Зима. Зима. Зима

   А ведь мы счастливые. Так подумала я, провалившись ровно по колено в очень белый загородный снег. А если бы дальше пошла, то провалилась бы по пояс. А потом и по уши - в сплошное, плотное счастье.

   У нас снег! И сколько хочешь, до самого горизонта. У нас не бывает без снега. У нас как в песне: в городе тепло и сыро; нелепая сибирская оттепель, приземистая, грузная, грязная. А за городом именно зима, зима, зима. Первую зачёркиваем - уже почти прошла...

   В последний день первой зимы провалимся по колено в белый снег без границ. А ещё лучше ляжем на него - лицом прямо в небо, уже слегка прихваченное первым вечером последнего дня. И ровно три белых облака, как три белых коня, как в песне, уносят. Куда-то опять уносят. В даль, про которую ещё не написано ни куплета...

Сделаем круг!

   Пили глинтвейн. Ели большие бледные дольки плода помело (он же помпельмус). Цитрусовое всех размеров и наименований требует охватить в декабре человеческий организм.

   Смотрели с подругой детства, отрочества, юности и зрелости из окна её квартиры на каток во дворе, по которому со скоростью и силой пушечного ядра летала местная мужская хоккейная команда.

   Аппетитно, на весь двор, щёлкала о клюшки шайба. Настойчиво тренировалась команда. А мы упорно продолжали выглядывать в окно: так хотелось тоже поскорее завязать коньки и сделать  наконец-то круг, пока снова, за теоретическими планами и разговорами, не прошла зима.

   Но вот и команда утомилась, каток опустел. Вышли на лёд энтузиасты и любители: подтянутая семейная пара средних лет, бабушка с внучкой... Наш черёд. Пора!

   Светящиеся всеми окнами во тьме длинные дома обступили двор. Чем не дежа вю? И мы всё те же. Только тогда учились в четвёртом и пятом классе, и на катке проходила жизнь - бесконечная, как декабрь, январь и февраль. Незабываемая, как зимние каникулы. Весь квартал школьного возраста собирался на свет наших прожекторов, не пустовал ни один квадратный сантиметр льда. Все желающие размещались так свободно, будто каток в нашем дворе был резиновый.

   Делали мы на льду зигзаги, делали вращения, и езду задом наперёд, и эффектно тормозили зубцами. Тут же, у бортика с обязательно выломанной одной дощечкой, происходили вернейшие девичьи гадания: кто из мальчишек у кого похитил синие пластмассовые чехлы - заметим; кто кому перерезает дорогу, не даёт спокойно вращаться. А когда все чинно едут паровозиком, вклинивается с размаху между кем и кем? Уйди, не мешай!

   Но никто не уйдёт, и будет мешать. До самого настоящего вечера, когда пальцы в белых фигурных ботинках, хоть и надетых на шерстяные носки, начинают ныть от холода.

   Сделаем ещё круг - и по домам. Так постепенно пустел каток. В свете неугасимого прожектора толклись миллионы снежинок. Окна нашей квартиры не выходили во двор, поэтому я никогда не видела каток таинственно и полностью пустым. Такого катка, на котором нет меня.

   Освобождённые от твёрдых ботинок ноги потом ещё некоторое время помнили скольжение и кружение. Помнили руки заслуженную, много раз перемотанную синей изолентой клюшку, и как мчит меня куда-то с ветерком, уцепившись за другой клюшечный конец, рыцарь в коньках с облупленными носами. Ай, не надо так быстро! И он тут же включает максимальную скорость...

   Ну что ж, пора!

Мы ступили со снега на лёд, как будто перешли невидимую границу. Ласточкой? Ладно, будем считать, что это была ласточка. А задом наперёд? Вращение на ум пошло.

   И вот ещё один сделали круг. И снег. На катке почему-то всегда идёт снег. Толпятся в свете прожекторов миллионы снежинок. Щедро и надёжно засыпают все сделанные круги. Чтобы никому не пришло в голову считать их количество.

