Так вы не из Новосибирска?

   У поэта Роберта Рождественского есть стихотворение, которое называется "Марк Шагал"...
Полагаю, что этой фразы вполне достаточно, чтобы отпугнуть от дальнейшего повествования всех случайных прохожих. И теперь можно писать совершенно свободно.
   Итак, у поэта Роберта Рождественского есть стихотворение "Марк Шагал":
                          Он стар, он похож на своё одиночество.
                          Ему рассуждать о погоде не хочется.
                          Он сразу с вопроса:
                          " - А Вы не из Витебска?.." -
                          Пиджак старомодный на лацканах вытерся... 
   Роберт Рождественский уже много лет был в числе моих любимых поэтов, когда я случайно узнала, что родился он в Сибири, причём не в простой, а в глухой; село Косиха - кто знает, где это? И это так странно - родиться поэту в Сибири. Все самые главные поэты должны непременно рождаться в Москве или Петербурге-Ленинграде. Во всяком случае по ту сторону Урала. А по эту сторону какие могут быть поэты? Здесь для поэтов очень низкая плотность населения и, следовательно, очень мало надрыва.
   Но вот в Рождественском плотность очень большая, и надрыв соответствующий. И так он умеет подставить слова, которые в реальной жизни даже не рифмуются, а у него выходит единственно возможное сочетание:
                         "Нет, я не из Витебска..." -
                          Долгая пауза.
                          А после - слова
                          монотонно и пасмурно:
                          " - Тружусь и хвораю...
                          В Венеции выставка...
                          Так Вы не из Витебска?.."
                          " - Нет, я не из Витебска..."
   Он соединяет несоединимое прямо во мне. Помогает поверить и в своё одиночество, и в лацканы вытертые. И совсем не хочется рассуждать о погоде. Хочется начать прямо с вопроса: "А вы не из Новосибирска?" Поговорить бы...

Ты помнишь Власа?

- А помнишь Власа? - спросила я у своей дочери ближе к ночи. - Помнишь, как ты его любила?
   Да что там ты! Я сама пылко любила Власа. Я и теперь его люблю всякий раз, когда вспоминаю. Настолько, что однажды купила Игоряну шорты с коллегой Власа Элмо (скажите, а точно таких, но с Власом у вас нет? и не бывает? очень жаль, давайте уж Элмо на худой конец).

Я купила шорты с Элмо, когда Игоряну было два; если прицепить подтяжки - получится невиданная городская красота, casual длиной почти до щиколоток. Потом чуть выше, потом до колена, потом подтяжки стали малы, можно и без них. Сейчас шорты как шорты, отличного качества. Оказывается, все эти годы Игорян рос только вверх, а объём талии у него почти не изменился.

 - Так ты помнишь Власа?

 - Конечно, я помню Власа! - ностальгически ответила Эвелина.

   Я нашла среди многих толстых папок давний рисунок, сделанный не то в четыре года, не то в пять - желтоголовый неулыбчивый Влас и его лучший друг Еник в неизменном полосатом свитере. А ещё Эвелина любила тогда фиолетового носатого вампира Знака. И все вместе они - Влас и Еник, Знак и Зелибоба, Элмо и Большая Птица, Кубик и Бусинка, Коржик и лягушонок Кермит - персонажи детской передачи "Улица Сезам". Ты помнишь?

