Прогулка без стереотипов

   Большинством голосов считается, что дождь - это плохая погода. Особенно затяжной, особенно летом. Когда утром ждёшь нежного тепла и весёлого света, и длинной преданной тени на асфальте, а выходит промозглая сырость, закрытые окна и непрерывно включённое электричество, как в конце ноября. То сильнее идёт, то тише - без остановки. Пытаешься разглядеть сквозь залитое стекло, есть ли пузыри в лужах? Есть... Значит, на целый день. Плохая погода. Совсем никуда.
Так гласит неразорванный шаблон.
   Однажды мой хороший ещё со студенческих лет знакомый, который за те сто лет, что я его не видела, изменился не очень, съел мороженое "Джемка" и прямо на ходу, среди знойного и многолюдного июньского дня извлёк плоскую фляжку, которая в художественной литературе деликатно именуется "обморочным плаконом", слегка вогнутую такую фляжку - чтобы мужчинам было анатомически удобно хранить её возле самого сердца, отвинтил крышку и сделал небольшой, но очень вдумчивый глоток.
 - Теперь понятно, - сказала я, - почему ты сегодня без машины. - Ты не просто хочешь ходить ногами, ты хочешь ходить ногами и одновременно употреблять коньяк в общественном месте. Удовольствие два в одном?
А он в ответ:
 - Первая предсказуемая реакция. Ты опутана стереотипами, как цепями. А в этой фляжке вода, мне просто удобно так её носить.
   В самом деле опутана... Почему в плоской фляжке не может быть вода? И во время прогулок по жаре пить нужно действительно так - по одному вдумчивому глотку.
   И пока все думают, что дождь - это плохая погода, можно переждать самый безжалостный её ливень, а потом пойти гулять без стереотипов. И видеть из-под зонта, как из-под козырька, все огромные плюсы, самый первый из которых - абсолютно пустой парк. Абсолютно. Как параллельное безлюдное пространство, доброе ко всем нашим странностям. Игорян идёт и хвалит дождь. И я хвалю.

Мой маленький центр

   Наши организмы настолько отвыкли от тепла, что какие-то двадцать четыре градуса на солнце воспринимаются как несусветная жара. И когда вдруг на пути встречается дом-пломбир, хочется потянуть за снежинку и войти ненадолго, просто перерыв. А лето снаружи пусть такое и будет - несуразное и угловатое такое, внезапное и противоречивое, как Анна Адамовна из фильма "Покровские ворота". Чтобы всё возможное распустилось и зацвело в один день - всё в кучу, и большая гроза сверху, с молниями и потопом.
   Но нельзя войти в нарисованный пломбир, ни дважды, ни однажды. И мы на мягких, расслабленных ногах бредём к киоску; они здесь на каждом углу, и возле каждого маленькая очередь - так дружно воспринимают отвыкшие тела двадцать четыре градуса на солнце.
   Этот ваш центр. Так говорят жители новых и современных микрорайонов - таких, что и в рекламе показать не стыдно. Сплошная клаустрофобия, а не город этот ваш центр. Всё заставлено, как свадебный стол - и торт в три яруса, и лебедь жареный, и цельный заморский ананас; всё застроено так, что лишнему парашюту одуванчиковому негде упасть. Теснота, парковки, огораживание... Нет, мы сегодня своим ходом, потому что на машине к вам не проберёшься, только нервы зря потратишь. Вот у нас - такие виды необъятные открываются с большого этажа, такие просторы до горизонта, такие соловьи поют! А воздух! Вы ещё помните, что такое воздух? А тишина и благодать! А парки! Нет, это не у вас тут парки, это у нас парки гулять-не перегулять; не то что этот ваш центр - два часа, и обошли весь, дыша чужими духами и выхлопными туманами.
   Здесь всё близко и всё далеко, шумно и тихо, старо и ново, сто лет знакомо и ещё не открыто. Мой маленький центр. Я здесь знаю, как пройти - наискосок, дворами, подворотнями; спрашивайте меня.

Не против боли, а просто так

   Конечно, мы заходим в аптеку не от полноты своего счастья. Это сейчас у меня так. А в дошкольном детстве был праздничный подъём в душе всякий раз, когда от ворот детского сада мы сворачивали не сразу налево, домой, а предварительно направо, в аптеку. В том маленьком помещении пахло лекарствами, но не страшно, не как в кабинете доктора, а таинственно. И нисколько не пугала выставленная в витрине на уровне моих всё читающих глаз большая чёрная бутылка, подписанная на этикетке: "Желчь". Ужасное слово на ужасной бутылке, но меня-то оно никак не касается.
   И розовая резиновая грелка не касается, у нас дома есть электрическая; и официально одобренная клизма цвета казённой клеёнки; и маленькие толстые банки, которые причмокивали на спину моим несчастным часто болеющим одногруппникам, и они долго потом ходили в сад с круглыми симметричными синяками на спине - как после аккуратной пытки для твоей же пользы. Это и была пытка - стеклом и огнём. Я так не хотела, и мне так никогда не было.
   Я не помню, что покупала в аптеке моя мама, но мне она покупала всегда мелкую жёлтую аскорбиновую кислоту в тёмном флаконе. Сто штук драже сверху были прикрыты очень белой и пушистой, витаминно пахучей ватой - чтобы сто драже лежали уютно и не громыхали; можно принять их в день только три штуки. Это не конфеты - пугали нас взрослые, но как устоишь перед такими жёлтыми? Я принимала больше трёх штук, и ничего страшного не было, и взрослые не так уж много знают.

