Живущие в холодильнике

   Не тот холодильник, который молчаливо и бесстрастно хранит в своих белых недрах припасы молочного и овощного. Сберегает на средней полке полкастрюли набравшего силу борща. Морозит в нижнем, как погреб, отсеке части курицы, ком малины, рулончики начинённых блинов...

   Ростом он из членов семьи всех выше и в трудную минуту готов подставить плечо, распахнуть объятия, зажечь путеводную лампочку.

   Нет, наш город весной - совсем не тот холодильник. А такой: широкий и коренастый, как гном Гимли. Со снежинкой, стоящей рядом с именем. Когда на него вдруг находит, начинает греметь и трястись в странном, межсезонном припадке. Особенно любит это делать ночью. И не ломается никогда.

   Наш заслуженный холодильник. А мы - бессменные жители его. Сидим, лежим на своих этажах, как на полках. Какой-то неробкий десяток примостился на изнанке дверцы. Все здесь: сливочные, рафинированные, острые, традиционные, проросшие робкими зелёными волосами...

   Эй, весна! Не пора ли размораживать? Складывать в таз толстые пласты льда, наросты снега. Протирать насухо чистой и мягкой тряпкой. Хотя бы раз в год, по инструкции.

   Но наша весна характер от природы имеет неторопливый, созерцательный. Прокрастинация не вызывает у неё чувство вины или стыда. Принимайте такой, какая есть.

   И мы принимаем. Принимаем раскисшие чумазые дороги, в час по чайной ложке оседающие сугробы. Лужи, в которых по самый клюв сидят пары голубей, и снова заморозки по ночам. И - когда уже выдохнули с облегчением - снова снег. Мы принимаем. Мы очень, очень длительного терпения. И не ломаемся никогда.

   Но если вдруг находит, начинаем в ночи трястись и греметь. И тогда весна вскакивает, как заполошная, с постели, где прокрастинировала день за днём. Начинает лихорадочно складывать в таз глыбы льда, наросты снега. Протирает внутри чистой сухой тряпкой, как образцовая хозяйка. А потом ещё делает сразу всё и везде.

   И пусть пока утром с видом на сугроб не верится, что зацветут и у нас одуванчики. Ещё никогда такого не было, чтобы не зацвели.

Биология апреля

   Первого апреля всегда начиналась последняя школьная четверть. Целых два плюса: 1. уже первая и 2. наконец-то последняя. А третий плюс будет днём разлит прямо в воздухе, когда после уроков решительно стянем с натруженных голов опостылевшие шапки.

   Головы растеряются, загалдят разными голосами, а потом встанут на место. Вот они и совершили ещё один полный оборот вокруг Солнца, заодно с другим шаром - покрупнее да поумнее. Мы верили в свои непокрытые головы даже первого апреля, когда нужно не верить.

   Так начиналась последняя четверть. И так хотелось быть в первую смену. Рано выходить в непривычно светлый мир, зачерствевший за ночь до твёрдой корки. Но корка та обманчива. И не случайно в это время года свирепствуют старшеклассники, проверяющие на входе сменную обувь. Мышь мимо них не проскочит, редкая птица не пролетит - схватят за шиворот рослые да крепкие выпускники, скажут без обуви не возвращаться. Потом они пойдут в буфет и съедят все до единого горячие беляши с мясом. Как будто они живут здесь по какому-то другому звонку, а не по тому, который даёт с астрономической точностью для простых смертных техничка Дордонова.

   Кнопка звонка высоко - чтобы даже самый трёхметровый выпускник не дотянулся и не шалил. Жмут на кнопку специальной палкой. Чаще других жмёт техничка Дордонова. Ростом она с первоклассницу, а её дети - мальчик и девочка - нормального среднего школьного роста. Но мы это по биологии ещё не проходили.

   А проходили мы одноклеточных. Внимательно и подробно, как родственников. Проходили гидру и червей. После уютной, разноцветной ботаники всё это довольно прохладно. Но я привыкла и всё ещё уверена, что биология - мой любимый предмет.

   Я верю даже первого апреля, когда нужно не верить. И внутренний голос уже нашёптывает, что эта четверть - последняя.

   И когда на дверях кабинета биологии я прочитаю объявление, приклеенное чьей-то весёлой рукой: "Здесь производится запись в экспедицию для поисков снежного человека", я не побегу записываться. Зачем?

   Я возьму и сегодня же напишу, какой человек тот синеглазый, трёхметрового роста, как наевшийся беляшами свирепый выпускник, с шерстяной ступнёй 89-го размера, с языком, состоящим из одних твёрдых знаков...

   И когда экспедиция его отыщет, всё окажется правдой.

А они не верили. 

Во Пскове

   Правильный, литературный вариант звучит так:

 - Где?

 - В Пскове.

   Но русскому языку непривычно и неловко произносить подряд целых четыре согласных звука. Поэтому "во Пскове" допустимо. Разговорно, но допустимо. Так ведь и хотелось именно поговорить.

   Получится разговор длиной с улицу, по которой прошёл только раза три, а кажется, что последних сто лет только по ней и ходишь. Получится разговор толщиной в каменную стену, фрагменты которой лежат в городе, будто куски большого серого хлеба, объеденного птицами. Наконец, получится разговор, глубиной не уступающий воде, в которой рано или поздно отразится всё.

   И надо же было прийти в кремль именно таким вечером! В погоду такого цвета, как все его башни. В сумерки, на дне которых всегда колышется лёгким осадком тревога: сегодня спать легли спокойно под защитой неприступных стен, а ну как завтра снова набег? И вот уже летят стрелы. Крошатся камни, как четыре подряд согласных звука во рту. Так и просится вклинить между ними О, как обережный круг. Кольцо, которое защитит.

   Присутствие О здесь чувствуется очень близко. В сумерках. В снеге, который снова стал водой и отразил твердыню. Снял зыбкую копию, которая скоро ляжет между страницами земли, как в семейный альбом. Отразил до единой всех птиц, которые кричат в небе. Которые думают с высоты, что кремль - это хлеб. Но не решаются спуститься, пока здесь люди.

К цели и мечте

   Автобус неторопливо приближался к цели и мечте. Проплывали за окном псковские пейзажи, похожие на графику Пушкина. Каждый куст мог обернуться женским профилем или парой ножек, а то и мимолётным курчавым автопортретом. Чёрно зачёркнутые строки. Набело переписанные столбики стихов...

   Развезло по-весеннему, как Пушкин не любил. Редко и резко прорывалось солнце сквозь неплотно задёрнутые тучи. Бросало взгляды на мир, который в такие дни кажется не слишком обитаемым, полным свободных мест. Но вот механический голос водителя буднично объявил: "Пушкинские Горы. Стоянка 10 минут". Для кого-то лишь промежуточная точка маршрута. А для меня...

   Сошли в Пушкинских Горах очень и очень немногие. Кирпичная коробка автостанции подтвердила, на всякий случай, белыми буквами по синему: Пушкинские Горы. Никакого тебе дуба с котом и русалкой, пролетающего в небесах Черномора и бредущей сама-собой ступы. Хлюпало под ногами нелюбезное, курил водитель у отдыхающего автобуса. Всё веданное и виданное много раз.

