Попкорн

   Игорян не очень удачно разорвал пакет, и ветер старался выдуть из него всю кукурузу, как бы намекая на то, что кукуруза тоже воздушная. Приходилось держать, прижимать. Но пока стояли на светофоре, несколько штук всё же упало на тротуар. На сером очень свежо и ярко смотрелись маленькие застывшие взрывы жёлто-молочного цвета.
 - Это не мусор, - сказал Игорян. - От съедобного окружающая среда не пострадает.
   В этот момент откуда ни возьмись  на упавшую кукурузу упал голубь и проглотил её в два приёма, как бы подтверждая: окружающая среда не пострадает абсолютно.
   И я не пострадаю, если прямо на улице зачерпну из рваного пакета несколько воздушных кукуруз. И остановиться на этом будет не так уж просто.
 - В каком веке изобрели попкорн? - спросил Игорян.
   В каком? Скорее всего, в древнем. Кто-то сделал случайное открытие, а потом рассказал всем. Или не хотел рассказывать, но все и без его рассказа сами подсмотрели.
   Я же открыла свой личный попкорн, ещё не зная о том, что он съедобен. Взрослые говорили, что так называется весёлая прыгающая музыка, под которую каждое воскресенье метались и толклись в прозрачной ёмкости шары "Спортлото". Потом один случайный шар катился по специальному жёлобу, и ведущая торжественным голосом объявляла:
 - Номер семнадцать: водное поло.
   И вся страна (подумать только!), целая страна в этот момент хотела зачеркнуть в своих личных лотерейных билетах №17, а кто-то и в самом деле зачёркивал. Чувствуя, как возрастает его сердцебиение, ждал следующего шара.
   Всем, конечно, хотелось угадать шесть из тридцати шести, упасть в счастливый обморок и стать легендой. Но угадывали в лучшем случае на три рубля. Ничего, это тоже надежда. Вот в следующий раз, вот в следующее воскресенье...

Дыня нежна

   В августе любят ходить в гости с дыней. Могли бы ходить с арбузом, а ходят с дыней. Как-то изящнее, что ли...
   Арбуз вы и сами можете купить. Скажите мужчинам, и они возьмут самый крупный, небрежно показывая лицом, что для них это пустяк. Мужчины жмут арбуз сильными руками, слушают, каков хруст, и умеют отличить арбуз-девочку от арбуза-мальчика. А по мне так все они мальчики в самом расцвете сил - красивые и, как водится, в меру упитанные.
Арбуз брутален и при покупке требует известной мощи. Монументальный, бытовой.
   Иное дело - дыня. Дыня по плечу всем слоям населения. Дыня нежна. В дом её приносят на сгибе руки, как ребёнка. И цвет её не поддаётся никакому описанию. Дынный цвет. И сверху сухая тонкая сетка натурального древесного оттенка - сразу видно, что дыня как следует полежала на солнце.
   Арбуз - экстраверт, общительный. Звучит звонко и чернозубо. Дыня, наоборот - вещь в себе, матовая, ни с чем не сочетаемая. Прямо так и советуют: ешьте дыню отдельно, ни с чем не мешая и не путая. Дыню дарят.
   Когда я с маленькой дочкой шла за фруктами в августе или сентябре, дыня в подарок от яркого южного продавца была обычным делом. Вернее, дынька - маленькая, крепкая, похожая на детский оранжевый мячик "Колхозница". Игрушечная такая дыня, простецкая и сладкая безошибочно.
   Но в гости такую не берут. В гости берут задумчивую "торпеду", бледную и непредсказуемую. Нежную и загадочную берут в гости "торпеду". Прекрасную, как незнакомка.
   Захочет она - и будет сладкой, насквозь медовой. Полупрозрачной от внутреннего своего солнца. А то вдруг попадётся не очень. Но неизменно нежная и таинственная, и поэтому мы легко прощаем ей это не очень. Как прощаем лето за бесконечные дожди или тяжёлый зной. Как прощаем себя за то, что опять не удалось выбрать лучшее, хоть мы честно старались изо всех сил.

