Уж...

   В детстве красное солнце на закате означало, что завтра будет ненастный день. А не хотелось бы в такой момент - ни серого, ни хлюпанья, ни одеваться в кофту с длинными рукавами. Не хотелось сто лет жить в дожде.
   Другое дело - после: ходить в сандалиях по плотному золотому песку; собирать драгоценные белые камни, которые таинственно и первобытно высекают друг из друга искры в темноте; дышать мокрыми розами шиповника; замечать, как непросохшая грязь похожа в нетронутом виде на тёмный плавленый сыр, а в тронутый вид её приводить не хочется - жалко. Хочется стоять и постепенно приходить в себя, приходить в новый мир, думать только о важных вещах.
   В тот тихий и тёплый вечер, когда садилось солнце, никогда не верилось, что завтра будет ненастье. Может быть, затяжное. Но примета не подводила никогда. Это чёрному коту, перебежавшему дорогу, не было веры, и споткнувшейся левой ноге, и горящим ушам, и внезапно открывшейся безудержной икоте. (Я-то знаю точно, что никто сейчас про меня не вспоминает, поздно уже про меня вспоминать в одиннадцать часов вечера.)
   Но красное солнце, садившееся в тучу, было неумолимо, и закон природы был равнодушен к нашим богатым внутренним мирам. И был дождь.
   Много, очень много дождей пролилось с той поры, но закаты пламенеют всё так же ярко. И вторая половина лета, по-другому неумолимому закону, проходит быстрее первой. Особенно когда замечаешь вдруг, что вечера стали темнее и тише. А в небе, по-прежнему высоком и ярко-синем, раскинулось огромное перистое облако, действительно похожее на перо огромной птицы, которое вот-вот возьмёт в свою лёгкую руку огромный Пушкин, чтобы написать гениально, беспристрастно и очень глубокомысленно: "Уж..."
   Уж небо осенью дышало... Это примета верная. Это вам не чёрные коты и не горящие уши. Но хотя бы один вспоминающий про нас обязательно должен существовать в этом закатном мире.

Грибные дожди

   Пока нас не было, трава в парке выросла быстро, как чужие дети. И кажется, что конь, который дремлет в ожидании очередного седока, рядом с аттракционом "Меткий стрелок", рядом с продавцом воздушных шаров и китайских игрушек - тоже не конь, а бывший пони, подкреплённый как следует свежим воздухом, витамином D и всеми сезонными фруктами. Вот и чёлкой уже зарос по самые передние зубы, и новые подковы на два размера больше так и горят на его копытах...
   Пока нас не было, магазинная полка, на которой лежат любимые Игоряном мини-сушки, сделанные без консервантов на Останкинском заводе бараночных изделий, стала как будто немного пониже. Раньше Игорян подпрыгивал и тянулся изо всех сил, и звал на помощь, а теперь достал бараночные изделия сам, как будто так было всегда.
   Пока мы гуляли, случилось сразу три дождя, и все грибные. Первый был самый внезапный.  При полном солнечном свете полетели с неба увесистые тёплые капли - такие подберёзовые, такие подосиновые и белые, такие мухоморные, что все до единой грибницы под землёй задрожали в нетерпении и, толкая друг друга, устремились на земную поверхность. И, прикрывшись листиками, замерли, как статуи, в ожидании своего любителя и ценителя.
   Так вздрогнули и затрепетали грибницы в далёких лесах, что даже здесь, посреди городского парка, отчаянно запахло грибами.

