Осенняя терапия

   Ещё Корней Иванович Чуковский сетовал, что знакомство с Пушкиным в школе начинается с таких текстов, после чтения которых у детей гарантировано не появится желание это знакомство продолжить. Возникает подозрение, что цель чиновников от образования именно в том и состоит: если уж отпугивать, то наверняка, со знаком качества, на всю оставшуюся жизнь. Сто лет прошло, а ничего не изменилось: всё та же пейзажная лирика - отрывки из "Евгения Онегина", потом ещё "Унылая пора! Очей очарованье!, "Зимнее утро" ("Открой сомкнуты негой взоры..."), "К морю" ("Ты ждал, ты звал...я был окован; вотще рвалась душа моя. Высокой страстью очарован..."). И уж точно ни одно сердце школьного возраста не заставят трепетать строчки "Несчастью верная сестра, надежда в мрачном подземелье разбудит бодрость и веселье..."

   Министерство просвещения, очнись. Посмотри в глаза печальной правде. Сколько ещё поколений школяров нужно принести в жертву, чтобы стало ясно: Пушкиным нужно заразить, очаровать. Подсадить нужно на Пушкина, чтобы потом без него было невозможно дышать. Вот тогда (в своё время), может быть, и лирика откроется, и даже "Навис покров угрюмой нощи"; интересно ведь, что довело до слёз на экзамене старика Державина. И эти слёзы пробьются сквозь ученические бряцающие строчки. Это будет уже другое. Это будет любовь. Но до любви нужно ещё дорасти. И начинается она, как известно, с изумления и тайны, а не с контрольного вопроса "В каких строчках выражено отношение поэта к няне?"

  Как же я ненавидела эти вопросы! Зато прекрасно помню, как в классе третьем или четвёртом отыскала в толстом томе стихотворение "Жених".

                     Сидит, молчит, ни ест, ни пьёт
                     И током слезы точит,
                     А старший брат свой нож берёт,
                     Присвистывая точит;
                     Глядит на девицу-красу,
                     И вдруг хватает за косу,
                     Злодей девицу губит,
                     Ей праву руку рубит.

   Вот именно такого хотелось, ещё, и побольше. И такое отыскалось незамедлительно: "Вурдалак", "Утопленник", "Бесы"...  А главное - никто не лез с вопросами, не грозил двойкой, если не выучу наизусть, не нудил про "образы". Это была свобода. Это было упоение. Это был Пушкин.

Яблочная пустота

   В самом конце августа получила я из той части страны, где зреют яблоки, весомую посылку. С натугой взяла я её из рук курьера, услышала знакомый аромат. И опытный почтовый сотрудник, вероятно, тоже его услышал: вход в картонную коробку под наклеенной бумажкой с адресом явственно говорил о том, что здесь побывали до меня. И весы потом подтвердили: ещё как побывали.

   В прежние времена я бы расстроилась и разозлилась. Мне было бы противно, как на базаре, когда обвешивают прямо в лицо. А сейчас я думаю: какая должна быть жизнь у человека, чтобы он, как маленький оборвыш, таскал яблоки из чужих посылок? И даже не очень старался это скрыть. Правильно, очень и очень неважная должна быть жизнь у такого человека. И если её скрасит хоть немного настоящее, живое яблоко - пусть. От меня действительно не убудет.

   Посылку я распахнула настежь, поставила у стены, и она стала меня встречать. Каждый раз, заходя в квартиру, я прямо с порога знала, что яблоки здесь, и жизнь прекрасна. Что в яблочное море можно всегда нырнуть и плыть, разгребая тёплые спелые волны - красные и жёлтые, старинных проверенных сортов.

   Можно было ходить к яблокам в любое время дня, а ночью чувствовать за стеной их дружное тихое присутствие.

   Хотелось, чтобы они жили тут всегда, но яблочное море мелело на глазах. Уже приходилось черпать не беззаботно, а задумчиво, с мыслью, что вторая половина всегда убывает быстрее первой, и особенно беззащитен самый последний слой.

   Наконец, в коробке осталась одна яблочная пустота, едва уловимо ароматная, как последний маленький привет большого урожая. Я смяла картонные бока, попрыгала сверху, чтобы лучше вошло в мусорный пакет, и унесла на помойку. А в мире происходило вечное движение: плыли и плыли из яблочной части страны в нашу неяблочную весомые тёплые посылки, и почтовые работники с тяжёлой судьбой запускали и запускали в них свои решительные, ни в чём не сомневающиеся руки.