Комариная песнь

   Вязкой и душной, невыносимой августовской ночью, когда к телу идёт не сон, а изнурительное вращение с боку на бок, и мысли в голове крутятся изнурительные, скудные, боковые. Какие-то ничтожные мысли крутятся, вместо мыслей великих и неисчерпаемых.
   Крутятся о том, что в будущей жизни, если она, конечно, есть, ни за что не хотелось бы стать комаром. Одиноким залётным комаром в тёмной и душной комнате. Потому что комара такого немедленно хочется убить.
   Да, я хочу убить такого комара - за то, что зудит прямо в ухо, за то, что приземлился лёгкими лапками и приготовился пить мою таинственную ночную кровь...
Хлоп! Мимо.
   Комар немедленно испугался и притих. Но через несколько секунд уже забыл об этом, и снова зудит над самым ухом, снова лапки у него...
Хлоп! Мимо. Хлоп! Мимо.
   Драгоценные минуты внешней и внутренней жизни уходят на борьбу с насекомым, которое тоже в пищевой цепочке, а значит, необходимо на планете. И зла оно мне вовсе не желает, я сама придумала это зло. И даже не подозревает о том, что я личность, и мне не спится.
Хлоп! Мимо.
   И снова комариная песнь над самым ухом. Может быть, кровь с отрицательным резусом считается особым деликатесом у одиноких комаров в ночи? Мне очень жаль, комар, но...
Хлоп!
   Чтобы ты не рекомендовал меня своим хоботковым друзьям.
Хлоп! Хлоп!
   Я ведь и забыла совсем, комар, что ты одинок.

Любит-не любит?

   На свете столько цветов, у которых круглая серединка и тонкие лучи-лепестки во все стороны. В том числе цветов полевых, несмелых, попутных. Но поговорить откровенно люди почему-то выбрали ромашку. Может быть, потому, что она самая милая? Язык не поворачивается сказать что-то плохое о ромашке. Вот крупные, скажем, розы на платье у девушки могут и осудить, и даже сказать, что она "в жутких розочках". А попробуйте сказать: "В жутких ромашках". Это будет неправильно, не по-русски. Это полностью несовместимые друг с другом слова.
   Ромашка - больше, чем цветок. Это состояние души. Особое настроение, спонтанный порыв, очень часто абстрактный и безадресный, на всякий случай: вдруг меня кто-то любит? Мелочь, а приятно.
   Мы сидели в своём солнечном дворе, в том ещё возрасте, когда тебя вообще-то все безоговорочно любят, но уже начинаешь сомневаться. Тоже абстрактно начинаешь сомневаться, смутно. Но тень предчувствия подступает к сердцу, как облако к солнцу. Поэтому лишний раз уточнить не помешает.
Любит-не любит-любит-не любит?..
   Лепестки были очень белые, очень тонкие, очень непредсказуемые. И если вдруг выпадало "не любит", становилось тревожно, как будто и в самом деле не любит. Кто? Да какая разница?
   Хорошо, что у нас во дворе было много ромашек.
Любит-не любит-любит-не любит-любит...

Чтобы хоть немного, но обжечься

   Крапиву, конечно, я в детстве любить никак не могла. Сторонилась, как и все нормальные. Но крапива не сдавалась, и регулярно вставала на пути, желательно в мой полный рост, желательно неожиданно, где-нибудь в тени. Очень часто в малиновых кустах, которые и сами по себе колючие, так что пока тянешься за ягодами, от которых разбегаются глаза, пока изворачиваешься за самыми спелыми, покрывая тонкие коричневые руки тонкими белыми царапинами, а крапива уже тут как тут. По ногам, как по бульвару. Ай, жжётся, ай!
   Теперь бы набраться мужества и не чесать укушенные места. Но мужества, как правило, не хватало, и тогда на коже появлялись крапивные волдыри - не очень страшные, но малоприятные.
   Без крапивных волдырей не обходилось ни одно лето, как бы виртуозно не обходили мы острые ярко-зелёные углы. Краем уха я слышала, что из этой неприятной травы даже варят приятный и очень витаминный суп. Но у нас такой никто никогда не готовил. У нас готовили со щавелем, и я даже его ела в те летние дни. В те истинно летние, когда была абсолютно счастлива и поэтому могла любить хоть какой суп, даже зелёный. А потом уж больше не любила никогда. Не случилось.
   Крапиву я тогда обходила исключительно стороной. В то время я ещё ничего не знала о заброшенных домах и заросших палисадниках. Это знание приходит потом, постепенно. Когда вдруг начинаешь ловить себя на мысли, что крапивный куст здесь смотрится не сорняком, а вполне по-хозяйски. Как будто крапива - это собственное имя. Николай Петрович Крапива. А рядом его Анна Ивановна Крапива. В тесном соседстве существуют с ними Василий Егорович и Марфа Игнатьевна Конопля, и вдова Лебеда Клавдия Захаровна, и сроду не бритый бобыль Макар Степанович Репей. И все вместе они - семейство Сорняковых, и дом теперь полностью их.