Мой июнь

   Когда-то я твёрдо знала, что буду жить вечно. И каждый новый июнь подтверждал всем своим трудно заходящим солнцем, розовым и белым клевером, жадно вцепившейся в голое плечо женщиной-комаром: будешь, будешь всегда. Я знала этот закон наизусть, а потом забыла.
   В июне всё только начиналось, сияло где-то впереди. Остановившееся время было счастливым и сиреневым, как пять лепестков; оно исполняло любые желания. А теперь, слушая, как тоскливо и таинственно вскрикивает в тёмных ветвях невидимая и одинокая птица без имени, я думаю о том,что июня стало меньше ещё на один длинный день, ещё на один быстрый год, ещё на одну мгновенную жизнь.
   Обрывки прохожих разговоров, их смех, влетающий в открытое окно, как пух и мух чужой жизни, как потёмки чужой души, как одинокий крик неизвестной птицы... Всё длинно, всё кратко. Всё пройдёт, всё.
   Мой июнь всегда был жёлт юными одуванчиками, чистотелом и акацией, мягок одуванчиками пожилыми и тёплым тополиным снегом. Он был кислым от незрелого крыжовника, пронзительным и острым от первой редиски. К нему липли, как к грибной нежной шляпе, все травинки и листы. Июнь был смешной, как насекомое имя - пенница слюнявая, такой же вездесущий и неуловимый. Он всерьёз относился к самому короткому дождю, к пузырям в луже и совершенно наплевательски - к длинному списку литературы на лето. В июне, лёжа на животе, читали только своё.

Пушкин за скобками

   Можно подумать, что Онегин с Ленским прямо так и разговаривали друг с другом - на стихотворном языке. Прямо так двое молодых людей - одному двадцать шесть, другому осьмнадцать - непринуждённо перебрасывались в быту изящно рифмованными фразами, выделяя соответствующей пунктуацией все замечания и уточнения.
                                     "Куда? Уж эти мне поэты!"
                                     - Прощай, Онегин, мне пора.
                                     "Я не держу тебя; но где ты
                                     Свои проводишь вечера?"
                                     - У Лариных. - Вот это чудно.
                                     Помилуй! и тебе не трудно
                                     Там каждый вечер убивать?"
                                     - Нимало. - "Не могу понять.
                                     Отселе вижу, что такое:
                                     Во-первых (слушай, прав ли я?),
                                     Простая, русская семья,
                                     К гостям усердие большое,
                                     Варенье, вечный разговор
                                     Про дождь, про лён, про скотный двор..."
   Конечно, они перебрасывались прозой. И, вероятнее всего, по-французски. Это Пушкин потом уже специально для нас перевёл - сначала на русский, а потом на поэтический.
И письмо Татьяны перевёл; и все её немногие разговоры с Онегиным, и многие думы о нём. И свои многие думы. Он все наши думы взял и перевёл. А в скобках расставил уточнения - для нас, внимательных и любопытных. Сам-то Пушкин всегда был за скобками.

Городское подсознательное

   Иногда мне кажется, что городское пространство - это сплошной и безнадёжный хаос. Непонятно, почему именно здесь и под таким углом построили это высокий, быстрый и визуально как будто кривобокий новый дом. Он некрасивый и здесь не вписывается. И огромные уродливые рекламы на одной ноге не вписываются, и очень жалко очередной маленький сквер, вырубленный под парковку. И на бронированные двери подъездов невозможно смотреть без содрогания. Всё это делается сознательно, с полным равнодушием к эстетике, удобству, гармонии и красоте.
   Но тем интереснее замечать в городском пейзаже детали истинные, время и место которых продиктовано подсознанием, а значит, их искренность не подлежит сомнению.
   Однажды во время прогулки в непривычную от дома сторону мне попалась на глаза скульптура, изображающая знаменитого с детства мультипликационного персонажа: да это же лодырь и двоечник Вовка из Тридесятого царства, который так мечтал о пирожных и мороженом, так распахивал им навстречу свой необъятный рот... Я помню. Но почему именно Вовка? Почему здесь? Что хотел сказать его автор?
   Автор хотел немного оживить скучную улицу, хоть мимолётно, но всё-таки поднять настроение прохожим - пусть не хмурятся, а пойдут и купят себе пирожное или мороженое, и сами их съедят. Так весело и непринуждённо смотрится в разгар самого буднего дня этот мультипликационный Вовка на троне. И вывеска в том же самом скверике, от Вовки наискосок, над входом в аккуратное современное здание гласит: "Приёмная депутата такого-то". Тихо! Идёт работа с населением.
   Это не специально так получилось. И не было перед установкой скульптурного Вовки никакого слёта Василис по обмену премудростями. И разум наш не всегда в состоянии отделить реальность от фантазии, но подсознание обмануть нельзя, и приговор его обжалованию не подлежит: добро пожаловать в Тридесятое; приготовьтесь износить семь пар железных сапог, чтобы попасть туда.

Трон на колёсиках

   Трон на колёсиках - одна из достопримечательностей нашего города. Всякий желающий прохожий может сесть на него и совместить свою голову со специально нависающей короной: левое, рациональное полушарие мозга совместить с солдатской каской, а правое, творческое - с шутовским колпаком и бубенчиками. И так несколько весёлых секунд. Потом оставить корону без головы и дальше идти своей дорогой.