Целая лампа желаний

   Я была уверена, что лава лампа давно разбилась. Лава такого сиреневого, зачарованного цвета, который весь вдруг превратился в скучную глицериновую лужу на полу. Собрали тряпкой всё, что осталось от волшебства. А между тем...

   Между тем в семейном альбоме такой лампы в качестве самых дальних и уважаемых предков приклеены на очень твёрдый картон ёлочные игрушки. И самый первый основатель рода дедушка-шар с нарисованным домиком на боку. Со светящимся в домике окошком, в которое так хотелось заглянуть и увидеть потаённый мир. Как там уже накрыли на стол гору пирогов, а маленький телевизор показывает тоже домик с окошком...

   В тот день, когда дедушка-шар разбился, от него остались только хрупкие вогнутые осколки с зеркальной изнанкой. Сколько в ту изнанку ни смотрись, ничего не увидишь, кроме своего смешного, чрезмерногубого, грушеобразного лица. Потаённое снова ускользнуло.

   Но не исчезло. Неуловимо спряталось в другой шар. В родственную сосульку или шишку. В  двоюродного космонавта, внучатую сову или сводного медведика. Потом от них произойдёт лава лампа. И сиреневая разобьётся.

   Но вдруг ещё одна, зелёная, обнаружится в темноте. Откуда? Разве мы покупали? Что-то я не помню, где и когда.

   А такие лампы и не покупаются. Они сами заводятся, продолжают таинственный род разбитых ёлочных игрушек. Эволюционируют из первого древнего шара в электрических прямостоящих. С круглой наклейкой на боку, которая предупреждает: включённую лава лампу руками не трогать! Не просто так, а техника безопасности. Ведь если бок нечаянно потереть, явится огромный джинн с дымным хвостом вместо ног. "Я - раб лампы! Слушаю и повинуюсь".

   Человек тут и засуетится. Загадает всё, что первое под руку попадётся: хрустальный мост через реку с самоходной машиной, дворец...три: медный, серебряный и золотой; Шамаханскую царицу, весь мир и коньки в придачу, а пирожные с мороженым чтобы сами в рот летели. Сразу как-то трудно сообразить, так пусть хоть дворец. Или мост с машиной. Весь мир...три.

   Вот поэтому и не трогать, когда она горит. Смотреть и смотреть на тихий, ровный и очень мягкий свет. Ещё не разбитый мир, внутри которого происходит таинственное движение. Это клубится всё сбывшееся, которое мы ещё не успели загадать.

Город и монпансье

   Люди-люди, доводилось ли вам когда-нибудь в жизни встречаться с жестяной цилиндрической коробкой, внутри которой глуховато громыхало, а на боку написано было: монпансье? Очень желанной была та коробка.

   Никто не знал, что словом Монпансье звали герцогиню, которая обитала в толще какого-то тома Александра Дюма. Очень любила та герцогиня конфеты. Настолько, что дала своё звучное, долгоиграющее имя маленьким весёлым леденцам, которыми хотелось бренчать в коробке, время от времени доставая очередной - зелёный, красный или самый любимый жёлтый. Или - горстью сразу всех! Люди подтвердят.

   И герцогиня Монпансье так делала. Изящная, никогда не иссякающая бонбоньерка хранилась у неё, как водится, за корсажем платья, вместе с толстой пачкой любовных писем от маркиза и виконта. Чтобы всегда под рукой. Герцогиня брала дамскими пальчиками жеманно по конфетке. А когда никто не видит, можно и горстью, как вкуснее. И совершенно размывается граница между конфетой и человеком.

   Как жизнь, проживался тот вкус. И тот цвет. В самые тёмные, уютные вечера года разноцветными весёлыми леденцами казались светящиеся окна домов. Особенно где-нибудь во дворе старых, малоэтажных. Остановиться на несколько минут. В мелкий снег, который сыплется без остановки много часов подряд, и потому все окна-леденцы как будто за матовой, сахарной пеленой. И то с очень красными шторами, и мерцающее с новогодней гирляндой, и с длинными живыми растениями на подоконнике, и с невозмутимым зверем-котом, и с оранжевым абажуром, и со звуками настоящего фортепиано...