   А мечта? А цель?

К тому и другому ведут обычно не заповедные тропинки. Шагать приходится по нелюбезному, опасаясь как бы не просочилось оно в обувь не очень-то по сезону.

   И вдруг открылся, выступил из белого дня Святогорский монастырь. Как будто проявился, сделанный из невесомого камня. Как будто выпустили птицу и она не улетела. Здесь...

   Нужно вверх по каменным, грубо и прочно сложенным ступеням. Скоро потечёт по лестнице туда, потечёт обратно непрерывный поток туристов. Будут фотографироваться на фоне. Народная тропа, как и было предсказано, не зарастёт. А сейчас - никого и покой. Вот и скамейка - посидеть, подумать. Послушать оттепелей и птиц.

   Здесь последний и вечный его приют. Рядом скромно лежат дед и бабушка Ганнибалы, родители Сергей Львович и Надежда Осиповна. Простые слова на чёрном, между которыми пролегли 38 его неполных лет.

   Привольный открывался сверху вид. Возрождалась земля для новой жизни, бродили в деревьях соки. Хотелось думать про Пушкина на святогорской ярмарке, весёлого и молодого; в красной подпоясанной рубашке и соломенной шляпе, обдирающего длинными когтями шкорлупу с полудюжины апельсинов. Хотелось апельсинов.

   Купить целую сетку с полудюжиной. Идти дальше через лес, похожий на сон Татьяны. И всё вокруг как сон. Заповедные сумерки. Огромный корпус, в котором не остановился сегодня ночевать ни один путешественник. В первозданной тишине обдирается оранжевая шкорлупа, шипят пузыри шампанского, вздыхает какая-то совсем воздушная мякоть тёплого серого хлеба... 

   Дух Пушкина, приди!

А он никуда и не уходил. Хочется спросить, ведь он всё знает. Да не идут на ум никакие вопросы. Разве что: "А правда, Александр Сергеевич, вы проходили здесь прямо под окнами, подбрасывая трость с тяжёлым набалдашником?"

   Истинная правда. Только на то самое "здесь" уже упала двести раз осенняя листва. Двести раз легли снега. Двести раз разлилась и ушла в землю весенняя вода.

   Но что-то ведь осталось?

 - Вот с этим направлением, - сказала девушка-администратор, протягивая бланк зелёного цвета, - утром пойдёте в столовую на завтрак.

Мысленно я прибавила: к восьми часам, натощак.

   На дверях столовой висело предупреждение: "Завтраки отпускаются только по направлению". Без сомнения, в порядке живой очереди, когда придут людные времена. Когда потянутся автобусы с группами школьников, только что прошедшими "Евгения Онегина". Но сейчас в огромном пустом обеденном зале был накрыт единственный стол, по-древнему просто, как паломникам: нарезанный хлеб, трогательные кубики сливочного масла. Сваренная по каким-то глубинным ГОСТам овсянка, мастерски изжаренная глазунья с волнистыми лепестками колбасы...

   "...и потом обедаю печёным картофелем и грешневой кашей."

Пушкину можно без направления. Его здесь все знают.

Старая Русса

   В сочетании "Старая Русса" оба слова кажутся главными. Оба слова кажутся одним длинным - Стараярусса. Как медленное движение вдоль реки, со стаей снежинок на плече, которые повторяют, как учёные небесные птицы, симметрично-белыми голосами: Стараярусса, Стараярусса...

   В мире снежном и талом вырос зелёный двухэтажный дом. Его приобрёл когда-то для своих летних сезонов Фёдор Михайлович Достоевский. Очень скромный - сказали бы тогда. Но так уж повелось у гениев - всё самое скромное переплавлять в бессмертное.

   Работалось Фёдору Михайловичу в Старой Руссе плодотворно. Окно его кабинета, конечно же, было всегда открыто - на цветение сирени, на полёт шмелей, на птичий гомон, на яблочный аромат и течение реки Перерытницы. Из-под пера Фёдора Михайловича уверенно шли "Братья Карамазовы". Мелким бесом выпрыгивал нехороший Смердяков. Выпрыгивал из телефона его двойник-уведомление: "Обвал цен - как снег на голову. Успевай до..."

   И в тот же миг грузно сползла с соседнего дома и рухнула на тротуар порядочная снежная глыба. Как же здесь ходят люди?

   А люди и не ходили. Улица была пустынна, как в первые мифические времена. Тихо! Идёт написание великого романа всей человеческой литературы.

   На перпендикулярной улице, как в параллельном пространстве, проезжали машины со скоростью двадцать первого века, с криками расходилась по домам начальная школа. 

 - Здравствуйте! - сказала нам протяжным басом маленькая первоклассница.

 - Здравствуйте! - звонким дискантом отчеканил мальчик в оранжевой шапке.

Здесь это ещё сохранилось. А местных жителей зовут: рушанцы.

   Сколько ни броди по Старой Руссе, а собор не минуешь. Обшарпанно-белый, как будто заброшенный. А на самом деле здесь выставка и музей. Большие ступени, тяжёлая резная дверь. Экскурсовод с шалью на плечах проведёт экскурсию - может быть, единственную за весь день. В холодном сводчатом зале с уходящим с небеса потолком и остатками старинных фресок на стенах лежат рукотворные изделия, берестяные грамоты, фрагменты посуды, в которой варили здесь соль. Богатели на соли. Подвергались набегам и ограблениям. Пришли в упадок...

   Новое взошло здесь время, а с ним и много тишины. Как будто гениальный роман ещё не дописан. Или не прочитан. Или прочитан до конца.

Живопись на ветке

   Как будто новгородский день начала марта был листом сырой акварельной бумаги, и деревья получились на нём не чётко, а слегка размыто по краям, близоруко. Толсто, как будто ветви и стволы тщательно обернули мохнатым. Это густо и непринуждённо произрастали на коре лишайники самых весёлых цветов, делая деревья одновременно вечнозелёными, вечножёлтыми, вечнооранжевыми, вечномятными... Сказочными, как в берендеевом царстве. Древнем, как эта земля.

   Так поработала здешняя сырость, болотистая близость. Идеальные условия создала она для странных этих типов - не то водорослей, не то грибов. Уютно и привольно расположились они здесь и там, и ещё вон там. Везде. И одето дерево и раздето - как будто выполняет мудрёное задание своего царя. И трудно отвести глаза от этой живописи, корнями уходящей в такие же замшелые, лишаистые, закутанные в мохнатое времена, из которых росли города и деревья, и поколение за поколением людей.

   Много воды здесь утекло. И ещё одна капля подражала и тоже сорвалась с ветки. Чтобы воды стало ещё больше.

Восходило время

   Из окна сильно запоздавшего автобуса вглядывалась я в новгородскую темноту так, будто бы увижу по правде другое время. Там, за этой темнотой, уважаемому бородатому жителю, который спешит на вече, привезёт вестовой берестяную грамоту от его поголовно грамотной жены. Будет в грамоте начертано писалом, чтобы не забыл на обратном пути ещё купить соли. И пару новых кожаных поршней с модными завязками у лучшего сапожника. И заодно уж тогда браслет с бусами.