На сладкое - камушки

   И вдруг случайно в магазине остановился мой взгляд на пакете с весёлыми круглыми шоколадками M&M's. Когда-то я их любила, потом забыла, а сейчас мне жаль платить такие большие деньги за такой малый пакет. По-человечески жаль. И он того не стоит, правда. 
   Но всё-таки я не удержалась и пакет взяла - не самый весомый, но и не самый скромный; достаточный, чтобы освежить былые чувства.
   Оказалось, что за прошедшие годы M&M's изменился мало: всё тот же арахис внутри, всё тот же молочный шоколад, та же аккуратная фирменная печать на боку каждого драже. Всё так же тает он не только во рту, но и в руках, как бы не утверждал обратное рекламный слоган.   Совершенно прежний M&M's. Разве что появился в круглой разноцветной толпе новый цвет - небесный, сразу наталкивающий на химические мысли. Потому что любой другой пищевой краситель можно мысленно соотнести с чем-то естественным, природным (красный - клубника; жёлтый - лимон; зелёный - яблоко; коричневый - какао), а голубой -  изначально какой-то фантастический и подозрительный.
   Так мы обсуждали когда-то с подругами, из чего может быть сделан польский ликёр ослепительного школьно-рубашечного цвета, выставленный в витрине всех встречных киосков, наравне с жвачками, кексами вечного хранения и растворимым грушевым напитком "Zuko". Медный купорос - решили мы единогласно. Это был возраст жестоких экспериментов над собой; мы растворяли "Zuko" и не только его, и ели те кексы, и все шоколадные батончики вместе взятые. Но попробовать купоросный ликёр не решались даже самые смелые и отчаянные мальчики.
   С M&M'sом я вспоминаю то, что было глубже, значительнее - маленькие круглые конфеты моего детства, которые назывались "морские камушки".

Злая матрёшка, спящая кошка...

   Гулять совсем не хочется, но надо. Дышать свежим воздухом. Заходить в первые попавшиеся пустые дворы, находить никому не нужные тренажёры для гимнастики. Один спортивный снаряд такой: держаться с двух сторон и шагать лицом к лицу на месте, навстречу друг другу. Игорян надевает перчатки (видишь, какой я предусмотрительный?), чтобы ледяное железо не жгло руки, и мы долго и размеренно шагаем с ним куда-то лицом к лицу. А когда, наконец, спрыгиваем, земля под ногами кажется чужой.
И всё-таки это наша земля.
   Хочется запомнить этот миг, этот фантасмагорический пустой мир. Когда ещё увижу такое? Может быть, никогда в жизни. Непрерывный серый день длиной в месяц, у которого всегда наготове то дождь, то снег; бесконечная ходьба на месте; деревья, которые никак не могут зазеленеть в полную силу, напрягаются до боли всеми корнями и древесными соками. Нет, терпите. Так почему-то надо.
   Пойдём мимо стен, на которых нарисованы персонажи нашего города. Раньше я их не замечала, а теперь они рифмуются сами собой.
                                   Выйдешь из стен, чтоб пройти мимо стен -
                                   Там, где на стенах города Н
                                   Злая матрёшка,

                                 Спящая кошка,

Маэстро Джанни Родари

   Когда Джанни Родари был ещё не писателем, а семнадцатилетним, он работал учителем начальных классов в сельской школе. Наверное, это были самые счастливые начальные классы в истории человечества. Ничего не было в их бедной школе, кроме парт, доски и мела; и воздуха с примесью двух морей и апельсинов. И синьор учитель казался таким взрослым, а на самом деле он мальчик, просто большой. И не было у него в запасе ни методичек, ни учебников, утверждённых министерством образования, ни самой лучшей современной программы. Чему такой может научить?
   Интересно, кем они стали потом, те счастливые начальные классы, которых учил без методичек семнадцатилетний маэстро?
   Учителя начальных классов я видела за всю жизнь только один раз - в юмористическом журнале "Ералаш", и звали его Геннадий Хазанов. Он яростно жевал газету, он мастерски убил муху, он заставил красивого белокурого хулигана Гверески спрягать у доски глагол "стрелять".
   Но в реальности я никогда не слышала об учителях начальной школы - даже краем уха, даже за краем. Жаль, что они не существуют в нашей русской природе. Я уверена, что к учителям начальной школы очередь была бы огромной, а конкурс таким, что ответственные родители начинали бы готовиться к нему за семь лет до зачатия. Но учитель начальных классов ничего не спросил бы даже о количестве прочитанных в минуту слов.
   И чему он после этого может научить? Может быть, тому, что умеет сам?
Вот уже три недели подряд мы читаем вслух одного только синьора Джанни Родари. Из двух томов его сочинений у нас есть лишь первый, и выглядит он не очень, как все книги, изданные в начале девяностых. Но это неважно. В первом томе 654 страницы, и пока не будут прочитаны все, Игорян не отступит.
   Шрифт в нашей книге мелкий и убористый, сказка про Джельсомино в Стране Лгунов кажется бесконечной, но Игорян просит читать всё подряд; всё, что есть в первом томе. Ему нравится этот мир - иногда тревожный, иногда печальный. И всегда мудрый, как учитель, которому стукнуло целых семнадцать лет.

