К чему приводят блины

Почему именно здесь?

   Написать этот рассказ мне подсказали блины. Утром выходного дня я спросила проснувшегося Игоряна: сварить ли на завтрак молочную кашу или поджарить блинчики?
   Твёрдым, недрогнувшим голосом мужчины Игорян ответил: блинчики! Сам и тесто мешал, говоря про желтки: солнышки. Все дети говорят про яичные желтки: солнышки. Из поколения в поколение.
   Потом уже я сама разбавила как надо. На глазок. Я почти никогда и ничего не отмеряю строго по рецепту, разве что рис и воду для плова. А блины - это всегда как получится. И всегда получается по-разному вкусно.
   Вот я стала жарить. И опять. На моей блиннице помещается в два ряда шесть одинаковых маленьких блинчиков. И почему-то теста всегда получается ровно: последняя партия шесть штук и плюс ещё один - гордый и одинокий. Не полблинчика, заметьте, не полтора. Ровно один полноценный, и ни капли больше. Всегда. Как это выходит, я не знаю. Наверное, у нас живёт домовой, он-то и ведёт мою руку. Намекает, для кого этот последний блин предназначен.
   И в этот раз тоже. О многом успела я подумать за те 15 минут, пока жарились мои блины.
Например, о библиотечном штампе, который ставят всегда почему-то на семнадцатой странице книги. А шестнадцатая и восемнадцатая чем хуже?

Мои кисельные берега

   Фрукт - яблоко. Поэт - Пушкин. Кисель - клюквенный, говорю я, тщательно мешая против часовой стрелки. Красная пища в кастрюльке густеет прямо на глазах, медузеет.  Вот крахмальная вода вся вышла, можно теперь и выключить плиту. Только три факта знаю я про крахмал.
Первое: живёт он преимущественно в картошке.
   Второе: сжимать в руках пакет с крахмалом очень приятно. Такой аппетитный получается хруст, будто кто-то прошёл под окном избы в больших подшитых валенках. По свежему снегу, настоящему снегу, ни одним зверем, ни одной птицей ещё не тронутому снегу. И в окно скорее смотреть - кто это там так рано промелькнул? Не чужой ли? А уже и след простыл, и нет никого. И будет о чём подумать человеку - тому, кто идёт; тому, кто глядит.
И я подумаю, скрипя тихонько толстым белым пакетом.
   Третье: густую крахмальную воду нужно нацелить приблизительно в центр красного, а не с краю. Иначе стечёт по стенке чашки прямо на плиту и прикипит всем сердцем. Это с опытом приходит, постепенно догадываешься, как надо, как лучше. Размешиваешь быстро - и готово блюдо без комков.
   Только клюквенный мой берег кисельный. Только в студёную зимнюю пору. Только не очень густой.

Информация для невнимательных

  Как это мудро - рисунок на упаковке оставить прежним, а название содержимого ненавязчиво поменять. И невнимательный, доверчивый покупатель уже попался в ловко расставленные сети. Всё. Дело сделано. Производитель довольно потирает руки, подсчитывая прибыль. Но невнимательным-то что теперь делать, если они привыкли вот к этой картинке и, точно зная, что под ней скрывается, берут не глядя?
   Нести в магазин со словами: "Заберите обратно вашу гадость!" А магазин в ответ: "Но вы же сами её взяли, своими руками. Никто же насильно не заставлял вас это делать, не так ли? Не уговаривал, не рекламировал, дыша в спину. Вот тут, обратите внимание, мелкими буквами у нас информация о товаре, и срок годности указан. Вот название разборчиво. Чего же боле? Вы ведь читать умеете, не так ли? А невнимательность, рассеянность и прочее - это, извините, ваши личные качества, и мы за них ответственности ни в коем случае не несём."
  Всё правда, от первого и до последнего слова. Не поспоришь. Сама взяла, своими руками,  читать умею. И то, что взяла, понесла, конечно, не в магазин, а прямиком в мусорное ведро.
   Я чувствовала себя героем комикса, над головой которого парит облако, наполненное словами. А внутри облака - бесконечно любимая мной фраза из Т. Толстой: "Ничего не случилось, но, как это всегда бывает с интровертами, я чувствовала, что в моей душе натоптано."

О чём говорит Катя Тихомирова?

