Зима. Зима. Зима

   А ведь мы счастливые. Так подумала я, провалившись ровно по колено в очень белый загородный снег. А если бы дальше пошла, то провалилась бы по пояс. А потом и по уши - в сплошное, плотное счастье.

   У нас снег! И сколько хочешь, до самого горизонта. У нас не бывает без снега. У нас как в песне: в городе тепло и сыро; нелепая сибирская оттепель, приземистая, грузная, грязная. А за городом именно зима, зима, зима. Первую зачёркиваем - уже почти прошла...

   В последний день первой зимы провалимся по колено в белый снег без границ. А ещё лучше ляжем на него - лицом прямо в небо, уже слегка прихваченное первым вечером последнего дня. И ровно три белых облака, как три белых коня, как в песне, уносят. Куда-то опять уносят. В даль, про которую ещё не написано ни куплета...

Сделаем круг!

   Пили глинтвейн. Ели большие бледные дольки плода помело (он же помпельмус). Цитрусовое всех размеров и наименований требует охватить в декабре человеческий организм.

   Смотрели с подругой детства, отрочества, юности и зрелости из окна её квартиры на каток во дворе, по которому со скоростью и силой пушечного ядра летала местная мужская хоккейная команда.

   Аппетитно, на весь двор, щёлкала о клюшки шайба. Настойчиво тренировалась команда. А мы упорно продолжали выглядывать в окно: так хотелось тоже поскорее завязать коньки и сделать  наконец-то круг, пока снова, за теоретическими планами и разговорами, не прошла зима.

   Но вот и команда утомилась, каток опустел. Вышли на лёд энтузиасты и любители: подтянутая семейная пара средних лет, бабушка с внучкой... Наш черёд. Пора!

   Светящиеся всеми окнами во тьме длинные дома обступили двор. Чем не дежа вю? И мы всё те же. Только тогда учились в четвёртом и пятом классе, и на катке проходила жизнь - бесконечная, как декабрь, январь и февраль. Незабываемая, как зимние каникулы. Весь квартал школьного возраста собирался на свет наших прожекторов, не пустовал ни один квадратный сантиметр льда. Все желающие размещались так свободно, будто каток в нашем дворе был резиновый.

   Делали мы на льду зигзаги, делали вращения, и езду задом наперёд, и эффектно тормозили зубцами. Тут же, у бортика с обязательно выломанной одной дощечкой, происходили вернейшие девичьи гадания: кто из мальчишек у кого похитил синие пластмассовые чехлы - заметим; кто кому перерезает дорогу, не даёт спокойно вращаться. А когда все чинно едут паровозиком, вклинивается с размаху между кем и кем? Уйди, не мешай!

   Но никто не уйдёт, и будет мешать. До самого настоящего вечера, когда пальцы в белых фигурных ботинках, хоть и надетых на шерстяные носки, начинают ныть от холода.

   Сделаем ещё круг - и по домам. Так постепенно пустел каток. В свете неугасимого прожектора толклись миллионы снежинок. Окна нашей квартиры не выходили во двор, поэтому я никогда не видела каток таинственно и полностью пустым. Такого катка, на котором нет меня.

   Освобождённые от твёрдых ботинок ноги потом ещё некоторое время помнили скольжение и кружение. Помнили руки заслуженную, много раз перемотанную синей изолентой клюшку, и как мчит меня куда-то с ветерком, уцепившись за другой клюшечный конец, рыцарь в коньках с облупленными носами. Ай, не надо так быстро! И он тут же включает максимальную скорость...

   Ну что ж, пора!

Мы ступили со снега на лёд, как будто перешли невидимую границу. Ласточкой? Ладно, будем считать, что это была ласточка. А задом наперёд? Вращение на ум пошло.

   И вот ещё один сделали круг. И снег. На катке почему-то всегда идёт снег. Толпятся в свете прожекторов миллионы снежинок. Щедро и надёжно засыпают все сделанные круги. Чтобы никому не пришло в голову считать их количество.

