Новосибирск, детство в СССР, Пушкин, студенты, филологи, путешествие в Крым, школа, литература,праздники, личность, Сибирь, воспоминания

О литературе и жизни - со вкусом

Блог Ирины Васильевой из Новосибирска

пятница, 18 октября 2019 г.

Не хватает плезиру

   Сейчас мне вспоминается: то были осенние, вот такие же октябрьские вечера, как теперь. Только моего детства - лет семь или восемь, но никак не более десяти. Мир за окном доверху залит сажей, в ней вязнет и луна, и листопад, который в это время непрерывен, как стук сердца. И крадётся где-то совсем близко осторожный пока ещё снег. А у нас дома только что закончилась программа "Время", и теперь время смотреть фильм.
   Мне нравились тягучие и бесконечные, как осень, исторические, многосерийные (слова "сериал" тогда не знали). Например, "Россия молодая" - пока посмотришь, каникулы наступят. Я уж не говорю про "Михайло Ломоносова", который вовсе без конца и края.
Сейчас мне кажется, что это была осень.
   Я любила исторические фильмы. Не за правдивость и достоверность - их-то как раз в историческом кино быть не может. Я любила за атмосферу, платки да кафтаны, да нежный мех на шубах и шапках, да неуклюжие деревянные ложки. За города, которые преобразили в старые и старинные - толстые стены, маленькие окошки, тяжёлые низкие двери, которые если уж закрываются, то навсегда. За города, которые и преображать нет нужды.
   Я любила эти фильмы за людей. Они были удивительно настоящие - степенные, неторопливые, скромные, но знающие себе цену. Они никогда не ели с жадностью и умели горевать. Я любила слушать, как они разговаривают. Совсем не так, как мы: "Беси уговаривают, толкают: иди, Ваня, в хозява, хватит тебе горе-то мыкать."
Но горе мыкали многие, очень многие. Наверное, беси так и не сумели их уговорить.
   Что я могла понять в тех фильмах? Да почти ничего. Потому и запомнилось немногое: как царь Пётр обнимает и целует корабельного мастера, а потом врывается ночью в помещение и срывает с лежанки на пол перину прямо со спящим на ней человеком, и хватает его, и пинает, и кричит "Вор!", и усом дёргает. Как слушает царь Пётр челобитные, и снова дёргает усом: "Промышленника Змиева томил в сундуке, провертев в крышке, чтоб не задохся, дырья..."
   Ведь можно было не смотреть взрослое, непонятное, бесконечное. Уйти в другую комнату, играть, читать книгу для младшего школьного возраста. Но я не уходила и смотрела.

вторник, 15 октября 2019 г.

Ещё ценнее

   Мы получили ценную, ценнейшую бандероль. С обратным адресом: Москва, от Юлии Юрьевны Коваль. Распечатать не терпелось, но я взяла себя в руки и дождалась, когда придёт Игорян. Ведь это его победа, его подарочный авторский экземпляр.
   Теперь Юрий Коваль будет нам ещё ценнее, а это издание "Чистого Дора" самым любимым.
   Игорян быстро нашёл рассказ "Фиолетовая птица" и свой рисунок - тот самый, который сначала вышел в финал конкурса "Звёзды Ориона", а потом и попал в число призёров, работами которых была проиллюстрирована эта чудесная, очень живая и тёплая книга.

пятница, 11 октября 2019 г.

"В ожидании чуда"