   Второпях схватила жена попавший под руку лист бересты, не заметила на обороте выполненное сыном Онфимом упражнение по древнерусскому языку, пришлось заново переписать Онфиму в слезах все двенадцать строчек. Без ошибок учился Онфим. Тоже в кожаных поршнях и с бородой ходил потом на вече. Вёл дружескую и деловую берестяную переписку. Проверяла его жена берестяные уроки сына...

   Но автобус - не машина времени. Проплывала за его окном новейшая история - дома, витрины, непременно "Пятёрочка", внутри которой сверялся новейший бородач со списком в айфоне. Где же отличия? Молчал за сливочно-серой гостиничной шторой тысячелетний город.

   Утром шёл дождь, превращая тротуары в сплошной протяжный каток. Заливало город льдом. Заливало увеличительным стеклом, и в глазах поселялось какое-то особое зрение, ясно предсказывающее издалека, что вон та скульптура будет обязательно Садко. И был Садко.

   Что мост непременно будет носить имя кого-то громкого и древнего. И мост через рек Волхов был Александра Невского. Несметное стадо уток расположилось на том берегу. За тысячу лет утки изменились мало, только забыли древнерусский язык. А новый уже не выучили. И теперь мы друг друга не понимаем.

   Тучные преимущественно ходили по берегу утки; рослые, гладкие ходили за утками селезни. Таятся в ещё не открытом культурном слое утиные предания о том, как процветала здесь когда-то древняя земля. Как растекался мыслею по древу вещий утиный Баян. 

   После дождя взошли над рекой и городом туманы. Восходило в туманах время, густое и кисельное, как берега. Стоял в этом времени бело и прочно монастырь, одна и другая, и многая церковь, стоял во всю свою длину спокойный кремль.

   Огромная кремлёвская трёхцветная кошка и головы не повернула на "кис-кис". Она тоже была в тумане - как в другой, неторопливой уверенной жизни, раз и навсегда записанной на берестяных грамотах отдалёнными буквами и словами.

   Струилась вода, струился камень. Струились люди.

Будут струиться. Ещё через тысячу лет прикладывать ладошки к толстым стенам, поднимать лица к колоколам. Говорить на языке, снова понятном птицам.

Между Луной и Солнцем

   Всё так же стоял Пушкин в своём последнем дворе, но как будто шёл. В распахнутом пальто, в жилете, точь-в-точь похожем на тот, который заштопанный теперь лежит в музейной витрине. Простой чёрный, очень добротный. Если бы не тот вечер, Пушкин мог бы его носить до сих пор. Отличный жилет, Александр Сергеевич!

   Его правая рука похожа на крыло - так бы и полетел сейчас. Но кто-то должен стоять памятником рукотворным в своём последнем дворе.

   Пушкин не встретил здесь ни одного марта своей жизни. Он поселился на Мойке, 12 в сентябре 1836 года, когда уже наползала тьма, с каждым днём раньше и заметнее. Скромная, но приличная квартира в 11 комнат. Сейчас так не снимают. Если долго сидеть за пяльцами или с книгой у окна, можно было увидеть, как мимо по улице проезжает в свой дворец настоящий царь. И сравнить, насколько похож он на свой портрет.

   Пушкин нуждался, и далеко не только в деньгах. Мало кто даже из близких друзей догадывался о том, что сегодня он обедал с Пушкиным. И не вспомнить уже, о чём говорили между живым лимбургским сыром и страсбургским нетленным пирогом. Но точно не о стихах.

   Никогда Пушкин не возвращался сюда в марте. Не сбрасывал в передней шубу на руки подоспевшего дядьки. Не проходил глубже в комнаты к свету и своим - людям, книгам. Не требовал в кабинет мочёных яблок да морошки...

   Не знал, что поселится здесь навечно, в распахнутом пальто. Где-то между заходящим большим Солнцем и бледно проступающей в ясном вечернем небе Луной. С похожим на две белые строки следом реактивного самолёта. Но вот уже растаяли они, и невозможно разобрать отсюда, насколько удачная была там рифма.

Дворы и птицы

   Дворы обычно все закрыты, но иногда попадаются и открытые. Так приговаривала моя питерская подруга, проверяя на ходу встречные железные калитки, за каждой из которых уходила вглубь, как сумрачная нора, фирменная местная подворотня. Они вели в другой, квадратный и замкнутый тихий мир, как правило, ровного жёлтого цвета. Пройти из этого мира можно ещё глубже - в мир второй, и даже третий. И там уже будет тупик - высокая стена с единственным, произвольно расположенным окном. Всегда интересно, куда это окно прорублено. Неужели в комнату, где просто смотрят телевизор?

   Да, непременно будет такой тупик. И когда, наконец, одна из калиток тяжело отворилась, я вошла не без опаски. Вдруг захлопнется навсегда, и мы останемся здесь века на три? И не войти невозможно. Манит ведь тот мир. И второй манит, и третий.

   И был первый двор жёлт. Густо наполнен птицами. По-весеннему подвывающей массой голубей и крупной пронзительной белоголовой чайкой. Опираясь длинными надёжными лапами о карниз, чайка требовательно, как очень высоко превосходительство, смотрела в окно. От окна соседнего тянули шеи низшие чинами голуби, караулили снизу, сверху и сбоку. Ждали: сейчас явится знакомая рука и даст дополнительное питание. Явится лицо, которое передаёт из уст в уста всё окрестное птичье население.

   И был второй двор розов. Перламутрово подсвечен вечерним солнцем. С тонко нарисованными на небе и стене древесными ветвями. С высоким рядом окон, в которые солнце не заглядывает никогда в жизни. Неужели и там триста лет подряд смотрят телевизор простые, бессолнечные люди?

   И был тупик. Красовались на бледной розовой стене целых два произвольных окна и одно совсем маленькое, плотно заложенное кирпичом. Кто-то прорубил, а потом передумал. А за глухой стеной по правую руку, украшенной сверху балюстрадой, возвышалась ещё одна, не менее глухая...

   Железная тяжёлая калитка не захлопнулась, выпустила на белый свет, набережную кое-как застывшей реки Мойки. Похожие издалека на брейгелевских человечков люди беспечно и очень больно для глаз гуляли по этому неверному льду. Да пролетела мимо чайка рассказать другой чайке, что знакомая щедрая рука уже раздаёт пищу. Но можно не толкаться на на земле, ни в небе, ни на узком карнизе между. Потому что ещё не бывало так, чтобы кому-то не хватило.

Блуждающий Нос

   Каждый раз, будучи в Петербурге, я думала, и даже очень твёрдо ставила себе: посетить Нос майора Ковалёва. И всегда на пути к Носу возникали не то чтобы очень уважительные, но какие-то неодолимые препятствия. Словно кто-то всё время разворачивал ноги в другую сторону или мимо, и вот уже они от усталости сегодня больше никуда не идут. Давайте завтра. А завтра опять какие-нибудь маршруты вокруг да около, и время вышло незаметно - опять без Носа...

   Можно и так жить, но чего-то словно не хватает. Дует не сильный, но постоянный сквознячок: не закрыто, не закрыто. И теперь уже в Петербурге точно нужно закрыть. Первым пунктом посетить Нос. И не свернуть при этом не в ту улицу. Во всяком случае, не больше одного раза. Пусть двух...

