Сердце встаёт на цыпочки

Сердце плюс сердце

                  Сердце встаёт на цыпочки, чтоб повыше,
                  Чтоб на пару-тройку минут оказаться старше.
                  Чтобы хитро крикнуть: "А я всё вижу! Я вижу!
                  Включая день сегодняшний и вчерашний."
                  Вот так не скрыться, вот так никуда не деться
                  Всем счастливым, доверчивым. А заодно - оптимистам.
                  Потому что захочется погреться и опереться.
                  (Это в лучшем случае. В худшем - повиснуть.)
                  И, держа в охапке своё невзрослое сердце,
                  Говорить: "Люблю! Не брошу!" Или другие фразы.
                  А оно будет плакать, капризничать и вертеться.
                  А оно, как обычно, не слышит с первого раза.

Сумерки и вампиры

Вампир здесь

   Катя была старше моей дочери на один год и училась в той же школе. В июне 2010 года она окончила пятый класс и тоже приехала со своей мамой в Петербург на Конкурс юных вокалистов Елены Образцовой.
   То есть, как вы понимаете, мы с Катиной мамой прибыли просто смотреть, как участвуют наши дети. Нет, и мы могли бы назвать себя юными (с некоторой натяжкой и оговорками), но вот вокалистами - ни в коем случае. Поэтому - всё лучшее детям, и мы тоже город красивый посмотрим.
   Прилетели мы поздно вечером. Но уже первое утро было серым и удивительно похожим на октябрь. Пригодились все свитера, какие были. Куртки пригодились.
   Я шарф ещё захватила на всякий случай - лето как никак началось! И сразу же обмотала им горло своей юной вокалистки. А когда с неба посыпалось что-то маленькое и ледяное, и стало темно среди бела дня, Катя сказала с чувством: "Как мне здесь нравится!"
   И мы искали спасения в первой попавшейся кофейне. К нам немедленно стильной водорослью, почти не касаясь ногами пола, подплыл (подплыла?) молодой человек (девушка?) с бледным красивым лицом и очень выразительными глазами, чтобы принять у нас заказ. И Катя снова была в восхищении.
   А перед сном, когда пришла очередная туча, и стало темно среди белой ночи, Катя извлекла из своего чемодана чёрную книжку и забралась с ней в постель. На обложке были глянцево нарисованы обычная девушка (даже симпатичная) и страшноватый молодой человек, худой и белый. С глазами не отсюда.
   Называлась та книга "Сумерки".

Любовь к новому и старому

   К странице № 43 я уже окончательно вошла во вкус, поэтому читала с большим выражением:
 - Не волнуйтесь, тётя Оля и дядя Коля, я знаю, как надо поступить, чтобы вы не остались без калош. Я возьму все Лёлины и Минькины игрушки, продам их тряпичнику, и на вырученные деньги мы приобретём вам новые калоши.
 - Все?! - вскрикнул Игорян, который до этой минуты молча слушал со всем вниманием. - Все до единой?
   На лице Игоряна были написаны в основном два чувства: жалость к сурово наказанным брату с сестрой и одновременно - облегчение, что его-то собственные игрушки в полной безопасности. Никакой тряпичник не придёт и не заберёт домик Кроша, тщательно собранный по схеме.
    На месте останется и вертолёт, и все динозавры. И только вчера построенный из конструктора агрегат по переработке старых вещей в новые (только бы про это устройство тряпичник случайно не прознал!).
Потом появилось третье чувство, более сложное.
 - Знаешь, что мне больше всего нравится в этой книге? - спросил Игорян.
Вот правильно. Не пассивным слушателем надо быть, не механическим поглотителем информации. Думать нужно, чувствовать, задавать вопросы...
 - Мне больше всего нравится, что эта книга новая. А то ты мне давно одни только старые читаешь.

Какое какао?