Все фонтаны

   Небольшой промежуток лета, когда работают все фонтаны до единого - даже в будний день.
Самый большой из них равномерно взлетает и опадает на площади перед главной библиотекой, где в студенческие дни мы проводили большую часть жизни, а во время сессии - и всю жизнь. Как в кино - обкладывали себя со всех сторон умными книгами и конспектировали в толстых тетрадях умные мысли до тех пор, пока не начнёт отваливаться рука. В огромном читальном зале №3 стояли тишина и шорох.
   В отдел редкой книги первокурсников тогда не пускали. Наверное, боялись, что мы будем загибать редкие уголки, листать редкие страницы наслюнявленными пальцами и подчёркивать редкие строчки шариковыми чернилами. Но мы туда всё равно проникали, и ничего не загибали, а неистово конспектировали редкие мысли - до тех пор, пока не отсохнет рука.
   Когда рука отсыхала совсем, выходили в коридор, смотрели сквозь огромные стеклянные окна на вечерний город с площадью перед нашим книжным храмом. Городская легенда гласила, что однажды на ту площадь сел настоящий самолёт. Давно. Нас тогда ещё не было.
   Теперь на той площади фонтан, а здание библиотеки - при нас огромное и величественное - совсем потерялось на фоне новостроек. Но по-прежнему ведут долгие академические ступени к дверям, которые больше не открываются у меня на глазах. Библиотека стоит молчаливая и таинственная, как главный персонаж книги Умберто Эко "Имя розы". И что происходит там, внутри, не ясно ни простому смертному первокурснику, ни бессмертному члену-корреспонденту Академии наук. И кажется, что уже никто и никогда не загнёт на память редкие уголки. Это убило то.

Терапевтический зверь

   Знать бы, откуда в подлунном мире берутся сны... Такие превосходные и странные сюжеты не в состоянии придумать моя бодрствующая голова, поэтому спасибо ночи. Когда я сплю, мне очень редко бывает скучно. Например, если нужно написать во сне научный доклад на тему "Жираф - птица средней полосы Сибири".
   Всё самое абсурдное и смешное я стараюсь за собой записывать, и если бы существовало бюро, принимающее такие записи, то я вполне могла бы претендовать на роль городской подсознательной.
 - Почему жираф? - спрашивает моя дочь, оправившись от самого первого смеха.
   Я часто рассказываю ей свои сны, и она тоже хотела бы смотреть такие, но пока я лидирую безоговорочно. И я не знаю, почему жираф. Может, он и был птицей в те времена, когда все сны на земле были явью? А у Сибири была средняя полоса.
   Терапевтический сон, весёлый. А жираф - терапевтический зверь. Даже тем, у кого в списке любимых поэтов никогда не было Николая Гумилёва, обязательно нравится стихотворение про жирафа - неторопливое, как бег этого необыкновенного создания, и чуткое, как его замаскированная от дурного глаза поверхность, похожая на тайную блинную изнанку.
   Это стихотворение просто не может не нравиться.
                          Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд
                          И руки особенно тонки, колени обняв.
                          Послушай: далёко, далёко, на озере Чад
                          Изысканный бродит жираф.

                          Ему грациозная стройность и нега дана,
                          И шкуру его украшает волшебный узор,
                          С которым равняться осмелится только луна,
                          Дробясь и качаясь на влаге широких озер.

                          Вдали он подобен цветным парусам корабля,
                          И бег его плавен, как радостный птичий полет.
                          Я знаю, что много чудесного видит земля,
                          Когда на закате он прячется в мраморный грот.

                          Я знаю весёлые сказки таинственных стран
                          Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,
                          Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман,
                          Ты верить не хочешь во что-нибудь кроме дождя.

                          И как я тебе расскажу про тропический сад,
                          Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав.
                          Ты плачешь? Послушай... далёко, на озере Чад
                          Изысканный бродит жираф.

Болит да не больно

   В детстве, когда я слышала сочетание "малиновый звон", то так себе и представляла: раскачивается где-то между небом и землёй тяжёлый колокол, и звук льётся из него густой, ароматный, различимый не только ухом, но и глазом - малиновый.
   А потом была передача "Будильник", в которой Сергей Образцов рассказывал про свою коллекцию кукол, и это было довольно скучно, но я всё равно смотрела. Я думала и надеялась, что это не навсегда, не на весь час эфирного времени, что ещё будет весело. Но оказалось, что это навсегда.
  Были в той передаче, кроме кукол, очень красивые колокольчики, и я крепко запомнила, что рассказал про них Сергей Образцов: самые лучшие и чистые звуком колокола отливали в городе, который назывался Малин - отсюда и звон их был малиновый.
   Очень хорошее, очень вкусное название, и в городе таком хотелось жить. Слушать малиновые колокола и есть малину, которую каждый добрый житель выращивает там в своём саду - столько, что хватает всем медведям, всем зимним простуженным и всем летним любителям, и всем Ёжикам, несущим сквозь туман с одинокой Лошадью внутри, узелок лучшего в мире варенья, просвечивающего сквозь стекло прозрачной плотностью и маленьким золотом косточек, которые и проглотить не страшно.
   Этой ягоде единственной был назначен собственный цвет - малиновый. Про неё пели привязчивые эстрадные песни, сколоченные из набора немногих слов. Но они не оставляли в душе той невыносимой тоски, которую принесли однажды в наш второй класс на урок пения студентки-практикантки из музыкального училища. По их команде мы тянули заунывно, раз за разом, песню про другую русскую народную ягоду. И не было конца той песне и тем урокам:
                                     Ходила младёшенька по борочку-у,
                                     Брала, брала ягодку земляничку-у.
                                     Брала, брала ягодку земляничку-у,
                                     Наколола ноженьку на былинку-у.