   Почему-то здесь это запросто. Дома как будто ускользают, прикидываются. Отражаются сами в себе, как Акакий Акакиевич. Бродят и бормочут, вынашивая в своих недрах Родиона Романовича. Таят за пыльными окнами навеки сроднившегося с диваном Илью Ильича.

   Предание гласит, что мраморный Нос, закреплённый на фасаде дома по Вознесенскому проспекту (а именно здесь жил цирюльник, нашедший в горячем хлебе очень посторонний предмет), однажды был таинственно украден. Или сбежал сам, что более достоверно. Рвался, конечно, на Невский, но был обнаружен через какое-то время в одной из парадных в очень усталом виде. Затем подправлен и водружён на место - теперь покрепче и повыше. Стойте и смотрите друг на друга, сколько влезет.

   Но не таков Нос, чтобы не сделать выкрутасов. В те первые мартовские дни, когда я твёрдо решила его посетить, дом по Вознесенскому проспекту оказался плотно опутан сетями реставрации, закрыт щитами. За ячейками металлической решётки смотрелся Нос майора Ковалёва как профессиональный беглец. И кто знает, не было ли в том умысла? Чтобы в это тревожное время первейшей весны, когда приходят в движение льды и головы; когда сон Ильи Ильича вдруг прерывист, и зябкое привидение Акакия Акакиевича бросается без разбора на каждого, кто в шинели, хоть бы Нос удержать на месте. Спрятать, запереть.

   И тогда уже спокойно есть свой горячий хлеб пополам с ледяным ветром.

Ещё три года зимы

   Зима у нас продолжается ровно сто лет, а потом ещё три года. Сто прошли, осталось три. И эти три бесконечны, три докучны, как сказка про очень белого бычка.

   Рассказать тебе сказку про белого бычка? Расскажи! Ты говоришь расскажи, все говорят расскажи... Рассказать тебе сказку про белого бычка?

   Мы смотрим, как в календаре проходит число, а на улицах дует всё тот же ветер. Ледовитый, как целый океан. Внутри этого ветра три арктических согласных звука, между которыми не поместится ни один вдох. Потому этот вдох лучше затаить, поберечь до других времён.

   Если бы люди были полярными совами, они дружно развернули бы от такого ветра головы на 180 градусов, укрепились на лапах, редко и мудро моргая янтарными глазами.

   Если бы люди были белыми медведями, они слагали бы колыбельные песни про печальную рыбу Солнце и любовались в небе своими большими и малыми отражениями.

   У нас в запасе ещё целых три бесконечных года зимы, чтобы превратиться в сову или медведя. Мы обросли зимой, как мехом и пухом. Привыкли видеть в своём окне только трактор, сгребающий нескончаемый снег. Снова и снова падающий снег.

   Рассказать тебе сказку про белого бычка? Не надо! Ты говоришь не надо, все говорят не надо... Рассказать тебе сказку про белого бычка?

   Надо молчать.

Надо очень много молчать.

   Надо всем взять и молчать. Чтобы кто-то упорный и насмешливый перестал, наконец, рассказывать свою докучную белую сказку.

   А совы с медведями не обидятся, если мы в них так до конца и не превратимся.

Зал вздохов

   Хорошо идти в театр на премьеру, заранее точно зная, что впереди ждёт искусство. Ждёт настоящее. Без опаски, что на сцену выпрыгнет и выскачет своё видение, а я опять ничего не поняла. Хоть аннотация, написанная особым, полном ускользающих смыслов языком, намекала: той самой простоты, безошибочного уверенного штриха, за которым сразу угадывается талант и мастерство, не жди. Но всегда ведь надеешься.

   И совсем другое дело, когда не сомневаешься, когда доверяешь: если актёр - Андрей Яковлев, иди на такую премьеру и не оглядывайся.

   Ещё лучше проникнуть по ценному пригласительному билету на предпремьеру, когда зал наполнен исключительно богемой, а в первых рядах сидит сплошь театральный и телевизионный бомонд нашего большого культурного города. Люди глубоко, широко и разнообразно творческие.

   Спектакль "Мой любимый клоун", по повести Василия Ливанова. Во всех ролях - Андрей Яковлев. В роли Синицына-Птицы, и мамы его, и жены, и тёщи Мальвы Николаевны Баттербардт, и друга-партнёра Романа, и жены Романа Алисы Польди, и соседки-старушки с томиком Бальзака... Во всех. В невидимой, но расслышанной сквозь все миры и пространства роли мальчика Ваньки. В роли стихов и музыки, и напева древним голосом - из тех времён, когда на свете ещё только зарождалась страдающая и беззащитная, как лицо без грима, сильная и преданная своему и своим человеческая душа...

   Именно так и выглядит правда. И все знают, что здесь - правда.

Он был в роли странного старика в зоопарке, который задал ребёнку вопрос: какая птица на Земле самая красивая?

   Лебедь? Нет.

Павлин? Никогда!

   Не попугай же...

"Старик смеется:

— Нет, конечно. — А потом говорит: — Самая красивая на свете птица — белая ворона.

— Почему белая ворона? — спрашиваю.

— А потому, — отвечает старик, — что она исключение. Можно увидеть стаю лебедей, семью павлинов, компанию страусов. Но никто никогда не видел целую стаю белых ворон. Да этого и не может быть. Тогда всё потеряет смысл.

Старик выставил вперед бороду и оглядел нас вызывающе. Но мы не возражали.

— Белой вороной нельзя стать по желанию, — воскликнул старик. — Нужно призвание, талант! Белой вороной нужно родиться. Конечно, любая ворона может вываляться в муке, выпачкаться в мелу, выкраситься белилами. Многие обыкновенные вороны так и делают. Но они не белые — они ряженые. И белую ворону можно очернить, но сделать её черной невозможно. Она белая ворона! Она самая прекрасная птица, потому что ей труднее, чем другим. Она всегда хорошо заметна в любой стае. Поэтому, как правило, становится предметом всяческих охотничьих нападок. Но она гораздо важнее любой вороны в стае. О такой стае говорят: стая, в которой летает белая ворона. По ней одной помнят всю стаю! Но белых ворон обычно недолюбливают.

— За исключительность? — спросил старика папа.

— Нет. За чувство ответственности. Быть исключением из общего правила — это очень, очень ответственно. И белые вороны это понимают.

— А здесь, в зоопарке, есть белая ворона? — спросила я.

Старик рассмеялся и погладил меня по голове. Рука у него была сухая и горячая.

— В жизни таких птиц, кажется, не бывает. Но в искусстве без них не бывает жизни."

   ...Исключительно хорошо были слышны в полной тишине сдержанные, затаённые вздохи справа и слева, и в ряду за спиной. Богемные сомнительные, задумчивые вздохи. Как будто весь зал думал одну на всех мысль. И не знал даже половины ответа.

Ручка вручную

   Хорошо найти время и разобрать свою древнюю, в виде замкнутой на саму себя рыбы, подставку для карандашей. Где вот как раз карандаша-то ни одного и нет, даже самого простого. Но плотно набито другими писчими и бумажными принадлежностями. Блок разноцветных листочков для записей и заметок (подарочный) не кончается уже более двух лет. Или слишком толстый он, или я мало замечаю.

