Новосибирск, детство в СССР, Пушкин, студенты, филологи, путешествие в Крым, школа, литература,праздники, личность, Сибирь, воспоминания

О литературе и жизни - со вкусом

Блог Ирины Васильевой из Новосибирска

суббота, 18 октября 2014 г.

Не лепо ли ны бяшетъ, братие...


Эвелина Васильева. Преподаватель древнерусской литературы
Преподаватель древнерусской литературы
   Курс лекций по древнерусской литературе читал нам Николай Алексеевич Каргаполов. Он был маленький, сухонький, всегда и везде ходил с портфелем. Говорили, что ему 90 лет, что он убеждённый чекист и вообще серый кардинал нашего факультета. Преувеличивали, наверное. То есть насчёт чекиста и кардинала преувеличивали.
   Николай Алексеевич единственный из всех преподавателей вёл учёт посещаемости своих лекций. Он посылал в аудиторию специальную тетрадь, где каждый из присутствующих отмечал себя и заодно всех своих друзей-прогульщиков. С каждым разом прогульщиков становилось всё больше и больше, потому что лекции у Николая Алексеевича были скучные. Его едва видневшаяся из-за кафедры голова монотонно вещала строго по учебнику, изредка делая небольшие лирические отступления: например, о монахах-переписчиках летописей, которые оставляли на полях рукописи замечания о своём душевном и физическом состоянии: "Ой, дремлется..." Вот и нам дремалось на лекциях Николая Алексеевича.
   Между тем в конце семестра нужно было сдавать экзамен. На положительную оценку могли рассчитывать только те, у кого есть читательский дневник. Прочитав очередную повесть, сказание, хождение или житие, следовало записать в разлинованную тетрадь: справа - описание книги (поэтика, новаторство, идейно-нравственное содержание), справа - цитата. Например, "Житие протопопа Аввакума": "Потом послали меня в Сибирь с женой и детьми. Отдали меня в полк к Афанасию Пашкову - людей с ним было 6 сот человек. Привезли в Брацкий острог, в тюрьму кинули, соломки дали."
   Пользоваться дневником на экзамене не разрешалось. Его нужно было показать (свеженький, только этой ночью написанный), и Николай Алексеевич ставил на обложке дату и свою подпись: просмотрено тогда-то и тогда-то. Это чтобы никто не мог передать свой дневник дальше.
   Находились, конечно, отступники, а как же? Наш однокурсник Олег Кротов попытался всучить Николаю Алексеевичу меченый дневник, что-то подтёр там. Но был уличён, пристыжен, изгнан на переэкзаменовку, а напротив его фамилии в бумагах Николая Алексеевича была сделана соответствующая пометка: "Склонен к мошенничеству".
   Моя одногруппница Оля Подколзина тоже нарушила закон. Надумала списать что-то с дневника, положив его на колени. И когда бдительный Николай Алексеевич стал ходить между рядами, Оля-то возьми на дневник и сядь. Авось не заметит. Не тут-то было. Заветная тетрадь была с позором извлечена на свет божий, Оля изгнана на пересдачу, а дневник её заклеймён карающей надписью прямо на обложке: "Изъят у Подколзиной из-под неё."
   Но это ещё не всё. Для успешной сдачи экзамена нужно было непременно выучить наизусть вступление к "Слову о полку Игореве" или же плач Ярославны. Николай Алексеевич показал нам мастер класс. Он встал совершенно прямо, выбросил в аудиторию пучок энергии, а потом протяжно завёл песнь: "Не лепо ли ны бяшеть, братие..." В принципе, можно было учить отрывки в переводе кого угодно, но самые ушлые из нас, глядя на Николая Алексеевича, смекнули: если хочешь пятёрку, нужно выдавать канон.
   Свой читательский дневник я исписала очень густо, на обложку приклеила картинку, вырезанную из детской книжки: вещий Олег на коне; плач Ярославны выучила твёрдо. Ответила всё: и про христианство на Руси, и про образ князя, и про "Повесть временных лет". А про что-то мелкое забыла. "Ну, - говорит Николай Алексеевич, - ставлю вам пятёрку с минусом. Давайте зачётку." А плач Ярославны не спросил. Как потом выяснилось, у единственной из группы.
   Через лето оказалось, что ничего не позади. Мы узнали, что курс лекций по русской литературе 17-18 веков будет читать всё тот же вечный, бесконечный и бессмертный Николай  Алексеевич. Снова он вещал с кафедры, а мы дремали. А ближе к сессии лихорадочно изготавливали новые читательские дневники и учили наизусть, на этот раз Ломоносова или Державина - на выбор.
   Накануне экзамена я приехала на факультет по каким-то делам. Вдруг вижу - прямо по коридору навстречу мне бежит моя подруга и соратница по литературному объединению Иринка. Вид у неё растерянный, лицо бледное, к груди прижимает растрёпанную хрестоматию. "Привет, ты куда?" - кричу я. А Иринка, поравнявшись со мной, выдаёт трагическую фразу: "Херасков попался! Ничего не знаю!" И растворяется в перспективе.
   Это я не ругаюсь и закон не нарушаю. Это правда был такой русский писатель Михаил Матвеевич, ничего не поделаешь. Написал он безразмерную "Россиаду", которую простому смертному ни за что не осилить.
   И я подумала: а не знак ли это? Стала вспоминать: с Антиохом Кантимиром я справилась, и с Василием Кирилловичем Тредьяковским тоже как-то. А вот Херасков...  Очень и очень неважно обстоят у меня дела с Херасковым. Поэтому на следующее утро прямо перед экзаменационной дверью в хрестоматии страницы с "Россиадой" перелистала на всякий случай.
   И вот захожу, беру билет. Честное слово, я не удивилась. Он. А второй вопрос-то совсем пустяковый - что-то про студенческий театр. "Ну, - говорит Николай Алексеевич, выслушав мой ответ, - вы "Россиаду" по хрестоматии читали или полный вариант?" "К сожалению, по хрестоматии, Николай Алексеевич, - максимально сокрушённо отвечаю я. "А как фамилия составителя хрестоматии? - хитро сверкнул очками Николай Алексеевич. "А составитель той хрестоматии, - отвечаю я, гордясь собой, - Макогоненко Георгий Пантелеймонович!"
"В прошлый раз, - торжественно говорит тогда Николай Алексеевич, заглянув в какие-то свои бумаги, - я поставил вам пять с минусом. А теперь ставлю пять без минуса! Давайте зачётку."
   А Державина с Ломоносовым наизусть так и не спросил. Снова единственную из всей группы.
Вот такая мистическая история.
   А ведь он, наверное, был так одинок, Николай Алексеевич Каргаполов. И не с кем было поговорить ему о "Житие Бориса и Глеба", некому почитать вслух звучные ломоносовские ямбы. Что же вы не спросили меня тогда? Я учила. Я так учила, что и теперь совершенно спокойно подсказываю дочке, которая штурмует заданное по литературе - вечное, неизменное, образцовое, до мозга костей классическое:
                                      Науки юношей питают,
                                      Отраду старым подают,
                                      В счастливой жизни украшают,
                                      В несчастный случай берегут;
                                      В домашних трудностях утеха
                                      И в дальних странствах не помеха.
                                      Науки пользуют везде:
                                      Среди народов и в пустыне,
                                      В градском шуму и наедине,
                                      В покое сладки и в труде.

Комментариев нет:

Отправить комментарий