на мою жизнь не влияло оно никак. Где-то за бором был край, но нельзя было надеть на ноги коровьи копыта и спиной вперёд, запутывая все следы, перейти границу. Вместо этого приходилось каждый божий вечер в родной Новосибирской области, под бдительным присмотром бабы Таси, вливать в себя полную кружку парного. И так продолжалось примерно сто лет.

   Между прочим, знаете, какая на парном лежала пена? Сейчас такую пену взбивают и никак не могут взбить лучшими приспособлениями в лучших кофейнях. А великая баба Тася мастерски создавала целое ведро в каких-нибудь полчаса - молча и споро. Если корова забывалась и начинала в процессе размахивать хвостом, следовала краткая суровая команда: "Стой!" И большая круглая Малютка тут же замирала по стойке "смирно". Пухла и ширилась в ведре бесценная пена, которая казалась тогда бесценком.

Но давайте ближе к краю...

   Наверное, потому так волновала меня близость этого пограничья, что Алтайский был именно край. А за тем краем будто и нет ничего. Будто земля - не шар, как гласит учебник географии, и однажды всё-таки может закончиться. В некоторых отдельно взятых местах. А я так близко и ничего не знаю...

   Не могу сказать, что с тех пор это чувство во мне прошло. Хоть теперь и очевидно, что следом за Алтайским краем лежит Республика Алтай. И нельзя их путать. Именно в горную Республику Алтай повелось среди людей ездить отдыхать. Или что-то для себя и про себя узнавать. Почти все мои знакомые люди хоть раз да были на Алтае, а одна моя подруга даже совершила сплав по реке Катунь. И у неё остались яркие впечатления: как в непромокаемом пакете для документов, выданном инструктором, очень быстро промок паспорт.

   Но это было давно. С тех пор сменилось на Алтае поколение, а то и два лошадей, на которых возят по горным тропам желающих туристов. А кое-кто из людей окончательно сменил паспорт. Уже вся страна побывала в горной Республике Алтай, а я всё говорила и говорила: надо бы съездить; ведь так близко, а я ничего не знаю. Приходило новое лето, и я опять начинала говорить и грезить.

   Но жизнь устроена так, что в ней лучше не говорить и уж точно не грезить, а прямо сейчас брать и делать. Ведь каждый день - как молочная пена в кружке: кажется бесценком, а на самом деле бесценный. И поэтому мы поехали в горную Республику Алтай. На юг, прямо к границе с Алтайским краем. Мимо деревни, где давно уже нет бабы Таси. Туда, где на дороге стоит указатель: налево - деревня Лушниково, направо - деревня Казанцево. И тут надо приостановиться.

   Много лет баба Тася пользовалась газовой плитой с балонами. Но когда с годами стало слабеть зрение, мой папа купил бабе Тасе плиту электрическую, которая вызвала поначалу бурный протест. Но потом баба Тася с плитой подружилась, а чтобы лучше запомнить, в какую сторону её включать и выключать, придумала так: если крутить на Казанцево - включается, если на Лушниково - выключается. Это уровень креатива, творчества и настоящего юмора, которого мне не достичь никогда.

   Но если я уже в пути, и своя Новосибирская область вот-вот сменится Алтайским краем, а там, за горизонтом, грядёт и вовсе Горный Алтай, какой может быть выкл., какое Лушниково? Теперь только Казанцево, только вкл. До максимума, до кипения. 

Продолжение следует.