   Маленьким становится большой город в такие вечера. Как будто весь уместился в коробку с монпансье за корсажем герцогини. Между пылким письмом виконта и страстным - маркиза. Которым вскружила голову коварная, любя в целом мире одни лишь конфеты.

Наедине с яблоком

   "Чудное мгновение! Радость жизни! Утренняя тишина. Вокруг ни души. И я наедине с печёнкой!"

   К семи годам я примерно сто раз перечитала любимую сказку про говорящего кота Котькина. Как его ловила всеми способами злая колдунья Цапа-Цопик, в том числе приманивала поутру жаренной в сметане печёнкой.

   Всё было понятно мне в этом эпизоде, кроме слова "наедине". Почему-то в моём уже неплохо начитанном мозгу не оказалось этого простого, общеупотребительного наречия. И мозг стал придумывать сам, стал выкручиваться. А рядом стоящая закопчённая сковорода с печёнкой помогла. Слово "наедине" своим звучанием крепко связалось с понятием "есть", "еда". Ведь Котькин ел? Ещё и с каким аппетитом! Но в то же время какое-то глубинное чутьё подсказывало: нет, здесь не просто еда. Здесь сказано: "Вокруг ни души". Никого. Только кот и печёнка. Удивление, восторг. Что-то очень сокровенное, без свидетелей. И только на один миг.

   Зачем спрашивать у кого-то значение слов, когда я и сама всё так прекрасно знаю? Вот только переучиваться потом трудно. Бывает, что и невозможно. До сих пор слово "наедине" живёт во мне своей особенной, сложной жизнью. Крутится где-то возле еды, не утрачивая при этом связи с сокровенным восторгом.

   Только у Котькина была печёнка, а у меня яблоки. Особо красные, большие, которые теперь зовут замысловатым словом "Делишес", а тогда не звали никак. Это было яблоко по сути. Яблоко всегда из новогоднего подарка. Оно первым бросалось в глаза сквозь прозрачное вещество увесистого целлофанового пакета. Даже весёлый апельсин и трио мандаринов бросалось лишь во вторую очередь.

   Конечно большие, особо красные яблоки бродили по свету и просто так - килограммами, и даже целыми вёдрами. Они прибывали из южных краёв надёжными, крепко сбитыми родственными посылками. Но только в новогоднем подарке, только отдельной личностью приобретало особо красное яблоко магический смысл. С ним оставались наедине, испытывая сокровенный восторг. И только потом - есть.

   Так и несу я в себе с тех пор это сложное, самой придуманное слово. В магазине каждого из семейства "Делишес" беру в руки не наспех, а как значительную, крупную вещь. "Вот ведь, - думают яблоки хрустящим своим умом, спелым своим сердцем, - И совсем они не изменились, те люди. Ждут подарков, хоть и делают вид, что ничего им не нужно, всё у них есть. Но на самом деле, особенно если наедине, очень-очень чего-то ждут..." 

Необъяснимый эффект

   Когда-нибудь учёные найдут объяснение, научно обоснуют этот эффект и защитят диссертации по некоторым его аспектам. Но пока приходится догадываться самим. Почему и как же так получается?

   Ранним утром, когда нужно собраться и пойти, и не пойти нельзя, так мучительно и так невыносимо вставать по будильнику. Взять и вырвать себя из власти трёх Т - тепло, темнота, тишина - действие которых достигает своего максимума к декабрю. Когда весь мир будто для того и создан, чтобы спать. Всей душой и особенно телом испокон веков хотелось в декабре равняться на медведя, но - изволь отбросить одеяло, включить свет и воду. И до выхода из дома каких-то полчаса. И школа за ночь не сгорела, канализацию в ней не прорвало и победитель олимпиады по химии Валера ничего не взорвал...

   Так проходили будни, так проходили классы. В пятом я вместе с лучшей подругой записалась в секцию лёгкой атлетики (невероятно, но что было, то было). Одна из тренировок приходилась на воскресенье, восемь утра. Из последних сил воспитывая волю и характер, мы отбрасывали одеяло в единственный свой выходной день и по тёмным, застывшим улицам, мимо домов, за окнами которых спали все добрые люди, шагали бегать в длину и прыгать в высоту. Ни того, ни другого вовсе нам не хотелось. Нам хотелось спать.