Лето напоследок

   Говорят, что бабье лето называется так потому, что к его приходу огородно-полевые работы в основном заканчивались, урожаи прибирались в закрома, и женщины могли, наконец, выдохнуть.

   Вот прямо сразу, как встала в пять утра, так и выдохнуть: хлебы да каши горшок в печь посадить, корову подоить и в стадо отправить, всем прочим корму задать, в избе прибрать, всё перестирать-перештопать, горшок со щами в печь посадить, рубашки детям скроить, всем корму задать, посуду помыть, баню истопить, корову встретить, подоить... А после - отдыхай-не хочу. Лето ведь.

   Мы и сейчас, в своей совсем не природной жизни, не знаем, как лучше распорядиться этими  будто выпавшими из календаря жаркими и прозрачными сентябрьскими днями. Как будто нам дали второй шанс, и нельзя просто так взять и упустить его, как упускали мы раньше много таких невероятных дней, проходили насквозь, не останавливаясь ни на минуту.

  Пока не зарядили всерьёз холодные дожди, нужно спешить к деревьям. Что в нашем городе есть хорошего, так это дендропарк. После некоторых блужданий по его тропинкам можно найти такую тишину, что малейший необычный звук покажется в ней громким. Как будто среди ясного дня падают на землю редкие тяжёлые дождевые капли. Это листья так что ли отрываются от веток?

   А это падали, совсем немного мимо головы, мелкие сибирские ранетки, надкусанные с одного бока. И два зверя, на манер белки или бурундука, сидели высоко в ветвях, небрежно пробовали и бросали, снова пробовали и снова бросали. Не съем, так надкушу? Почему? Зачем? Что за таинственная трапеза? Ничего-то, ничегошеньки не знаем мы о мире, который называем своим.

Смотри, самолёт! Вот самолёт знаем.

Старшие

   Второго числа геркулес я помешивала в кастрюльке прежний, а рубашку можно гладить уже не белую, а любую, не вызывающих расцветок. Да хоть бы и бирюзовую.

   Как бы эффектно могла плюхнуться сейчас на шелковистую эту ткань большая, горючая, искренняя слеза! Ведь будто вчера отвела я в школу за рученьку своего похожего на Знайку первоклашеньку, и вдруг... Очки, правда, никуда не делись, а вот что касается рученьки, не говоря уже о первоклашеньке...

   Теперь я говорю: "Только не забудь позвонить", когда убегает в парк за семью дорогами. Теперь у них чат класса, где все до единого - админы. Теперь на столе - толстая тетрадь, подписанная "Настолки и заметки". Но когда мы играли в те настолки, заметок я что-то не заметила ни одной.

   Нет-нет, слеза у меня не плюхнется, не дрогнет утюг. И будет тверда моя геркулесовая рука. Но всё же не могу удержаться, смотрю в окно - как шагает по нашей тихой, но в этот час тесной от рюкзаков улице, помахивает зелёным мешком со сменкой, резко переходит на бег и скрывается из виду.

   Теперь они старшие в своей младшей школе. Самые важные в маленьком, как теремок, трёхэтажном домике. Бывалые, солидные. А уж как выросли за лето! Остепенились.

 - Ну, как прошёл первый день, Игорян? - спросила я. - Что нового в классе?

 - Только цветок, - ответил Игорян. - Очень большой.

   Цветок... Бери выше. Это подарок от класса учителю в честь Дня Знаний (облегчённо выдохнули родительские груди: никаких букетов!)

 - На перемене Богдан толкнул Максима, - поделился Игорян новостями старших в младшей школе, - прямо возле цветка. Но ты не волнуйся. Максим упал мимо, только листья слегка закачались от ветра.

Под лупой

Спасибо тебе, Лето, за то, что не прошло даром.

                                   Под лупой

             Однажды изучить природу
             Задумал Курочкин Кирилл.
             Он на фрагменты огорода
             Большую лупу наводил.

             И в первый раз увидел чудо -
             Что в мире всё играет роль:
             И голубая незабуда,
             И тот лиловый колоколь.

