Восходило время

   Из окна сильно запоздавшего автобуса вглядывалась я в новгородскую темноту так, будто бы увижу по правде другое время. Там, за этой темнотой, уважаемому бородатому жителю, который спешит на вече, привезёт вестовой берестяную грамоту от его поголовно грамотной жены. Будет в грамоте начертано писалом, чтобы не забыл на обратном пути ещё купить соли. И пару новых кожаных поршней с модными завязками у лучшего сапожника. И заодно уж тогда браслет с бусами.

   Второпях схватила жена попавший под руку лист бересты, не заметила на обороте выполненное сыном Онфимом упражнение по древнерусскому языку, пришлось заново переписать Онфиму в слезах все двенадцать строчек. Без ошибок учился Онфим. Тоже в кожаных поршнях и с бородой ходил потом на вече. Вёл дружескую и деловую берестяную переписку. Проверяла его жена берестяные уроки сына...

   Но автобус - не машина времени. Проплывала за его окном новейшая история - дома, витрины, непременно "Пятёрочка", внутри которой сверялся новейший бородач со списком в айфоне. Где же отличия? Молчал за сливочно-серой гостиничной шторой тысячелетний город.

   Утром шёл дождь, превращая тротуары в сплошной протяжный каток. Заливало город льдом. Заливало увеличительным стеклом, и в глазах поселялось какое-то особое зрение, ясно предсказывающее издалека, что вон та скульптура будет обязательно Садко. И был Садко.

   Что мост непременно будет носить имя кого-то громкого и древнего. И мост через рек Волхов был Александра Невского. Несметное стадо уток расположилось на том берегу. За тысячу лет утки изменились мало, только забыли древнерусский язык. А новый уже не выучили. И теперь мы друг друга не понимаем.

   Тучные преимущественно ходили по берегу утки; рослые, гладкие ходили за утками селезни. Таятся в ещё не открытом культурном слое утиные предания о том, как процветала здесь когда-то древняя земля. Как растекался мыслею по древу вещий утиный Баян. 

   После дождя взошли над рекой и городом туманы. Восходило в туманах время, густое и кисельное, как берега. Стоял в этом времени бело и прочно монастырь, одна и другая, и многая церковь, стоял во всю свою длину спокойный кремль.

   Огромная кремлёвская трёхцветная кошка и головы не повернула на "кис-кис". Она тоже была в тумане - как в другой, неторопливой уверенной жизни, раз и навсегда записанной на берестяных грамотах отдалёнными буквами и словами.

   Струилась вода, струился камень. Струились люди.

Будут струиться. Ещё через тысячу лет прикладывать ладошки к толстым стенам, поднимать лица к колоколам. Говорить на языке, снова понятном птицам.