Целая лампа желаний

   Я была уверена, что лава лампа давно разбилась. Лава такого сиреневого, зачарованного цвета, который весь вдруг превратился в скучную глицериновую лужу на полу. Собрали тряпкой всё, что осталось от волшебства. А между тем...

   Между тем в семейном альбоме такой лампы в качестве самых дальних и уважаемых предков приклеены на очень твёрдый картон ёлочные игрушки. И самый первый основатель рода дедушка-шар с нарисованным домиком на боку. Со светящимся в домике окошком, в которое так хотелось заглянуть и увидеть потаённый мир. Как там уже накрыли на стол гору пирогов, а маленький телевизор показывает тоже домик с окошком...

   В тот день, когда дедушка-шар разбился, от него остались только хрупкие вогнутые осколки с зеркальной изнанкой. Сколько в ту изнанку ни смотрись, ничего не увидишь, кроме своего смешного, чрезмерногубого, грушеобразного лица. Потаённое снова ускользнуло.

   Но не исчезло. Неуловимо спряталось в другой шар. В родственную сосульку или шишку. В  двоюродного космонавта, внучатую сову или сводного медведика. Потом от них произойдёт лава лампа. И сиреневая разобьётся.

   Но вдруг ещё одна, зелёная, обнаружится в темноте. Откуда? Разве мы покупали? Что-то я не помню, где и когда.

   А такие лампы и не покупаются. Они сами заводятся, продолжают таинственный род разбитых ёлочных игрушек. Эволюционируют из первого древнего шара в электрических прямостоящих. С круглой наклейкой на боку, которая предупреждает: включённую лава лампу руками не трогать! Не просто так, а техника безопасности. Ведь если бок нечаянно потереть, явится огромный джинн с дымным хвостом вместо ног. "Я - раб лампы! Слушаю и повинуюсь".

   Человек тут и засуетится. Загадает всё, что первое под руку попадётся: хрустальный мост через реку с самоходной машиной, дворец...три: медный, серебряный и золотой; Шамаханскую царицу, весь мир и коньки в придачу, а пирожные с мороженым чтобы сами в рот летели. Сразу как-то трудно сообразить, так пусть хоть дворец. Или мост с машиной. Весь мир...три.

   Вот поэтому и не трогать, когда она горит. Смотреть и смотреть на тихий, ровный и очень мягкий свет. Ещё не разбитый мир, внутри которого происходит таинственное движение. Это клубится всё сбывшееся, которое мы ещё не успели загадать.

Город и монпансье

   Люди-люди, доводилось ли вам когда-нибудь в жизни встречаться с жестяной цилиндрической коробкой, внутри которой глуховато громыхало, а на боку написано было: монпансье? Очень желанной была та коробка.

   Никто не знал, что словом Монпансье звали герцогиню, которая обитала в толще какого-то тома Александра Дюма. Очень любила та герцогиня конфеты. Настолько, что дала своё звучное, долгоиграющее имя маленьким весёлым леденцам, которыми хотелось бренчать в коробке, время от времени доставая очередной - зелёный, красный или самый любимый жёлтый. Или - горстью сразу всех! Люди подтвердят.

   И герцогиня Монпансье так делала. Изящная, никогда не иссякающая бонбоньерка хранилась у неё, как водится, за корсажем платья, вместе с толстой пачкой любовных писем от маркиза и виконта. Чтобы всегда под рукой. Герцогиня брала дамскими пальчиками жеманно по конфетке. А когда никто не видит, можно и горстью, как вкуснее. И совершенно размывается граница между конфетой и человеком.

   Как жизнь, проживался тот вкус. И тот цвет. В самые тёмные, уютные вечера года разноцветными весёлыми леденцами казались светящиеся окна домов. Особенно где-нибудь во дворе старых, малоэтажных. Остановиться на несколько минут. В мелкий снег, который сыплется без остановки много часов подряд, и потому все окна-леденцы как будто за матовой, сахарной пеленой. И то с очень красными шторами, и мерцающее с новогодней гирляндой, и с длинными живыми растениями на подоконнике, и с невозмутимым зверем-котом, и с оранжевым абажуром, и со звуками настоящего фортепиано...