Просто есть

   Известно, что некоторые народы в некоторых странах уже с мая перестают есть прошлогоднюю картошку. Картошку тёмную, накопившую в себе тяжёлую энергию и скуку пережитой зимы, картошку пожившую и полежавшую, печальную, как дух земляной.
   Мне бы тоже не хотелось есть такую уже с мая, но наша страна - не некоторая. И только ближе к концу июля, где-то в эти дни, на большей части территории начинается первое движение, первая проба.
   Желательно в этот миг очутиться в настоящей деревне. По моему глубокому убеждению, всякий русский человек хоть раз в жизни должен очутиться в деревне. Только в деревне можно понять, что в жизни никогда ничего не меняется, и она бесконечна. Нам ведь это близко - когда бесконечно и ничего не меняется.
   Уж в детстве русскому человеку без деревни обойтись никак нельзя. В идеале - гладить лоб коровьего сына и мелкие, игрушечные его рога, принимать как норму жизни крик петуха и дым из трубы. В самом конце июля видеть, как отправляется в огород вооружённый вилами кто-то взрослый. Как Нептун в зелёное овощное море. Идёт он с вилами мимо зонтов укропа, мимо высокой огуречной грядки, мимо оперённого лука и усатой клубники - туда, где трепещут на ветру ласковые картофельные волны, до самого заборного горизонта.
   Кто-то взрослый критически выберет подходящий куст. Где-нибудь аккуратно, с краю. Примерится вилами - и вот уже лежит поверх земли юное и светлое картофельное семейство, и тёмная сморщенная их прародительница - в центре. Самое наглядное из всех пособий, доказательство бесконечной и неизменной жизни.
   Тёмную прародительницу бросят в кучу для перегноя, нежное и наивное семейство заберут с собой. Может, ещё один куст? Может, и куст.

Кузнечик дорогой

   Ясно, что без Ломоносова не было бы Пушкина, А без Пушкина не было бы всех остальных. И теорию трёх штилей Ломоносов раньше всех открыл, и доказал на личном примере преимущество ямба перед хореем. А то, что было до Ломоносова, читать совершенно невозможно даже филологам, не говоря уже о простых смертных. Да и самого Ломоносова вот так возьмёт и будет читать для души кто-то немножко безумный. Как и Пушкина, и всех остальных.
   Но стоит только увидеть на розе какого-нибудь свекольного цвета спокойного, отрешённого кузнечика, которому вообще до лампочки и ты, и весь твой большой наставленный телефон, и весь твой богатый внутренний мир - в этот самый миг на ум идёт не Пушкин и все остальные, и уж тем более не детская песенка про представьте себе, а идёт он - величественный и разносторонне гениальный Ломоносов. "Кузнечик дорогой, коль много ты блажен..."
   А кузнечик сидит себе дальше - именно блажен и счастьем одарен.
Как же я люблю эти стихи! Больше никакие из всего, что было до Пушкина, не люблю, только эти. "Ты скачешь и поёшь, свободен, беззаботен, Что видишь, всё твоё..."
   Запомнить это стихотворение гораздо легче, чем его название: "Стихи, сочинённые на дороге в Петергоф, когда я в 1761 году ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же".
   Я представляю себе сидящего в тряской карете великого человека в неловком напудренном парике, в кружевных манжетах, которые мешают записывать на ходу торопливо пришедшие на ум строчки. Ломоносову пятьдесят, по тем временам он стар, он уже раньше всех всё открыл и смертельно устал бороться с чиновниками и невеждами. Устал просить о подписании привилегий для академии, в нём осталось мало ярости, но всё-таки она ещё осталась, поэтому он едет и едет, пишет и пишет про дорогого кузнечика, который ни о чём не просит и никому не должен.
   Кузнечик дорогой... А потом уже будет Пушкин и все остальные.
Но кто знает, что за дела творятся в том насекомом, недоступном для нашего ума царстве?          Может быть, кузнечик на свекольной розе отрешён не просто так. Он тоже раньше всех всё открыл, и теперь он устал, и слагает в своём зеленом уме: "Человечек дорогой..." А дальше никак нейдёт, и он бросает на середине строчки, и начинает воспевать свекольную розу и знакомую бабочку - как она крылышками бяк-бяк-бяк-бяк.