   Также набита рыба-подставка школьным пластмассовым треугольником. Однажды он навёл на мысль, что электронные книги имеют не объём (трёхмерная величина), а только высоту. Осталось прочитать пять сантиметров... Редко, очень редко я вынуждена открывать электронные книги, почти никогда. Электронное чтение вызывает тревогу - как будто я сбежала из какого-то плена и теперь спускаюсь по верёвке, ищу ногами мельчайшие точки опоры в скале или замшелой стене замка. Нужно торопиться, потому что в любой момент может возникнуть погоня. Многие бросятся ловить одного.

   Осталось пять миллиметров... Достигнув дна, хочется отсидеться до темноты в овраге или густом орешнике. А потом идти, стучать в книгу не высокую, а толстую. Просить приюта. Толстая книга обещает не выдавать, зароет в сено, принесёт еды. Покажет погоне неправильное направление, собьёт со следа. Такую книгу век потом не забудешь.

   А вот и разноцветная группа фломастеров. Прореживать их легко и приятно. Всех, кто пишет кое-как - прочь. Самый толстый и розовый, как маршмеллоу, снова окажется стойким и свежим. То, что меньше всего нужно, никогда не заканчивается.

   Так постепенно дойдут руки и до ручек. Здесь разнообразие. Бодрые, быстрые шарики. Томные мягкие гелиевые. И среди всей этой народной массы встретилась одна непростых кровей.  Увесистая, как столбовая дворянка, с кожаным наполовину корпусом, схваченным сбоку такими живыми стежками, что сомнений быть не может: шил вручную мастер, у которого каждая вещь выходит особенной, в единственном экземпляре. На такого мастера нужно учиться 20 лет, а потом ещё всю жизнь.

   Родной стержень исписан очень давно, ещё на каких-то лекциях по русской и зарубежной литературе. Но это легко заменить. Зато как ладно и надёжно легла в руку ручка, сшитая вручную. Окончательно легла. Теперь и мысли пойдут из неё такие же весомые, плотные, как паркетные дощечки. На века мысли пойдут. Только успевай записывать.

   Например, о том, как хорошо найти однажды время и разобрать подставку для карандашей.

Дыбом волоса

   Ученик пятого класса Корнейчуков был ещё далеко не Корней Иванович, но уже написал в собственной героической поэме под названием "Гимназиада":

               И грек вошёл, и все мы встали,

               Как волоса на голове...

   Учитель греческого был страшен - это понятно. До ужаса. От чего ещё могли встать дыбом волоса на гимназической голове?

   Но волоса могли встать и от радостного удивления. В праздничный день, полный воздушных шаров. Идеальны были продолговатые - на манер кабачка, надутые со старательным выпучиванием глаз, с противным каким-то тальком на губах и вкусом натуральной резины. Если таким шаром как следует натереть голову, случится волшебство: шар приклеится к стене и не упадёт, волоса же поднимутся лёгким лесом. А чуть слышный при этом треск будет сухим и острым, как слово "электричество".

   Не то электричество, которое "не влезай - убьёт" на табличке с черепом; не два зияющих отверстия в розетке; не молния, от которой нельзя прятаться под одиноко стоящим в чистом поле деревом. Это было электричество безобидное, домашнее. Как только наливались теплом батареи центрального отопления, маленькое электричество выходило из летней спячки и разгуливало по квартире, как представитель тонкого, параллельного мира.

   Снимаешь ли шерстяной свитер, оно тут как тут. И летят в темноте от человека мгновенные искры. Гладишь ли кошку - трещит кошка. Дыбом у кошки волоса, лицо у кошки свирепое. Натирать себя воздушным шариком она не позволит.

   Любое общение с бытовым прибором в это время не обходится без щелчка. И даже домочадец - полностью родной и близкий человек - мог наградить при соприкосновении довольно ощутимым разрядом. Ай!

   Что-то здесь от грозы, что-то - от висящего на стене весёлого шарика. И - совсем уж отдалённо - от входящего в класс грека, от разорванной в мелкие клочки "Гимназиады". От свирепой и мягкой одновременно кошки. Всё вместе.

   Однажды я узнала, что электричество - это поток положительных и отрицательных частиц. Плюс и минус. А в сумме - энергия. Как в жизни.

   То вдруг тепло и светло. А то волоса дыбом.

Люди, между которыми искра или искра.

   

Вечное перо

   Когда-то меня поразило сочетание "вечное перо". Это значит: с золотым наконечником.

А другое вечное лежало в музее под стеклом. С предупреждением: фотографировать запрещено. Перо Пушкина рабочее, подлинное. Изгрызенное поэтом до неузнаваемости, полупрозрачное, как будто истончённое временем.

   Нейдёт строка - и всё тут! Летят на пол скомканные, негодные листы, сплошь перечёркнутые верным огрызком. Анисья, Настасья, прибери. И дай сейчас морошки.

   Уж мы бы сейчас Анисью с Настасьей не упустили, догнали, всё скомканное из рук вырвали. Разгладили всё до последней буквы, до самого летучего женского профиля или ножки. Положили бы рядом с остатком пера.

   Фотографировать запрещено. Артефакты, заряженные пушкинской рукой, как магической силой, наведённых камер терпят. Как и вообще всякой суеты.

   Остатки чернил сохранились на огрызке пера - слова, которые так и остались не написанными. И где-то ходят по свету на красных лапах, живут у бабуси тяжёлые гуси - потомки того самого, без пера которого кое-что в этом мире сложилось по-другому. Без простого и белого его крыла.

 "Пушкин! - неустанно повторяла Наталья Николаевна. - В конце-концов это неприлично. Сегодня же пошли за новыми перьями!"

   "Да-да, непременно, мой ангел, - обещал Пушкин. - Вот только закончу, буквально пару строк..." И грыз, грыз своё вечное перо.

   И уже несли ему морошку.

Мандарины другим манером

   Когда подарен ящик мандаринов, нельзя его поставить на книжную полку - для уюта. Никак не повесить его на стену - для радости души и глаз. Ящиком мандаринов невозможно зачитаться, пропуская все самые лучшие часы для ночного отдыха. Ящик мандаринов хорошо бы съесть, и поскорее. Но пыл уже утрачен, жар потерян. Возьмёшь под настроение плод, максимум - другой. И достаточно. А в ящике как будто осталось ещё больше, чем было. Устают мандарины с каждым днём всё заметнее, выглядят на свои.

   Из них даже сок теперь выйдет вялый. Остаётся выход - варенье! Необычное варенье в необычное, невареньевое время. Так и хочется взять его рецепт из книги Елены Ивановны Молоховец, чтобы получилось непременно с привкусом и ароматом чеховского лета, посреди которого хозяйничает дачная Софья Павловна Книгина, ловко снимая большой ложкой пену с булькающего в латунной сковороде сладкого варева. И разговоры оттуда все - из зелёного мира с самоваром на столе.

 - Так отчего всё-таки умер ваш дядя?

 - Представляете, вместо пятнадцати капель Боткина, как прописал доктор, он принимал шестнадцать...