   Маленьким становится большой город в такие вечера. Как будто весь уместился в коробку с монпансье за корсажем герцогини. Между пылким письмом виконта и страстным - маркиза. Которым вскружила голову коварная, любя в целом мире одни лишь конфеты.

Наедине с яблоком

   "Чудное мгновение! Радость жизни! Утренняя тишина. Вокруг ни души. И я наедине с печёнкой!"

   К семи годам я примерно сто раз перечитала любимую сказку про говорящего кота Котькина. Как его ловила всеми способами злая колдунья Цапа-Цопик, в том числе приманивала поутру жаренной в сметане печёнкой.

   Всё было понятно мне в этом эпизоде, кроме слова "наедине". Почему-то в моём уже неплохо начитанном мозгу не оказалось этого простого, общеупотребительного наречия. И мозг стал придумывать сам, стал выкручиваться. А рядом стоящая закопчённая сковорода с печёнкой помогла. Слово "наедине" своим звучанием крепко связалось с понятием "есть", "еда". Ведь Котькин ел? Ещё и с каким аппетитом! Но в то же время какое-то глубинное чутьё подсказывало: нет, здесь не просто еда. Здесь сказано: "Вокруг ни души". Никого. Только кот и печёнка. Удивление, восторг. Что-то очень сокровенное, без свидетелей. И только на один миг.

   Зачем спрашивать у кого-то значение слов, когда я и сама всё так прекрасно знаю? Вот только переучиваться потом трудно. Бывает, что и невозможно. До сих пор слово "наедине" живёт во мне своей особенной, сложной жизнью. Крутится где-то возле еды, не утрачивая при этом связи с сокровенным восторгом.

   Только у Котькина была печёнка, а у меня яблоки. Особо красные, большие, которые теперь зовут замысловатым словом "Делишес", а тогда не звали никак. Это было яблоко по сути. Яблоко всегда из новогоднего подарка. Оно первым бросалось в глаза сквозь прозрачное вещество увесистого целлофанового пакета. Даже весёлый апельсин и трио мандаринов бросалось лишь во вторую очередь.

   Конечно большие, особо красные яблоки бродили по свету и просто так - килограммами, и даже целыми вёдрами. Они прибывали из южных краёв надёжными, крепко сбитыми родственными посылками. Но только в новогоднем подарке, только отдельной личностью приобретало особо красное яблоко магический смысл. С ним оставались наедине, испытывая сокровенный восторг. И только потом - есть.

   Так и несу я в себе с тех пор это сложное, самой придуманное слово. В магазине каждого из семейства "Делишес" беру в руки не наспех, а как значительную, крупную вещь. "Вот ведь, - думают яблоки хрустящим своим умом, спелым своим сердцем, - И совсем они не изменились, те люди. Ждут подарков, хоть и делают вид, что ничего им не нужно, всё у них есть. Но на самом деле, особенно если наедине, очень-очень чего-то ждут..." 

Необъяснимый эффект

   Когда-нибудь учёные найдут объяснение, научно обоснуют этот эффект и защитят диссертации по некоторым его аспектам. Но пока приходится догадываться самим. Почему и как же так получается?

   Ранним утром, когда нужно собраться и пойти, и не пойти нельзя, так мучительно и так невыносимо вставать по будильнику. Взять и вырвать себя из власти трёх Т - тепло, темнота, тишина - действие которых достигает своего максимума к декабрю. Когда весь мир будто для того и создан, чтобы спать. Всей душой и особенно телом испокон веков хотелось в декабре равняться на медведя, но - изволь отбросить одеяло, включить свет и воду. И до выхода из дома каких-то полчаса. И школа за ночь не сгорела, канализацию в ней не прорвало и победитель олимпиады по химии Валера ничего не взорвал...

   Так проходили будни, так проходили классы. В пятом я вместе с лучшей подругой записалась в секцию лёгкой атлетики (невероятно, но что было, то было). Одна из тренировок приходилась на воскресенье, восемь утра. Из последних сил воспитывая волю и характер, мы отбрасывали одеяло в единственный свой выходной день и по тёмным, застывшим улицам, мимо домов, за окнами которых спали все добрые люди, шагали бегать в длину и прыгать в высоту. Ни того, ни другого вовсе нам не хотелось. Нам хотелось спать.