   В те времена, когда я впервые открыла книгу про Карлсона, который живёт на крыше, словосочетания "горячий шоколад" ещё не было в окружающем меня быту.
   И рецепта такого не было: взять большую плитку хорошего тёмного шоколада, взять сливки... Что вы. Никому бы и в голову не пришло.
   Я заворожённо читала в прекрасном переводе Л. Лунгиной: "Её драчун сын сидел совсем мрачный, и она поспешила поставить перед ним чашку горячего шоколада и свежие плюшки."
   Это было похоже на зов дальних неведомых берегов. Тех краёв, откуда родом таинственные какао-бобы, где какао-масло льётся рекой.
   Собственно говоря, слова "плюшки" тоже не было в обиходе. Но догадаться не составляло труда: булочки да булочки. Корицу ещё бы убрать - и совсем хорошо.
   И теперь я думаю про горячий шоколад к чашке Сванте Свантесона по прозвищу Малыш: какао да какао.
  "Потом мама взяла большой кувшин горячего шоколада и стала разливать шоколад в чашки."
Представляете, сколько нужно было хороших тёмных плиток, чтобы получился большой кувшин?
   Да нет, какао. Конечно, какао.
Какое какао?

Соотношение света и тьмы

Шарф - друг человека

Многие облачились в полосатые шарфы.
   Потому что это осень. Свет и тьма. Зебра, по которой переходят на ту сторону. Полоска белая, полоска чёрная, полоска белая, полоска чёрная. А потом... Потом, потом. Зима, вот что потом! И вчера уже сыпалось на зонт что-то подозрительное, не совсем похожее на дождь. Но уже через минуту снова выглянуло солнце. Полосатый шарф в два оборота.
   Горло, шея - всё это нужно очень беречь вместе с ногами. Не верить глазам своим.
   Я выхожу из квартиры и сразу попадаю в Египет. В ту часть Египта, которая тьма. Тьма египетская. Это наша с соседями общая площадка, и лампочка перегорела. И теперь прямо хоть что выколи. Двигайся со всей осторожностью.
   Здесь сразу, здесь резко тепло. Особенно если возвращаешься с прогулки в такой день. Никто не подскажет, где я?

Не ешь цветок

К чаю печенье

   Про то, что всем прочим временам года великий русский поэт А. С. Пушкин предпочитал осень, кажется, знают все. Кто из нас в школьные годы не читал на сон грядущий задание по литературе:
                           Роняет лес багряный свой убор,
                           Сребрит мороз увянувшее поле,
                           Проглянет день как будто поневоле
                           И скроется за край окружных гор...
   А если говорить совсем точно, всем прочим временам года Пушкин предпочитал позднюю осень. Друзья говорили, что ему "чем хуже, тем лучше". Такой день-не день, когда с неба без перерыва сыплется всё подряд, Нева мечется, как больной в своей постели беспокойной, ледяной ветер обдирает лицо вместе с бакенбардами.
   В глухой тёмной подворотне уже притаился сумасшедший Родион Романович с топором. И группа неизвестных готова снять с прохожего глубоко выстраданную шинель. Тут и там бродят призраки Сонечек Мармеладовых и чужие носы...
   Вот именно в такую погоду Пушкину особенно творилось. У города нервы и у Александра Сергеевича тоже. Сидит себе за столом или лежит в постели (он ведь любил писать лёжа) и творит " Полтаву". Пошлёт изредка в трактир за горячей пищей, и снова творит. Перья грызёт неистово.
   Вот так он любил. И у нас теперь тоже так.

Прощайте, кеды!

- Крош! Ты кеды спрашивал

 тридцать девятый размер. Привезли!

- У меня уже сороковой.

- Сороковой тоже есть.

- Ладно, зайду.

Фильм "Каникулы Кроша" 

   Если так и дальше будет продолжаться, то мне, чего доброго, уже на днях придётся сказать всем моим кедам: прощайте! До нового тёплого времени года прощайте, дорогие кеды мои! До встречи, нежно-сиреневые в цветочек. Синие, не обессудьте. Белые, тоже не поминайте лихом.

   Потому что уже не могут ваши тонкие подошвы, ваши матерчато-резиновые сущности. Длинные шнурки шелестят мольбой. Я слышу, я знаю. И ноги мои отзываются мгновенно. Мокнут и мёрзнут. Мёрзнут и мокнут.

   И твердеет земля. И ночь отхватывает от светлого с каждым разом кусочек побольше. И аппетит её беспределен. Будет стараться, пока не останется совсем маленький, жалкий огрызок.

И тучи над городом длиной в целую тысячу лет. И дождь не меньше.

   Прощайте, кеды! Спасибо за долгие прогулки, за лёгкую удобную поступь и неутомимость. За яркие дни, за тихие вечера. Теперь лежите в своих коробках и думайте о хорошем.

   С тех пор, как мы впервые встретились, столько раз твердела земля. Столько дождей утекло. Вечеров, дней, больших ночей. Столько прошло холодных времён...