   Но среди многих тысяч рецептов (строго по разделам) не нашлось и упоминания мандаринов. Может, во времена Елены Ивановны были на них гонения? Что ж, апельсины мандаринам родня. И даже лимоны другим манером. С той лишь поправкой, что жила Елена Ивановна, равно как и Софья Павловна, в мирах мифологических, и каждый их день был равен вечности. А наше время простое, если не сказать: простенькое. Или того похлеще: простейшее. Мы никак не можем "сложить в глубокую тарелку, накрыть такою же тарелкой и положить между двумя пуховыми подушками, на несколько часов, т. е. пока не остынут"; "на третий день уварить до надлежащей густоты"; "поставить на средний огонь, на край плиты, пусть, не переставая, тихонько кипит, как бы тушится в продолжение непременно двух часов; наконец, "мочить их двенадцать дней, переменяя каждый день воду"...

   Ушло всё то, ушло. Сплыло, как вишнёвый сад. Как дядя с шестнадцатью боткинскими каплями. Почитаем же сказку - и в Интернет, где сварят всё на свете за пять минут, да и то лишнее можно пропустить.

   И вот мандарины, тремя партиями, перешли в небольшие стройные банки. Ящик оказался не бездонным. И хорошо теперь было положить утром оранжевый слой на чёрный хлеб - как будто на фундамент, простую человеческую основу на все времена. А сверху - как изящную завитушку - грецкий орех. Как будто получилось хоть что-то сделать другим манером. И даже нашлись для этого непременно два часа и две пуховые подушки.

  

Разговор с кофе

   Люди идут по свету без кофейного, без бежевого стаканчика в руке. Есть среди них такие, чей портрет без стаканчика не полон. Кто без стаканчика и сам как будто наполовину пуст. Только до середины додумывается мысль, и та без знаков препинания.

   Придумана специально на пути таких людей кабинка со взбитой пеной снега на крыше, на каждой из четырёх букв. Круглосуточно можно войти, закрыть дверь и очутиться в маленьком тихом мире с собой. Чем-то напоминающем машину времени. Встаньте в круг. Возьмитесь за поручни. Закройте глаза (не подглядывайте). Переброска завершена.

   Такой же вертикальный маленький мир стоял внутри телефонной будки. Чёрная увесистая трубка ложилась в руку непривычно, как прошлый век, в котором был совсем другой изгиб вещей. Теперь ухо из тёплой, двойной бабушкиной вязки шапки нужно высвободить, и холодную трубку к нему приложить. Как сливочное масло из морозилки на свежайшую горбушку; ничего, сейчас подружатся.

   Ровный, равнодушный гудок пока ничего не означает. Но ведь монета уже в прорези. И накручен с бархатным круговым шелестом номер. И, пока ждёшь, успеешь снова прочесть сверху донизу полный список бесплатных, коротких тревожных номеров, прикрученный к передней стенке очень металлического телефона. На последней, самой таинственной и непонятной 04 (служба газа) должны ответить.

   И ответят. Почему в этот миг внутрь маленького несгораемого телефонного ящика проваливается монета, я не знаю до сих пор. Но я знаю, что говорить нужно только всё самое важное и ценное. Например, где встретимся. И когда. И не забудем...

   Переброска завершена.

Пока ждёшь своего бежевого стакана, успеешь сверху донизу прочесть весь список. На горячем шоколаде или молоке можно осторожно забирать. Выйти с собой со стаканом, пойти по миру. Расслышать первый глоток как желанное "Алло" на том конце провода. И разговор, состоящий только из важных слов, упадёт внутрь, как монета.

У бела моря

   Море, хоть и Обское, а всё равно белое. Особенно бело наше море в глубине зимы, когда уже перестаешь замечать и снег, и холод, и пушистые, под цвет снега, носки на своих собственных ногах. Да и ноги уж заодно - сами пусть пройдут сколько-то шагов по тропам и тропинкам. Сами пусть руки ищут по карманам перчатки, и глубоко зимняя голова рвётся послушать белого шума у белого, хоть и Обского, моря...

   Самое время - в морозный, свободный от утра и до вечера день. Когда небо похоже на большое бледное бельё - простыня, а лучше скатерть. Или - если захочется полной величественности - покрывало.

   А величественности очень хочется. Простого большого мира без слов. Мира, в котором руки несли небо к проруби, полоскали сквозь немые слёзы. И, наконец, повесили во дворе. Так и затвердело оно на морозе, как огромное, первое в мире покрывало. Пока не унесли его в дом, смотри. Смотри сколько влезет.

   Удивительно, как много неба может влезть в человека. Да и белого не меньше. Невозможно остановиться. Ничего. Небо и белое откладываются не в боках, а совсем в другой части человека.

   Зимой человеку открывается хождение по морю. Сразу от берега, которого больше нет, хочется попасть как можно дальше - туда, где не летает редкая птица. Где под толстым слоем снега и льда покоятся многие затопленные деревни, оставленные жителями дома, кое-что из ненужной больше утвари... Не разглядеть сквозь зиму, сквозь много лет это молчаливое царство, только неторопливые задумчивые рыбы ходят там, смотрят вечными, равнодушными глазами. Ходит вещая щука вокруг да около печи, на которой больше никто никогда не поедет по её велению. Смотрят рыбы кругом, видят свои задумчивые тени.

   Далеко, не дойти туда. Особенно в мороз. Потому и повернём по тропе обратно, держа курс на пляжный гриб, странный в этом белом мире.

   По преданию, есть посреди Обского моря остров, населённый блуждающими грибами. Очень может быть, что и этот блуждал, и пришёл по крепкому льду куда глаза глядят, и забыл обратную дорогу, свою грибную долю. Так постепенно и стал пляжным.

   Ведь будут и другие дни. И забьётся здесь волна. Не до хождений по морю станет, успеть бы хоть куда-нибудь да приплыть. И повиснет небо как выстиранное не в зимней белёсой воде, а в яркой летней без слёз. Смотри сколько влезет, пока не унесли его в дом руки, которые несли, полоскали, полоскали среди стрекоз и кувшинок. Среди птиц и рыб. И своего лица, которое в нём отразилось.

Пышечная

   Хорошо, уютно встретить в морозный день на левом берегу города старейшую, легендарную пышечную. Когда она открылась, некоторые дедушки и бабушки были меньше, чем теперь некоторые их внуки. Конечно, пышечную осветили в чёрно-белых местных теленовостях, а вывеска вечером загорелась над ней неоновая. Загорелось в городе сдобное слово.

   Так и пошёл отсчёт. Так и пошли люди. Обязательно пошли школьники после уроков, вырастая с пятикопеечной пышкой в руке от первого до выпускного класса. Пошли граждане и гражданки из лежащих близ, поехали из не очень-то близ лежащих районов. А самые счастливые жили прямо над пышками, прямо над словом - этажом или двумя выше. И дом их стал совсем отличный.

   Не счесть за всё время изжаренных в пышечной пышек, уплывающих вдоль по улице ароматов...

