"Заблудившийся трамвай"

 

   В поздние школьные, а потом также и в студенческие годы я считала поэта Николая Гумилёва фоном, ладно скроенной, крепко сшитой декорацией в глубине сцены. Спектакль он безусловно оформляет, в создании особой атмосферы участвует, но на переднем плане играют свои главные роли совсем другие лица, другие имена. Видят будущее, трагически переживают настоящее, испытывают самые сильные человеческие чувства, взрываются фейерверком в ночном небе - те, другие, которые уже в двадцать лет блистательные поэты на века.
   Прямо там, на сцене, они и умирают, и горлом кровь, и сердце наизнанку. И уносят их со сцены, прямо на глазах у ничего не понимающего зрителя. Вот они - да, казалось мне. А Гумилёв? Что Гумилёв? Решительно не нравились мне его конквистадоры и лилии. Словосочетание "цех поэтов" пробивало в моём слуховом поле дыру, зияющую рану. Цех поэтов своим лязгом и стуком пугал моё неокрепшее вдохновение, и я решила пока поберечь уши.
   Хорошо, что время идёт. Постепенно я повзрослела. Поумнела - если не мозгами, то уж сердцем наверняка. Теперь я понимаю, что каждому своё, каждому идти по своей орбите - кому-то со скоростью света, кому-то со скоростью тьмы. И что успеть не дано никому, просто у одних получается больше, у других меньше в отведённый им кусок времени. И не человеческая в том вина. Но за то, что мог бы, но не успел сделать поэт Гумилёв, обиднее больше всех. Он так готов был успеть, что просто дух захватывает. Но почему-то его не пустили успеть.
                    Вывеска… кровью налитые буквы
                    Гласят — зеленная, — знаю, тут
                    Вместо капусты и вместо брюквы
                    Мёртвые головы продают.

                    В красной рубашке, с лицом, как вымя,
                    Голову срезал палач и мне,
                    Она лежала вместе с другими
                    Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
   Одно из самых любимых моих стихотворений, которое не надоедает вот уже много лет, которое я готова читать и слушать в любое время года или суток - два или три раза подряд - и так же сильны и свежи мои чувства - "Заблудившийся трамвай" Николая Степановича Гумилёва.

Тот самый Робин

Гуд

   Однажды летом все мальчики нашего двора сделали себе луки, стрелы и стали играть в благородных. Но с уклоном. Благородными разбойниками захотели они стать - в едином порыве. Некоторые лихие девочки тоже смастерили себе луки, но у них плохо получилось - и форма, и содержание, и участие. И правильно. Девочки не созданы для битвы, девочки созданы для любви. А любовь была. И какая! Поголовная была любовь.
   На всех экранах страны бежал в то памятное лето по лесу, обгоняя оленя, метко целился и всегда попадал, небрежно откидывал капюшон и боролся со всякой несправедливостью очень красивый и очень ловкий Робин Гуд. Шервудский, настоящий.
   На его фоне Робин Гуд отечественный, возрастной и бородатый, смотрелся грубоватым изделием советской тяжёлой промышленности. И весь фильм про него был настолько вопиющее не то, неповоротливое и бутафорское. Время от времени в него вклинивались инородным телом, несовместимым понятием баллады Владимира Высоцкого. И те стихи были настолько явно лучше разыгранного на экране средневековья, что стрела просто не могла, не имела права попасть в моё сердце, раз и навсегда отделив битву от любви.
   Тот самый Робин, лесной брюнет со знаком качества, совершал свои подвиги под музыку ирландской группы "Clannad". И хоть мы, младшие школьники того самого первого летнего показа, не знали всех этих подробностей, названий и фамилий, но зато чувствовали безупречно - как подснежник весну, как птица небо, как зверь тропу. Так надо, так будет, так должно быть. Каждая новая серия только обостряла шестое чувство до невыносимого состояния, и в этом была вся жизнь.

Душить трагедией

Хочется воспеть

   Здесь вечерами бывает очень тихо, и воздух, прохладный - вплоть до тумана - пахнет травами, домом и дымом, лёгким миром и простым понятным словом. Петух уснул, не в силах больше кукарекать; собака знает, но молчит. Малина собирается зреть тайно. Только я ничего не знаю и не сплю.
   Надо мной в небе царит сплошной Пифагор - там три видимые мне звезды, как ещё не доказанные вершины А,В и С; там мысленно проведена гипотенуза в сто парсеков длиной; там её квадрат, всегда равный сумме.
   День окончен, как школа. И я опять ничего не знаю. Я не гений, не потомок негров безобразный и не Александр, но есть один параметр, по которому я подхожу.
                                  Но я плоды моих мечтаний
                                  И гармонических затей
                                  Читаю только старой няне,
                                  Подруге юности моей,
                                  Да после скучного обеда
                                  Ко мне забредшего соседа,
                                  Поймав нежданно за полу,
                                  Душу трагедией в углу,
                                  Или (но это кроме шуток),
                                  Тоской и рифмами томим,
                                  Бродя над озером моим,
                                  Пугаю стадо диких уток:
                                  Вняв пенью сладкозвучных строф,
                                  Они слетают с берегов.
   Ни старой няни нет у меня, ни забредшего соседа, ни утиного озера. Одна лишь трагедия и угол. Трагедия под прямым углом. Мне говорят: всё, что берёт за душу - хорошо. А я в ответ: иногда не хорошо, иногда это трагедия. А мне: посмотри, тут искренние порывы. Но я уже никуда не могу смотреть, я задушена трагедией, и у меня нет слов.
   Я не могу ничего доказать, пусть Пифагор доказывает. Я ничего не знаю, ведь я не Пушкин.