   Но далее про эффект. В ту зимнюю пору иногда выпадали счастливые, повышенно студёные дни, когда школьные уроки отменялись. И тут происходило необъяснимое.

   Ранним утром голос по радио объявлял желанную актировку. Повернуться бы на другой бок, закутаться поуютнее в одеяло и, прежде чем провалиться в подарочное продолжение сна, успеть ещё подумать про ледяной космос, в который не нужно выходить. И совсем напоследок представить дикий, безмолвный лес, и бескрайние поля вокруг, и снега, и вечный сон, сон...

   Не тут-то было. Сон волшебным образом бежал моей постели. Возникали мысли и планы. Вот сейчас закроется дверь за родителями, и целый огромный день можно что-то делать. Всё, что угодно.

   Эффект повторялся на каникулах. Не спалось. Не хотелось. Как будто наступало настоящее моё время. А то, другое, не моё. Его нужно отдать сидящему в колодце бородатому чудищу, как то, чего в своём доме не знаешь. Пусть учёные возьмут на заметку эту гипотезу.

   В своё настоящее время хотелось сделать многое. Оклеивать прозрачной плёнкой и вешать на стену портреты мировых писателей. Жарить вафли в электровафельнице так, как люблю - когда тесто уже оформилось в вафлю, но ещё не зарумянилось и почти белое. И трубочка выходит мягкая, гнущаяся. Напечатать вот таких целое блюдо, а за окном всё ещё тьма. И долго ещё будет. И бесконечно.

   И так повторялось потом не раз. Так повторяется.Жалко спать в своё время. Хочется много сделать, необычного. А делается обычное и мало. Жизнь в основном состоит из простых, обычных вещей. Но иногда требуется очень много настоящего своего времени, чтобы это понять.

Суперлуние

   Бывало, что Луна привлечёт особое внимание. Мало того, что полная, но ещё и вся какая-то крупная. Так возникла она однажды в деревне, когда я вышла во двор подышать вечером и печным дымом. Люблю печной дым. И вот дышу.

   И даже не сразу догадалась, что это громадное такое поднялось над горизонтом. И смотрит в упор, такое оранжевое.

   Вот это Луна! Вот это Она!

Смотрите! Смотрите все!

   И все смотрят. Кто-то быстрее, кто-то дольше, кто-то совсем не может оторваться. И все Луну хвалят, все удивляются: до чего громадная выросла в этом месяце, до чего светит.

   А ведь это явление, и редкое. Луна полная, Луна яркая, Луна очень близкая к Земле - трижды Луна. По-научному - суперлуние.

   Учёные знают, почему несколько раз в году Луна делается супер. Не вдруг, а по расчислению астрономических таблиц, по космическим неукоснительным законам. Но мы-то, простые любители печного дыма, просто стоим и смотрим, чувствуя, как неспокойны наши внутренние моря и океаны. Как две капли воды похожие на моря и океаны любителей печного дыма миллион лет назад.

   Я узнала про суперлуние от своего телефона. Что очередное ожидается пятого декабря. А небо затянуто было прямо с утра особо плотными снеговыми, не то дождевыми тучами. С такими тучами не бывает ни рассвета, ни дня. И дня не было, как полагается в это время года. И где-то там, очень высоко над городом, даром пропадало отличное суперлуние.

   Но в декабре всегда что-то есть. Даже если люди решили, что в декабре давно ничего нет, и никогда не будет.

   К вечеру, совсем по гоголевски, подморозило. А значит, небо прояснело. И среди последних, быстро убегающих туч явилось во всей своей красе такое чрезмерное и яркое луние, что все добрые люди разом приникли к своим окнам, встали столбами на улицах. И если бы хоть одна печная труба оказалась поблизости, из неё непременно поднялась бы ведьма верхом на метле.

   Да может, и без трубы она поднялась? Пока все смотрели суперлуние, как сказку. Ведь не зря декабрь. А в декабре всегда что-то есть. Даже если кажется, что ничего в нём больше не осталось.