Как цветок в горле

   Моё лето перед школой почти целиком прошло в деревне. И вот однажды мы в деревне поехали в луга. Луга лежали за жёлтым пшеничным полем, в котором, как поговаривали взрослые, живёт Саранча. Кто-то из взрослых даже ловил Саранчу и показывал её нам близко: большой такой зелёный кузнечик с круглыми глазами - зеркалом простой насекомой души, с хорошо развитой нижней челюстью.
   Я Саранчу как-то инстинктивно опасалась. И потом узнала, что не зря. Потому что она - бедствие, налетает всем скопом, тучей, ордой и съедает своими челюстями поле дотла. И в круглых глазах её ни стыда, ни совести.
   В нашем поле Саранча была какая-то не стихийная, не массовая. Может быть, даже одинокая. В огромном-огромном поле, в тяжёлых колосьях ростом с меня, полных отборного гладкого зерна, которое, как поговаривали взрослые, если тщательно жевать, то получится настоящая долгая жвачка. Но жвачка никогда не получалась, как ни развивали мы свои нижние челюсти. Я боялась заблудиться в тех колосьях и встретится лицом к лицу с одинокой Саранчой. Я никогда не ходила далеко в поле - как в море. Может быть, даже зря.
   А за полем тем лежали луга. Мы поехали туда в знойный день - я думаю, что за клубникой. Маленькой, круглой и душистой, с одним боком белым, а другим красным. За горячей и спелой клубникой поехали мы. А вокруг стояла сложно-ароматная тишина, бесконечная, как упавший с неба кусок неба; струились сотни трав, в которых тихо и нежно стрекотали мелкие и невидимые родственники нашей одинокой Саранчи. И каждое сказанное слово было крупнее себя самого в несколько раз. Вторым по величине после планеты Земля был белый бидончик, который нужно медленно и верно наполнить ягодами. Как-то не думалось: хочу я их собирать или нет, тогда мир был гораздо проще. И третьей по величине в нём была я сама.

Мой внутренний кактус

   Самый большой цветок в горшке стоит у меня на полу, а трое других, поменьше - на подоконнике. И один из тех троих кактус, ему не так много требуется воды, как остальным, у него своя, очень медленная и таинственная жизнь. И всякий раз, когда я подхожу к своим растениям с лейкой и поливаю троих, а четвёртого пропускаю, у меня возникает какое-то чувство вины перед кактусом - как будто ко мне пришли гости и я всех напоила чаем, кроме одного. Не забыла, а специально не напоила. И никто на его глазах пирогом от стыда не подавился. Пойми, кактус. Прости, кактус.
   А где у кактуса глаза? Как он узнает, что я этому воды дала, этому дала, а этому не дала?
В тесте на склонность к шизофрении есть вопрос: когда у вас не получается воспользоваться инструментом, не ругаете ли вы его как одушевлённый предмет, не разговариваете ли с ним?
Нет, перегоревший утюг я не ругаю даже изредка, и разбитую чашку ни в чём не виню. А про неловкость перед кактусом в том тесте вопросов не было. Раз в несколько лет он украшает мой быт цветком - значит, не обижается. Значит, он взрослый, зрелый кактус, ответственный и самодостаточный.
   Однажды моя школьная подруга увлеклась в старших классах разведением кактусов. На окне у неё висели лёгкие полки, заставленные маленькими упаковками из-под всего. И в тех упаковках рядами стояли мелкие, с виду пушистые, а по правде колючие кактусы всех пород и конфигураций, с названиями на этикетках. Маммиллярия там точно была, я помню.
   А про самый большой кактус моя подруга сказала, что он болен. Что она так чувствует. Я потрогала большой кактус в том месте, где он казался не очень колюч: зелёное тело было вялое и как будто температурное. Наверное, воспаление кактусных лёгких. Или кактусный вирус. Показана забота, солнце и не очень обильное питье.
   Через какое-то время больной кактус выздоровел, стал прохладный и упругий. Может быть, моя  подруга вела с ним долгие задушевные беседы?