Как ты оцениваешь эту кошку?

Что-то есть

- Как ты оцениваешь эту кошку? - спросила я Эвелину.
   Это кошка довольно древняя, времён ещё художественной школы. И мне очень нравится её жизненное выражение лица, и расплывчатая розовая подушечка на расслабленной лапе - не подушечка, а намёк, как всё в этом звере. Как он сам по себе, но такой пушистый - и в древние неумелые времена, и в новые модернизированные - такой пушистый, как будто готов принадлежать. Если не целому хозяину, то хотя бы его руке. Как будто готов любить эту ладошку, молчаливо, но явственно раздражаясь, когда она пытается прижать к полу опять чем-то недовольный хвост. Он вырвется всё равно, он выкрутится. Но намёк на любовь останется. У него - сердце зверя, у тебя - зверь в сердце. Ну и как ты оцениваешь?
 - Как пережиток прошлого, - ответила Эвелина. - Но если ты хочешь её сфотографировать - фотографируй.
   Обычно моя дочь безжалостна к своим старым работам. Но в кошке, видимо, что-то есть. В кошке всегда что-то есть.

В надежде на "четвёрку"

   Когда-то, на заре туманной юности, я учила школьной русской литературе один седьмой класс. Класс литературу усваивал неважно, читать по-доброму не хотел, а по-злому я тогда ещё не умела, потому что не знала жизни. И теперь тем более не умею, потому что жизнь в общих чертах знаю.
   Одного из класса звали Вазир. Лет ему было приблизительно на два больше, чем положено семикласснику, и, по канонам своего племени, он, видимо, уже считался не мальчиком, а воином.
   Были у Вазира густые чёрные кудри, жгучие выразительные глаза, усы и рост выше меня. А воевал Вазир за "четвёрку" по литературе - тихо, но очень настойчиво.
   Читать он ничего не читал, наравне с остальными (а может, и не умел хорошенько по-русски), но каждый божий урок - перед ним или после - он вырастал перед моим учительским столом, смотрел печально и твёрдо. Потом говорил, тихо шевеля усами.
 - Ирина Владимировна, пожалуйста. Поставьте мне "четвёрку".
Дело чести у него было такое, что ли?
   Я, по канонам своего племени, поставить Вазиру "четвёрку" никак не могла. И это было делом не только моей чести, но также ума и совести. Положение моё было не из простых. Потому что строгая бывалая завуч предупредила ещё в сентябре: "двоек" у тебя за четверть быть не должно. Как? А вот так. В любой непонятной ситуации рисуй "тройку", а потом ложись спать.
   Какое там спать? Вечером, проверив дома очередную пачку семиклассных сочинений, я рыдала от отчаянья. Жизни не знала. Не знала, что пройдёт и это. И вон то, и всё. Кроме Вазира.

"Выше Радуги"

   Из всего радужного семейства мне наиболее ярко светил папа. И тогда, и теперь. Он был Боярский, но при этом не мушкетёр. Диалоги с его участием полностью семицветны. Как явление природы, которое хочется наблюдать в свежем после дождя мире.
   Папа был талантливый, беспомощный в быту, вечно и мнимо больной. В детстве я особенно любила лечебно-профилактическое:
 - Для чего ты выпил анальгин? У тебя что, болит голова?
 - Нет, но может заболеть. Болезнь легче предупредить, чем лечить.
 - В таком случае выпей хину.
 - Зачем?
 - Но вдруг когда-нибудь ты заболеешь малярией.
 - Правильно!
 - А теперь прими цианистый калий.
 - Зачем?
 - Всё равно ты когда-нибудь умрёшь.
 - Исключено! Весь я не умру.
И радужный папа целует радужную маму. И верно, весь он не умрёт. Ведь папа пишет музыку, прямо в домашних условиях, превозмогая больное горло и субфебрильную температуру.
   А теперь мне нравится, как он отчитывает за утренним столом своего сына-поэта за "двойки" по физкультуре.
 - Я не ленюсь, - не сдаётся сын. - Просто спорт и искусство несовместимы.
При этом мальчик выглядит отменно сложенным, у него просто на лбу написаны занятия бальными танцами, гимнастикой, плаваньем и обязательно какой-нибудь борьбой. Но это магия фильма. В нём всё не так, в нём всё кажется.

В середине

    

                          В середине лета, как полный нуль,
                          Ты стоишь, предвкушая своё начало.
                          Над тобой неспешно взошёл июль,
                          И дождю и солнцу в нём места мало.

                          Ровно в шесть, как в сказке, вскричит петух,
                          И настанет утро - других не хуже.
                          Выбираешь дело - одно из двух.
                          Говоришь внутри, а живёшь снаружи.

                          И живёшь, и льётся прямая речь...
                          А вокруг происходит на белом свете
                          То ли детский мяч, то ли детский меч,
                          То ли дети вовсе уже не дети.

                          То ли ночь такая, других темней,
                          То ли смех, то ли медленный бег по кругу.
                          Ты стоишь в июле в один из дней,
                          И твоей голове не пора ли к югу?

                          Ты стоишь в июле, как шесть утра,
                          Предвкушая дождь или солнце снова,
                          Как прямая речь, как своя игра,
                          Как большая буква в начале слова...