             И неприметная ромаша,
             С петрушей скромной наравне,
             И ярко-красная букаша
             С горохом чёрным на спине.

             И было так прекрасно это,
             Так пела скрипа кузнеца,
             Что на лице размером с лето
             Улыбе не было конца.
 

"Девочка и эхо"

   Хорошо смотрится в самом конце лета фильм "Девочка и эхо", по рассказу Юрия Нагибина. Старый, чёрно-белый, малоизвестный, абсолютно заслуживший все свои многочисленные призы и награды, с невесомой очаровательной Линой Бракните в главной роли.

   Очень хорошо смотреть этот фильм на исходе августа. Как уплывает и возвращается лодка, как обрываются надписи на песке, стёртые босой пока ногой. Но туфли уже наготове, и пора уезжать. Мы сюда ещё вернёмся? Но никто не может дать уверенного, чёткого ответа на этот вопрос. И море хранит свою тайну, неземного своего Ихтиантдра.

  Вот и Вика такая же - не от мира сего. Она собирает эхо в прекрасной стране Синегории, которая расшифровывается очень просто: Коктебель. Далеко не тот, конечно, Коктебель, в котором Волошин с летающей шляпой и все его парящие в потоках гости, но всё-таки вполне ещё Коктебель. Там и эхо водится, и мальчик на берегу собирает сокровища в коробочку.

   А тут девочка. Ей показалось, что мальчик ничего, и она доверила ему своё эхо. Мальчик эхо взял, да сохранить не сумел. Так бывает, к сожалению, почти всегда. И теперь, сколько ни кричи, не отзовутся горы, не отзовётся нужное тебе хрупкое чьё-то сердце. И август на исходе. Самое время спохватиться и ценить. Ценить это лето, хотя бы его и остался в запасе один-единственный день.

В родное Н

   Домой возвращались в семь: на циферблате часов, на термометре градусов. И то, и другое говорило о том, что лето прошло, и кое-что отныне волнует больше росы и тумана. А именно: успеем ли за две минуты стоянки запрыгнуть в вагон со всеми своими рюкзаками и сумками? Я всегда боюсь, что не успеем. И всегда успеваем.

   Минут за пять до прибытия нашего пассажирского по соседнему пути, с ужасным лязгом и грохотом, обязательно промчится на полной скорости бесконечный товарный состав. Промчится в одном метре от нас, поднимая страх и ледяной ветер. Промчится безжалостно и полностью объяснимо: ведь на пассажирский здесь всегда хочет сесть очень мало людей. А если мало, то за людей их можно не очень-то и считать.

   Но вот уже мы перетерпели товарный, вот мы успели. Только разместились, а через пять минут уже: быстрее бы приехать. И как это я в детстве могла с упоением смотреть в окно на одинаковую в течение многих часов природу? Ведь это и думать о чём-то надо. А где взять такую длинную мысль? Теперь мысли толкутся в голове исключительно короткие: скорей бы приехать.

 - Мама! - объявил Игорян, по шею и уши сидя в Яндекс-карте. - В десяти километрах отсюда есть село Малый Антибес и Большой Антибес.

   И точно: в Малом Антибесе и население оказалось малым - 238 человек, а в Большом большим - 396. Без малого тысяча больших и малых антибесовцев. Ой, что там делается долгой и сибирской нашей студёной зимой! Глушь и снег - это само собой, и невидимкою луна, и вёрсты полосаты в сумрачной нашей беспредельности. Здесь тысяча антибесовцев на один квадратный километр, а за все другие квадратные километры никто не может поручиться.

   Здесь путь один, а дорог - не меньше, чем людей. И каждый знает свою, и выходит - собранно и тихо - ровно на своей станции Тайга, а то в Юрге или в Болотной, в малом Яшкине успевают за минуту. И входят новые на освободившиеся места.

   И мы тоже доедем, и многие вытекут из вагона в родном нашем Н, повезут чемоданы - каждый в своём направлении. Как будто и не лежали только что на соседних полках, не вдыхали коллективный доширак, не смотрели в окно на явно желтеющие леса, полные, говорят, в этом году грибов. Забросишь ведро, и оно возвращается полное, без единого ложного опёнка. Полное правдивых, настоящих груздей.