   Каких только фильмов не видела я раньше в своей жизни! Не видела в том числе картину 1975 года "В ожидании чуда". Редкий случай: я посмотрела её от начала и до конца; не так, как  обычно смотрю неизвестное кино - перематывая песни главных героев, мысленно подгоняя сцены и диалоги.
   Фильм совсем наивный. Про то, как четырнадцатилетний Саша доказал теорему Ферма. То есть ему казалось, что доказал. Старый учитель математики настаивал: работу надо показать в Академии наук. В Москву, в Москву! А родители: не о том ты, Саша думаешь; у тебя по географии выходит двойка и по ряду других предметов. Но, понимаете, когда человек математик, думать он может только о математике. А когда он музыкант - только о музыке, и так далее.
   В школе я думала о математике очень мало и примерно так: опять этот тоскливый набор цифр, которые мне никак не даются, ненавижу. В сериале про Михайло Ломоносова поражала сцена, в которой блестящий Леонард Эйлер обсуждает со своим коллегой в парике какую-то задачу и говорит про неё: изящная.
   Вот уж слово, совсем не подходящее к двум глупым трубам в бассейне, к поездам, которые никак не могут встретиться в искомой точке, к тройке за итоговую контрольную от гороно, к учительнице, которую не понимаю, хоть лоб разбей...
   А тут вдруг кино, которого никогда не видела. И в нём старый учитель сам купил билет до Москвы, и отправил мальчика с теоремой в портфеле зимой и ночью, без родительского согласия. Михайло Ломоносов нашего времени.
   Отправил из маленького посёлка в Сибири (естественно, откуда же ещё!). Потом, правда, оказалось, что Сибирь, по мнению создателей фильма, расположена в Челябинской области. Но это деталь несущественная. Главное, что посёлок далеко, очень далеко от Москвы.

вторник, 8 октября 2019 г.

Драгоценные слёзы

   Плащ, куртка, пальто не должны быть осенью жёлтого или ярко-зелёного цвета. Потому что все встречные насекомые будут думать, что это специально для них приготовленный кусочек природы. Слетятся и будут отплясывать как на свадьбе у мухи Цокотухи. Спать насекомые ещё не хотят, зима им в глаза ещё не катит, поэтому бросаются отовсюду. Но особенно почему-то с лиственниц - золотых, мохнатых, не облетевших ещё лиственниц, возле которых я остановилась, чтобы посмотреть на смолу.
   Что я знаю о смоле? Да практически всё. С самого раннего детства пальцы мои были приклеены к кедровым шишкам, и вкус орехов непременно усиливался тягучим смоляным послевкусием - ароматным, горьким, противоангинным. Шишки можно и нужно было всегда. А вот волшебные тонкие пластинки кедровой самодельной жвачки - живицы, которые плавали в банках с водой у базарных старушек, были под запретом. Ну, почему, почему? Ведь это жвачка! Купите! "Да ты всё равно не будешь её жевать, - находили взрослые деликатную причину отказа. - Она горькая."
О, я буду! Купите!..
   Сейчас свободно, в любой аптеке. Изредка я покупаю смоляную жвачку, думая больше о горле, чем об удовольствии. И соглашаюсь запоздало: это не для меня в детстве. Но теперь всё хорошо, теперь-то я всё понимаю.
   В каждом большом лесу я обязательно смотрела на смолу. Воздух был сухой, горячий, очень лёгкий, стволы сухие и бесконечные, а смола именно как слеза. Я в то время ещё не знала стихотворения "Анчар": "И застывает ввечеру густой прозрачною смолою..." Не слышала это проходящее через время и пространство пушкинское У, которое струится теперь по древу всей моей жизни.
   Я не знала, не слышала, но понимала, что смола густая и прозрачная. И больше никакая.

воскресенье, 6 октября 2019 г.

"Монстрология"

   Купила Игоряну я в букинисте, прошу прощения, "Монстрологию". Знаю, что у всех моих читателей есть чувство языка, не хотелось бы его оскорблять и самой оскорбляться, но слова с обложки не выкинешь. Язык - структура живая, изменчивая, чутко реагирующая. Когда-то я морщилась лимонно, услышав,как очередной кулинарный видеоблогер натирает сыр "на мелкую тёрку", а теперь и "Монстрологии" не боюсь. Наверное, я мудрею.
   Если бы я в детстве была мальчиком, я упала бы в восторженный обморок от такой "Монстрологии". У меня бы часто билось сердце и шевелились от любопытства уши под нестрижеными волосами. И на следующий день все бы играли во дворе исключительно в монстров. Все бы хотели быть драконами, кентаврами, а кряжистым циклопом никто бы не хотел, а девчонок дразнили бы гарпиями. И чтобы не подраться, кому быть оборотнем, а кому йети, мы бы считались, как повелось с древнейших времён: "Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана"...
   Но Игорян - это не я в детстве, он и считалок никаких не знает. "Монстрологию" он принял без восторженного трепета, но со спокойным интересом исследователя. Тщательно открывал все конверты, рассматривал карты, шифры, образцы шкур, и особенно пристально - паспорт натуралиста-историка доктора Эрнеста Дрейка, главного монстролога всех времён и народов.
 - Что-то я не могу здесь прочитать, - говорил  Игорян. - Буквы слишком красивые.
И я читала красивые буквы.