   Течёт снаружи время, спешит время. Текут, спешат люди. Переворачивается с ног на голову мир. А пышечная как поставлена, так и стоит. На легендарной мозаичной стене чаёвничают как ни в чём не бывало красна девица и добрый молодец, дуют в блюдца. Что-то тихо и постоянно происходит на кухне. Восходит легендарное тесто, пополняются пухлые румяные ряды пышек. Их берут горячими - здесь или с собой. Неуловимое витает в воздухе, особый дух места, который вселился в продавца; и она сама будто бы оттуда, из первой чёрно-белой новости.

   Интернет здесь чужероден, поэтому и тормозит. Иначе и быть не может. Пожалуйте наличные. И невозможно махнуть рукой: ладно, не очень-то и хотелось. Очень, очень хотелось. Поэтому идёшь по морозу - искать ближайшие наличные. И возвращаешься. Бережёшь пакет, чтобы не простыл. С собой, домой.

   Аромат будет неистово рваться на свободу всю дорогу. И, наконец, вырвется - сильнейший, несравненный. Надёжный, как ванька-встанька в центре перевёрнутого мира.

Верная примета

   Живём больше не по приметам. Все они сбились, как будто у природы устало сердце, и больше с людьми не стучит в такт.

   Но одна верная всё же осталась. Знаем точно: во второй половине января, хоть ненадолго, а морозы придут настоящие. Те самые, крещенские. 

   Подберутся они таинственно, однажды к вечеру. То ли через Северный объезд, то ли прямо из космоса, который распахнулся во всю свою черноту, с одной очень даже видимой невооружённым, прилично плюсовым глазом, звёздочкой. А уж когда окончательно выйдет из-за крыш, встанет над головой полновесный, ярко очерченный месяц, воздух сделается твёрдым и вдыхать его придётся кусками.

   И весь город, который лежал себе охлаждённый и расслабленный, как курица на подложке, вдруг окажется в морозилке. Замрёт в первой попавшейся позе. 

   А ведь ещё будет крепчать. Будет безмолвное утро. Трижды будет глубокое счастье школьника, который тонет в сладком, никем и ничем не прерванном сне...

   Упоительные дни. Даже там, снаружи, в натянутом до глаз свитере. С ног до головы в мериносе и начёсе. В слезах от белого слепящего солнца.

   Это подлинные дни.  Чистейший мороз, в который ещё не научились добавлять - чтобы стал длительного хранения, подольше не черствел, не образовывал комков, таял во рту, а не в руках... Мороз натуральный. Как пришёл, так и уйдёт. Это пока ещё верная людям примета.

Столетний "Морозко"

   Открытием стал фильм "Морозко" 1924 года. Немой, с титрами. А там, где невозможны слова, актёры возьмут экспрессией. Прекрасны и пронзительные взгляды, и глаз вращение, простёртые в отчаянии руки и горестные броски всем телом. Конвейер подсолнечной шелухи, летящий изо рта старухиной дочки...

   Без сомнения, Александр Артурович Роу хорошо знал и очень имел в виду эту картину, когда ровно через сорок лет создавал свой бессмертный шедевр. Имя прилежной и работящей стариковой дочери - Марфушка, совсем ей не подходящее, безоговорочно отдал сводной сестре-квашне. И тут же заиграла история новыми красками. И вообще - красками! Каким-то особым тёплым светом, по которому сразу опознаются цветные ленты шестидесятых. Для маленького ужаса Роу водрузил на голову Иванушки, когда он ещё дурак, а не царевич, медвежью голову. Для пущего колорита добавил бабу Ягу с избушкой. Белобородого Морозку сделал величаво добрым, но и справедливым всеобщим дедушкой, которому тоже птичку жалко, да что поделаешь? Это всё посох! А закончится пусть всё непременно очень хорошо, нас же дети смотрят. Даже с Марфушкой под ёлкой, которая с аппетитом хрустит сырой луковицей, запивая молоком из расписной бутылки, ничегошеньки конфузного не случится. Подумаешь, прокатилась на поросячьей тройке, от этого никто ещё не умирал. Поделом ей!

   Поколения и поколения детей воспитал Александр Артурович. Веселил, учил, побеждал зло добром. Но в тот, старый и немой вариант, заглядываем с любопытством, как в тысячу лет назад. Нет, дальше. В те времена, когда сказки рождались и были самой жизнью. Как будто не кино, а всё так и было. От того, что так правдивы декорации. Не было нужды сто лет назад создавать в мастерских киностудии крестьянскую бутафорию - сани, тулупы, чугунки, прялку и ухват. Всё своё, натуральное, домашнее. А когда старикова дочь идёт к проруби полоскать бельё, она колотит по нему подлинной колотушкой. И даже через сто лет видно, как до ломоты, по правде закоченели у неё руки. Ведь зима вокруг стоит настоящая, с теми ещё морозами. Ещё не научились художественно раскладывать по плечам искусственный снег, который не тает в помещении. А коня в дровни свободно запряжёт любой человек из массовки, да хоть бы и мальчик лет тринадцати в высокой войлочной шапке и подпоясанном полушубке.

   Это была сказка без добавок, как есть. Старикова дочь вернулась из леса в короне и с полным сундуком приданого. А старухину, за наглость и жадность, Морозко заморозил до смерти. Без возможности оживления. Прямо так и привёз её окоченелую старик в деревню, прямо с белым лицом. А что делать? Из песни слова не выкинешь. Как было, так и рассказываем.

   Впрочем, старуха горевала недолго. С падчерицей помирилась и весело гуляла на её свадьбе. Чёрно-белое, титры... И год всего лишь 1924. Что ни говори, а с Александром Артуровичем как-то поуютнее.

   Но...что-то тянет всматриваться в те лица, которых больше нет. В ту зиму, которая давно прошла, но так похожа на нашу. Грубоватый, непосредственный, наивный мир, с которого однажды всё началось. Незамысловатый и беспристрастный, безжалостно правдивый. В котором замерзают под ёлкой без права оживления. А мы уж потом сами обязательно придумаем, как добро победило.

После бала

   Вот уже несколько дней возле мусорных баков стоит палка-бывшая ёлка, и её андерсеновская судьба читается во всех годичных кольцах.

   Несли, как водится, на плече. Прорывались сквозь времена и пространства, увлекали по пути хороводом: себя маленького, среднего, почти большого (поменьше, чем сейчас)... Помогут украшать, они это помнят. И заслуженный лимон из папье-маше пристроят к месту, и шар в белых узорах как в инее (на вкус - горькие!). Он потом разобьётся. 

   Так украсят. Как будто навсегда. Но через несколько дней вся ёлка заметно опечалится, и падут на пол первые сухие иголки цвета солёного огурца. А когда в обратном порядке пойдут в коробку и шар в инее, и заслуженный лимон, и, наконец, погасшая немая гирлянда - иглы обрушатся колючим печальным ливнем, застрянут и в ковре, и везде. И как-нибудь потом, в июле, явится из-под шкафа, как привидение, притаившаяся одна.

   Чтобы не сорить на лестнице, все ветви спилят, утрамбуют в пакет. А палка стоит у мусорного бака вот уже несколько дней. Как странное напоминание о тех днях, когда ёлки были живыми. И люди не подозревали о том, что загаданное обычно не сбывается; что проведёшь совершенно не так, как встретишь; а если не наденешь платье сказанного цвета, тебе за это ничего не будет. Что время равнодушно, как природа, и даже не подозревает о существовании людей.