Две пары ног

   Фильм "Москва слезам не верит" я посмотрела за всю свою жизнь не менее двадцати раз. И неизменно загадочными и непонятными оставались для меня два момента. Во-первых, зачем потребовалось Рудольфу-оператору переделываться в Родиона? Какой смысл менять шило на мыло?
   Но это не главный вопрос. Гораздо больше интересовало, что имеет в виду директор фабрики Катя Тихомирова, когда говорит по телевизору, что мужчины могут сейчас уйти от голубых экранов и заняться своими делами (и сразу понятно, что Катя не замужем, а то бы она знала, что главное своё дело у мужчины вечером - именно голубой экран, и никуда он от него так просто не уйдёт).
   Наша продукция, далее говорит Катя, заинтересует прежде всего женщин. И я всегда хоть мельком, а думаю: о чём это Катя Тихомирова? Что она подразумевает, но прямо не называет? Что выпускает вверенная ей фабрика?
   Почему-то я никогда не подозревала Катю в косметике. Мази, крэмы... Какое там! Это слишком эфемерно, слишком неуловимо. А Катя Тихомирова неутомимый борец за личное женское счастье. У неё характер.
   Поэтому я думаю, что вверенная ей фабрика выпускала женские колготки.

Куда прячется солнце?

   "Андрейка всё так же ездит на Рыжике. Он за ним ухаживает, кормит, чистит его щёткой, отдаёт ему украдкой свой сахар. Сахар Андрейка любит сам, но никто об этом не знает. Все считают, что он не любит сахар. Настоящий мужчина не ест сладостей."
   Игорян слушает затаив дыхание. Ему нравятся истории про мальчиков, желательно подлиннее и чтобы в прозе. Слушает, не задавая вопросов в середине фразы. Это значит, огорошен совершенно.
   "Далеко-далеко отсюда росло могучее дерево. Его срубил степной бурят Нимай - отец Арсена Нимаева; отрезал кусок, выдолбил середину и налил туда овечье молоко. С тех пор в этой кадушке всегда был айрак - кислое молоко, такое вкусное, что у людей обязательно закрывались глаза, когда они пили айрак. Нимай - отец Арсена - пил его день и ночь и стал самым сильным батором в степи. Но кадушка всегда оставалась полная. Потом айрак стал пить Арсен Нимаев и тоже стал таким сильным, что ни разу не болел и мог побороть в колхозе любого силача.
Теперь айрак должен пить Андрейка, и он станет сильнее своего отца, Арсена Нимаева."

Городские сумасшедшие

   Всегда говорили: городские сумасшедшие. Коротко и ясно. А сейчас, наверное, так нельзя. Самим-то сумасшедшим всё равно, кто и что вокруг них говорит. Но вдруг кто-нибудь другой возьмёт и обидится. Теперь, наверное, они люди с альтернативным видением реальности. Может быть, и так. Но я буду говорить как привыкла.
   Как правило, городской сумасшедший - фигура заметная, потому что он один такой не такой. Его речи, его поступки глубоко индивидуальны и непосредственны, исполнены самого главного смысла. Он говорит как в душу смотрит: "Николку маленькие дети обижают. Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича."
   Так думала и я тоже. Пушкину верила. Потом по-другому стало. Когда я училась в последних классах и на первых курсах, альтернативная реальность заняла ведущие позиции везде, где только можно. Уверенно преобладая, она породила огромное количество воинов и борцов за свою правду.

Заклинатели девяностых

Дивы девяностых

   Надо признать: интернет умеет рассмешить как следует. Вот что прочитала недавно: "Девяностые дали нам божественную музыку."
   Куда уж божественнее. "Жёлтые тюльпа-аны, о-у-о, вестники разлуки цвета запоздалой утренней звезды, утренней звезды..."
   Нет, здесь другое. Огромный ураган, направленный волшебницей Гингемой на весь род людской. Лэма, сэма, пэма. Не бессмысленный набор звуков, но заклинание. И это работало.
   Я училась в школе, когда вдруг стала невероятно популярной группа "Любэ". Всё началось с песни под названием "Атас!"
   "Атас!" - заходился в неистовом крике солист Николай Расторгуев. Снова и снова. Всё громче и громче. Сам он был одет в гимнастёрку (простота, аскеза, мужественность), а его соратники в это время в глубине сцены изображали совмещённый с песней спортивный зал. То гантелю принесут, то ещё что-нибудь из этой серии. И качают между куплетами мускулы, и майки их черны. И гитара тут же. Ата-ата-атас!
   Ни один школьный вечер, ни одна дискотека без этого не обходилась. И все дружно подхватывали воровайкино словечко. И никак нельзя было выкинуть его из песни. А все остальные слова были ещё хуже. Но никто не задумывался. Это был ураган.