вторник, 1 октября 2019 г.

Славное время

   Вдруг замечаешь, что в восемь вечера за окном кромешно темно. А в одиннадцать ещё кромешнее, потому что с улицы исчезли последние люди. Все в этот час сидят поближе к обогревателям, в волнах сухого нездорового тепла. А то и вовсе лежат под всеми своими одеялами, а сверху плед, а сверху ещё бы что-то набросить, и тогда ноги в мягких и толстых белых носках, наконец, согреются, и приснится сон. А как настанет в твоей жизни без пятнадцати семь утра, тогда и будешь думать: встать немедленно и мужественно или позволить себе ещё минут пятнадцать под двумя, под пледом и чем-нибудь ещё. И за окном будет так темно, как будто время остановилось...
   Славное время. Да, славное. Примерно в эти дни, только когда мне было четыре года, я пожалела своего пластмассового крокодила за то, что он такой холодный, и положила его на раскалённый обогреватель - да здравствует милая Африка.
   Крокодил потёк, от крокодила проветривали с таким трудом нагретое помещение. Я плакала честными, а не крокодиловыми слезами, но в то же время познала творчество, таинственный переход души из одного состояния в другое. Ведь всё, о чём я помню, не могло расплавиться без следа.
   Я любила это время за очень серое небо, очень жёлтые листья, очень холодные руки, очень тайные мысли и очень глубокие сны.
   Когда мне было четырнадцать, больше всего в этом времени мне нравились осенние каникулы. Вот сейчас, рано утром, из дома все уйдут в дождливую столетнюю мглу, а я надену третьим слоем одежды папин махровый полосатый халат производства ГДР, подверну рукава.    Я умело испеку в электровафельнице стопку незакрученных домашних вафель - только ими и буду питаться целый день с чаем. И, наконец, сяду с огнём в груди за свой школьный стол, разверну тайную тетрадь со стихами или прозой... Мне было совершенно всё равно, что писать, лишь бы стояли под рукой вафли и дома никого, лишь бы заполнялась плотными строчками очередная страница.

пятница, 27 сентября 2019 г.

Полностью солнечный

   Оказывается, по законам метеорологии, солнечным считается такой день, когда в небе от рассвета до заката нет ничего, кроме солнца. Ни облачка. Я не знала.
   Я не знала, что, например, в Москве солнечных дней в году бывает примерно три. Но кто же в Москве смотрит в небо? Там и кроме неба есть на что посмотреть. Подумаешь, три. Люди вон с двумя живут - и ничего. А то и вовсе с одним.
   У нас тоже с настоящими солнечными днями не то чтобы очень густо, но иногда в одном только сентябре удаётся догнать и перегнать Москву. А четыре дня не хотите?
   Эвелина просит: сфотографируй мне для композиции манекенов из магазина на вашем первом этаже, а я не могу - настолько сама отражаюсь в витринах, совсем как дополнительный манекен. И машины отражаются, и дом напротив, и уже порядком опечаленные желтизной берёзы.
   Такой солнечный день, как будто он специально решил перед дождями выделить всем нам двойную порцию себя. Ударную дозу, чтобы кто-то взял да и забыл по такому случаю, что сентябрь уже на исходе, со всеми вытекающими из него ветрами; что лето на дворе глубоко бабье, а он вышел на улицу в клетчатых шортах и сандалиях, и лицо у него такое, как будто съел он только что пятилепестковую сирень. Это он нашёл, а мы здесь все собрались в куртках.
   Прохлада и солнце, загребаем ногами листву. Тихо кружатся в воздухе обрывки случайных прохожих разговоров...
 - Я ведь так и не ем помидоры! - говорит одна прохожая подруга другой, с такой интонацией, будто украдкой посмотрела на себя в зеркало - тушь нормально, губы ничего? - Мне сорок пять лет, а я так и не ем помидоры! - и захлопнула зеркальце. Ничего, нормально.