   Но далее про эффект. В ту зимнюю пору иногда выпадали счастливые, повышенно студёные дни, когда школьные уроки отменялись. И тут происходило необъяснимое.

   Ранним утром голос по радио объявлял желанную актировку. Повернуться бы на другой бок, закутаться поуютнее в одеяло и, прежде чем провалиться в подарочное продолжение сна, успеть ещё подумать про ледяной космос, в который не нужно выходить. И совсем напоследок представить дикий, безмолвный лес, и бескрайние поля вокруг, и снега, и вечный сон, сон...

   Не тут-то было. Сон волшебным образом бежал моей постели. Возникали мысли и планы. Вот сейчас закроется дверь за родителями, и целый огромный день можно что-то делать. Всё, что угодно.

   Эффект повторялся на каникулах. Не спалось. Не хотелось. Как будто наступало настоящее моё время. А то, другое, не моё. Его нужно отдать сидящему в колодце бородатому чудищу, как то, чего в своём доме не знаешь. Пусть учёные возьмут на заметку эту гипотезу.

   В своё настоящее время хотелось сделать многое. Оклеивать прозрачной плёнкой и вешать на стену портреты мировых писателей. Жарить вафли в электровафельнице так, как люблю - когда тесто уже оформилось в вафлю, но ещё не зарумянилось и почти белое. И трубочка выходит мягкая, гнущаяся. Напечатать вот таких целое блюдо, а за окном всё ещё тьма. И долго ещё будет. И бесконечно.

   И так повторялось потом не раз. Так повторяется.Жалко спать в своё время. Хочется много сделать, необычного. А делается обычное и мало. Жизнь в основном состоит из простых, обычных вещей. Но иногда требуется очень много настоящего своего времени, чтобы это понять.

Суперлуние

   Бывало, что Луна привлечёт особое внимание. Мало того, что полная, но ещё и вся какая-то крупная. Так возникла она однажды в деревне, когда я вышла во двор подышать вечером и печным дымом. Люблю печной дым. И вот дышу.

   И даже не сразу догадалась, что это громадное такое поднялось над горизонтом. И смотрит в упор, такое оранжевое.

   Вот это Луна! Вот это Она!

Смотрите! Смотрите все!

   И все смотрят. Кто-то быстрее, кто-то дольше, кто-то совсем не может оторваться. И все Луну хвалят, все удивляются: до чего громадная выросла в этом месяце, до чего светит.

   А ведь это явление, и редкое. Луна полная, Луна яркая, Луна очень близкая к Земле - трижды Луна. По-научному - суперлуние.

   Учёные знают, почему несколько раз в году Луна делается супер. Не вдруг, а по расчислению астрономических таблиц, по космическим неукоснительным законам. Но мы-то, простые любители печного дыма, просто стоим и смотрим, чувствуя, как неспокойны наши внутренние моря и океаны. Как две капли воды похожие на моря и океаны любителей печного дыма миллион лет назад.

   Я узнала про суперлуние от своего телефона. Что очередное ожидается пятого декабря. А небо затянуто было прямо с утра особо плотными снеговыми, не то дождевыми тучами. С такими тучами не бывает ни рассвета, ни дня. И дня не было, как полагается в это время года. И где-то там, очень высоко над городом, даром пропадало отличное суперлуние.

   Но в декабре всегда что-то есть. Даже если люди решили, что в декабре давно ничего нет, и никогда не будет.

   К вечеру, совсем по гоголевски, подморозило. А значит, небо прояснело. И среди последних, быстро убегающих туч явилось во всей своей красе такое чрезмерное и яркое луние, что все добрые люди разом приникли к своим окнам, встали столбами на улицах. И если бы хоть одна печная труба оказалась поблизости, из неё непременно поднялась бы ведьма верхом на метле.

   Да может, и без трубы она поднялась? Пока все смотрели суперлуние, как сказку. Ведь не зря декабрь. А в декабре всегда что-то есть. Даже если кажется, что ничего в нём больше не осталось.