   Оно в упор не видит большой город, надёжно и безнадёжно засыпанный непрерывным снегом, морозный туман и пробки. Но мы-то есть! Население, которое спешит по большим и непрерывным делам, не обращая уже внимания на бесконечные ряды огоньков и каскады огней. На светлое всё среди темноты и тьмы.

   И только потом, когда они погаснут, отметим про себя или вслух: !Уже всё? А было красиво. Жаль?"

   Или не жаль? Ведь мы тоже ничего не знаем о времени.

И мглу крещенских вечеров...

   Умнейший человек своего времени А. С. Пушкин без магического мышления никак не мог обойтись. Если дорогу перебегал заяц - тут же приказывал развернуть назад; предсказаниям верил; о белой голове и лошади помнил всегда.

   А всем остальным, не самым умнейшим в самых неумнейших своих временах, как быть? Ответ: читать Пушкина.

   В январе гадаем на "Евгении Онегине" всегда. И как же не перечитать заодно все зимние места?

   Сиянье розовых снегом,

   И мглу крещенских вечеров...

Опять безупречная светлая картина поставлена рядом с безупречной тёмной. А между ними - сочинительный союз, как мосток через ручей. Теперь переходим осторожно, не опираясь на протянутую с той стороны лапу с острыми когтями, сами. Ведь у нас здесь не сон.

   Сиянье розовых снегов хорошо смотреть подальше от города. С облегчением убедиться, что со здешним пространством ничего не случилось. Не перешли на другую грань кубика Рубика деревенские крыши как будто пряничных домиков под слоем свежевыпавшей сахарной глазури. На месте и дым, и заборы, и собачий, звонкий от мороза, лай. А под горой - лес и речка. Розовые пушкинские снега, безупречная светлая картинка. И мягко, и скрипит. И это ещё никто не сделал первого шага, это ещё только смотрим.

   Но так тянет сходить за реку. За реку всегда тянет. На этом берегу - человечьи жилища, на том - лес. А в лесу - следы невиданных зверей.

   Когда живёшь всё время в городе, кажется, что мир наполнен машинами, курьерами, трамваями... Не верится, что где-то ещё ходят по миру звери.

   Но следы-то чьи? Чем глубже в лес, тем отчётливее они и смелее. Самые большие и глубокие мог оставить лось и его семья. Цепочку мелких - лис. Не могли здесь не прыгать и смелые зайцы. Как за грибами, азартно хочется бежать в лес за следами. Сколько же здесь разгуливало самых настоящих диких?

   Кряхтя, валит медведь несносный... Хорошо, что у нас здесь не сон. Все несносные наяву крепко спят у себя в берлогах. Но вот отчётливый проступил на снегу иной, от других отличный след. Кто-то здесь шёл явно псовый, да не пёс. Какой-то очень и очень матёрый и, конечно же, голодный вожак проходил здесь совсем недавно.

   Большими, лосиными шагами, прижав заячьи уши, хочется поскорее прыгать вон из леса, за реку, поближе к человечьему жилью. А сиянье розовых снегов прямо на глазах моментально преображается. Это грядёт мгла.

   Мгла крещенских вечеров. Непроницаемо, на века подогнанные друг к другу звуки родного языка. Беспредельный тёмный мир, в самом центре которого притаился у своего огня маленький человек, незыблемо верящий только слову и зверю. 

   

Голоса снега

   В языке тех народов, для которых снег - значительная часть бытия, а значит, и сознания, существуют десятки слов для его обозначения. Снег такой, снег сякой... А к вечеру, по всем приметам, пойдёт разэтакий. А вчерашний не равен завтрашнему. На спине олешки особый лежит подвид, к лыжам прилип номер тринадцатый. А на чай будем топить тот, что со знаком качества. Это всё очень приблизительный перевод. Не осадки, которые легли надолго и толстым слоем, а космос. Бесконечно повторяющийся сюжет, в который нужно вписать свою неповторимую жизнь.

   "Зимы ещё много осталось", - говорят те народы. Ещё не раз снег всех видов увидим. Всеми словами назовём.

   У нас тоже осталось очень много зимы. Но слов достаточно не имеем. Твердим каждый день: снег. Или: опять! Или просто уже молчим, глядя за окно. Но это всё синонимы. Всё у нас близкое по значению. Снег - да и ладно. Запорошил ли он шапку; дворник ли сгребает в большую кучу своей большой лопатой; катают ли дети шар за шаром, лепят, а после кидают шарик за шариком... И так ясно слышно, как хрустит под ногами ночного прохожего, как далеко разносится по улице очень приятный, точь-в-точь крахмальный звук. Это ломаются кристаллы, разрушаются ледяные связи. Но толстое и тугое человеческое ухо не слышит неповторимые голоса снежинок. Нам это просто скрип. Нам всё - снег да снег кругом.

   И так не хватает слов на краю белой нетронутой целины, где оставила зима на своём языке тайное послание. Снег такой, снег сякой; и в тени прошлогоднего куста травы; и солнечный, и ещё не выпавший. И тот, который когда-нибудь обязательно растает.

   И даже падая всем телом и всей душой в белое и нетронутое, мы слышим только крахмальный, очень приятный скрип. Нам нечего ответить голосам снега.

Шишечное варенье

   Сгорели первые свечи, прошли первые дни. Сейчас в обиходе свечи долгие, убывающие тихо и неторопливо. Но сгорают и они. И первые дни прошли.

   И снова живём как жили. Вот уж взошли к завтраку самые обыкновенные оладьи. Но требовали оладьи отнюдь не повседневности. И такая неповседневность у меня была - хоть маленькая, но целая банка-подарок. Шишечное варенье. А из чего ещё может быть варенье в январе? Когда первые дни уже прошли, но вторые ещё остались. И найдутся для них ещё свечи.

   Варенье из самых что ни на есть сосновых шишек. Висели они в тягучем коричневом сиропе, как планеты в невесомости - ростом как на подбор с некрупную вишню. Очень много планет, целая шишечная астрономия.

   Кто бы мог подумать, что именно так начинаются шишки? С малого. Не падают вдруг прямо в лоб, не лежат на золотистой скользкой хвое, опустошённые птицей или белкой. Шишки, как всё на Земле, начинаются с очень малого. И даже бывают вареньем. С мягким и далёким, но всё же вполне отчётливым хвойным вкусом, похожим на лесное, дремучее, но при этом надёжное, успокоительное "ау". Не волнуйтесь, никто не заблудился.

   Нет, никто не заблудился. Даже если снаружи хвойного нет дома и в помине. Оно теперь не заносится мёрзлое с улицы, не расправляет в тепле пахучие лапы, не колет упруго пальцы. Теперь оно снимается раз в году с антресолей и собирается, как конструктор - удобно, компактно, практично.

   Но зато самое хвойное теперь есть внутри. Густое, как сироп, в котором висят, как планеты в невесомости, шишки в самом своём начале. Даже если первые дни уже прошли.

   Но вторые-то в самом разгаре.

И обязательно будут третьи.