После книги

   Первый раз мы прочитали историю про путешествие туда и обратно мистера Бильбо Бэггинса, когда Игоряну было четыре года. Он сам попросил - из-за дракона на обложке. Слушал внимательно и ждал продолжения, а когда дело дошло до самое решительной, финальной битвы, я всем своим голосом постаралась передать драматический момент.
   "Их чёрно-багровых знамён было не сосчитать, гоблины неслись беспорядочным и буйным потоком."
   Проза у Толкина ритмическая, плотная и очень завораживающая. Игорян привалился головой к моему плечу и притих, затаил дыхание, без обычных своих вопросов после каждого предложения. Вот до чего доводит сила истинно художественного слова и страстное моё выразительное чтение!
   "Бильбо обернулся на свет, и у него вырвался громкий возглас, сердце часто забилось - на фоне светлой полосы он увидел тёмные летящие тени.
 - Орлы! Орлы! - закричал он. - Приближаются орлы!"
   Тут я сделала паузу, чтобы дать Игоряну возможность как следует обрадоваться; ура! наша победа! И обнаружила, что Игорян очень крепко и очень сладко спит в положении сидя. Проза у Толкина ритмическая, плотная и завораживающая, а слово истинно художественное.
   Потом всё-таки узнали, чем дело закончилось, и возвращались к истории мистера Бэггинса неоднократно. Игорян подрос и повзрослел, он больше не засыпает на самом интересном и решительном месте. Теперь он просит после книги смотреть фильм. И я согласилась. Что я наделала!

Вид на балкон

   Прямо с утра здесь можно выйти на балкон. Вот мы и в доме, и на улице; и одеты, и раздеты; и с подарком и без подарка - потому что этим травяным, цветочным, горным, небесным и озёрным воздухом впрок не надышишься и с собой не увезёшь. Хорошо, что можно выйти прямо в этот воздух на уровне пятого этажа и, неудобно устроившись в утренней тени, читать книгу про хоббита.
   Слева тем временем уже вовсю развешивают бельё, и оно вырывается из трудящихся рук так реалистично, как будто бельём управляет не ветер, а сам Корней Иванович Чуковский - велит убегать простыне и брюкам, и большим клетчатым "семейным" трусам. А он, дедушка Корней, будет ждать всю компанию в условленном месте.
   Но руки ловки, а прищепки являются гениальным изобретением человечества, и скоро бельё висит в три ряда, плача с высоты рукавами и штанинами прямо в клумбу у подъезда.
   Справа кто-то жарит, судя по аромату, пышные и нежные оладьи. Такой сногсшибательный струится справа аромат, что никакая сковорода не выдержит такого пылу и такого жару - сбежит туда, где в условленном месте так и не дождался простыни со штанами дедушка Корней Иванович. И чайник с собой уведёт, и три блюдца дзинь-ля-ля. Чтобы сказка непременно случилась - если не одна, так другая.
   Снизу курят, перебивая все оладьи мира. А ещё более снизу ругаются прямо с утра, всё время возвращаясь в исходное положение. Женщина что-то говорит негромко и монотонно, а мужчина кричит истерично и неистово - чтобы весь двор не сомневался, кто тут есть самый главный альфа-самец. Он кричит про то, как погублена вся его молодая жизнь, а потом хлопает дверью так, что дым сигареты, которая выше, замирает на лету сизым облаком, бельё слева перестаёт плакать, а оладьи справа разом сдуваются от испуга. Дом немного трясётся и подпрыгивает от дверного удара, но всё-таки не разваливается и на этот раз.
Где наше место во всей этой картине мира?