По возможности не лукаво

   В самой сердцевине четвёртого тома "Войны и мира" был обнаружен ветхий вложенный лист из клетчатой тетради. Черновик сочинения по литературе. Убористо исписано с обеих сторон, а дело дошло ещё только до семейства Ростовых... Но тут обрыв на полуслове, а так бы хотелось почитать дальше - и про князя Андрея Болконского, и особенно про Безухова Пьера. Тема была о крушении мира, которое переживает каждый из героев романа, и что для них есть мир. Наша учительница не любила по методичкам. 

   Удивительно, но я перечитала кусок своих 15-летних размышлений без чувства неловкости и стыда. Каковое неизменно охватывает при чтении ранних собственных рассказов, повестей и стихов. Особенно невыносим личный дневник, начатый однажды в тринадцать. Содержание которого не знала и не знает ни одна душа в мире, а смущение такое, как будто некая неизвестная душа всё же знает, и в этот именно момент за мной наблюдает. И дело не в топорном слоге и примитивных чаяниях, а в неуклюжем лукавстве. Как будто не для себя и не про себя пишу, а пытаюсь обмануть того, кто наблюдает. Чтобы он не вынес на поля ни единой ошибки и поставил очень высокую красную отметку.

   Например, про тот день. Я помню его очень хорошо. Тоскливый, последний день новогодних каникул, заранее купленный билет в Оперный, куда нужно идти с классом на "Даму с камелиями". А ровно за полчаса до выхода из дома - по телевизору очередная серия фильма "В поисках капитана Гранта". Сейчас его можно смотреть и нон-стопом, и по кругу, и задом наперёд, и эпизодами. И смотрю. Почему-то всегда в новогодние каникулы. И в очередной раз волнуюсь, когда измученных поисковиков Гранта преследует группа людоедов-маори, споро загребая вёслами очень зелёную воду. Музыка! Гений вписал сюда эти барабаны. Сейчас догонят и сразу съедят. И милорда, и всех...

   "Смотрите, там парус!" Что, в такой момент встать, выключить своей рукой телевизор и пойти в оперу? Я помню до сих пор, как оторвался кусок души и остался дома в знак протеста. И я поехала смотреть и слушать высокое с неполной душой. А в дневнике?

   В дневнике - наклеенный во всю ширь билет (партер, ряд 14, место 26), и как добирались автобусом и метро, и что было. И - коротенько - мелким шрифтом сожаление, что вот фильм... Ладно, неважно.

   А было важно. Я не хотела идти в оперу, совсем. А хотела я остаться дома и смотреть серию. И если уж говорить полную правду, то я потом ещё долго не хотела в балет и оперу. Но как же можно Культурному Человеку не посмотреть "Лебединое озеро", не послушать "Евгения Онегина" и целиком "Щелкунчика", а не только вальс цветов?

   И вот так я ходила, пока не перестала, просто и легко. И тот, кто проверяет личные дневники, не снизил мне оценку за поведение. И наступил в жизни момент, когда захотелось наконец прочитать по правде эту очень большую книгу, не пропуская про военные советы и охоту, не примечая карандашом верстовые столбы, которые сгодятся потом на экзамене: разговор на пароме, встреча князя Андрея с дубом, первый бал Наташи, Платон Каратаев, сон Пьера про глобус... Вглядываясь в вечные иллюстрации Шмаринова, в живых до последней чёрточки лошадей с поднятыми ушами, смирно запряжённых в коляску. И всё так видно. И не заканчивается смертью князя Андрея, которой Лев Николаевич тогда, в пятнадцать лет, потряс и ошарашил меня до глубины души.

   И сочинение в страницах лежало хоть и наивное, но не одно вместо другого. Сейчас я бы не могла написать лучше, и добавить нечего. Ведь человек так устроен и задуман, что крушение мира - его неизбежность. И всё-таки он его ищет опять и опять, свой новый мир, в котором очень трудно признаться. Даже если об этом не знает ни одна живая душа. Но ощущение такое, что будто бы знает. По крайней мере то, что на этот раз ты не слукавил.